Вы читаете книгу «Осенние крепости. Автобиография. Стихи. Проза» онлайн

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Герман Садулаев, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Осенние крепости. Автобиография

Рождение

Я родился 18 февраля 1973 года в селе Шали Шалинского района Чечено-Ингушской АССР, которая входила в РСФСР, которая была главной республикой великого Советского Союза. Было воскресенье. Моя мама успела с утра сходить на рынок. Где-то в полдень у неё начались схватки, и её отвезли в родильный дом Шалинской районной больницы. Там я и появился на свет.

Мне здесь сразу не понравилось. Я не хотел жить. Акушерка хлестала меня ладонью по щекам, приговаривая: ты у меня будешь, ты у меня будешь дышать! Я сдался, закричал от боли и вдохнул воздух этого мира. По пути из утробы мне вывихнули левое нижнее ребро, оно и сейчас несколько выпирает.

Я был четвёртым ребёнком в семье и первым мальчиком. В живых нас осталось трое. Наша старшая сестра, которой успели дать имя Таня, умерла в младенчестве. Там была какая-то тяжёлая история. Вроде того, что папа задерживался в доме культуры, мама его ревновала и бегала в дом культуры с малышкой. Или оставляла её с кем-то. В общем, ребёнок простудился. Маленькая Таня умерла.

Вскоре она получила новое рождение, её снова назвали Таней. Она жила вдали от нас всю свою жизнь, но незадолго до смерти нашего отца она нашла его в пансионате под Сочи и узнала. Она ухаживала за ним, разбитым после инсульта, а когда мы забрали отца из пансионата и отвезли в Шали, Таня поехала вместе с ним. Она была с ним до самого последнего дня, и его последнее дыхание осталось в её руках, нас не было рядом.

Мы с сёстрами долго не понимали, что связывает нашего отца с Таней. Потом сопоставили некоторые даты, обстоятельства и сны и узнали, что это она. Мы сказали об этом Тане, и она согласилась. Хотя, кроме меня, никто не должен был верить в реинкарнацию. Проводив отца, Таня вернулась к себе в Сочи, где она жила странной, неприкаянной жизнью.

УЗИ беременным тогда, наверное, не делали. И пол ребёнка был для родителей сюрпризом. Отец, узнав, что я мальчик, очень обрадовался. Наследник родился! Хотя я до сих пор не понимаю, что я должен был наследовать. Фамилия наша не была аристократической, дворянских титулов у нас не было, не было и состояния. Но люди часто говорят: наследник! Имея в виду ребёнка мужского пола. Хотя наследовать, как правило, нечего. А с наследованием того, что есть, вполне справляются дочери.

После отца остался дом, вернее, половина дома в Шали. Мы жили в длинном коттедже на две семьи. Чтобы упростить процедуру, недвижимость решили оформить на нашу старшую сестру, которая в то время приехала жить в Шали. Я должен был подписать отказ от наследства в её пользу. И я подписал. Хотя помню это тяжёлое чувство – вот, я отказываюсь от наследства своего отца. Я не наследник. Которого он так ждал и которому так радовался. Но я не оправдал.

Род, то есть фамилию, я тоже не продлил. У меня нет наследника, ребёнка мужского пола. У меня две дочери. В общем, я и тут оказался бесполезен.

Когда я родился, папа работал директором совхоза «Джалка». Это был пик его карьеры. Совхоз – огромное хозяйство с полями, фермами, элеватором, комбайнами, грузовиками и прочим. Главное хозяйство села. В нём работали сотни людей, а может, и тысячи. В общем, отец был важным человеком. И водил дружбу с другими важными людьми. Например, его другом был начальник милиции Шалинского района. Празднуя моё рождение, отец и начальник милиции напились и всю ночь, до утра, катались по совхозу и по селу, стреляя в небо из табельного оружия и иногда по фонарям. И им ничего за это не было.

В селе люди спрашивали друг у друга: что случилось? И друг другу отвечали: у директора совхоза родился сын. В общем, все были рады моему появлению на свет. Кроме меня.

Папа

Мой отец родился 4 августа 1938 года в том же селе Шали. Его настоящее имя – Умар-Али (на его надгробии написано по-чеченски «Умар-Али сын Лом-Али», но в паспорте значилось «Умарали», поэтому я Умаралиевич), Борис – его второе имя. У чеченцев, как правило, два имени – настоящее и повседневное, для быта. Почему его второе имя русское – это отдельная история.

Отцом моего отца был чеченец, его звали Лом-Али (но по паспорту просто «Али», поэтому мой отец был Алиевич). А матерью – сунженская казачка Антонина, в девичестве Литвинова. Али работал в советской милиции, где-то в Веденском районе. Там он встретил Антонину, которая работала в советской торговле и была очень красивой, эффектной, высокой девушкой. Они полюбили друг друга, женились, и Али привёз жену в Шали. Али потом работал почему-то в районном отделе народного образования и то ли до, то ли после имел небольшие проблемы с законом (и, кажется, немного отсидел, но это не точно).

Прадедушкой моим был Бети. Это его второе имя. Бети был женат на чеченке. Кажется, у них должны были быть другие дети, но я их не знаю. Фамилия Бети была Магомадов. Он сходил на Первую мировую войну в составе Дикой дивизии и вернулся, щеголяя чуть ли не офицерскими погонами, хотя непонятно, как он мог стать офицером. Говорят, что он сам отрубил ухо своему белому коню, чтобы потом рассказывать, как конь потерял ухо во встречном кавалерийском бою. Про Бети вообще рассказывали очень много смешных историй. К старости он стал известен как знахарь. Лечил народными методами от паралича и бесплодия. Однажды он вылечил человека от паралича, ворвавшись к нему в комнату весь измазанный сажей с воплями «пожар! горим!». Человек вскочил с кровати и выпрыгнул в окно. А женщин он лечил от бесплодия одному ему известным способом, но дети, которые появлялись после успешного лечения, все были похожи на него. В общем, Бети был легендарной личностью.

Али не мог поступить на рабфак с его фамилией, потому что было известно, что Бети Магомадов – царский офицер. И Али сменил фамилию, стал Садулаевым, потому что первое имя Бети (по паспорту) было Садула. Вот почти всё, что я знаю о своих предках со стороны отца. У меня есть, конечно, фамильное древо, выписанное стариками на несколько поколений в прошлое, но имена моих праотцов мне ничего не говорят. Меня, кстати, старики в это древо так и не вписали. Хотя вписали моих двоюродных братьев.

У Али и Антонины родилось трое сыновей. Мой отец был старшим. Вторым был Турпал, третьим Им-Али. Третий сын остался бездетным, а вот у второго родилось два сына, Руслан и Рустам, которых старики и вписали в фамильное древо. Они должны продолжить фамилию Садулаевых и пока справляются, у обоих есть дети мужского пола.

В общем, Али и Антонина и трое их детей жили в Шали, когда началась Великая Отечественная война. Чеченцев в Советскую армию не призывали. Но из добровольцев был сформирован чеченский полк. У этого полка печальная история, его плохо организовали, плохо снабжали. Даже питаться было нечем. Добровольцы питались тем, что присылали родственники. Кто-то сбежал обратно домой, дезертировал. Полк отправили под Сталинград. Там тоже всё пошло не так, как надо, но никакого массового перехода на сторону врага и дезертирства не было, как позже выяснили историки. Проблемы были с плохой организацией и неумелым командованием.

Али в добровольцы не пошёл, оставался с женой и маленькими детьми. Может, Бети пошёл бы, но он был уже старый, ветеран Первой мировой. А в 1944 году было проведено выселение по этническому признаку, операция «Чечевица». Почему операцию назвали «Чечевица»? По созвучию с «чеченцы»? Не знаю. Бети, Али и всем чеченцам было указано собрать немного вещей и отбыть поездами в Казахстан и Сибирь. Антонина могла остаться, потому что была русская, и могла оставить детей.

Говорят, что бабушка хотела уехать с мужем, но тот отговорил её, потому что дети были очень маленькие и могли не пережить дороги. Отцу было 5 лет, его младшим братьям ещё меньше. Али был уверен, что это какая-то ошибка, и уж его-то скоро вернут домой, потому что он был вовсе не гитлеровский коллаборационист, а лояльный советской власти советский служащий. Вообще, сложно было быть гитлеровским коллаборационистом, когда немецкие войска даже не заходили в Чечню. Были какие-то шайки бандитов, которые скрывались в горах и боролись с советской властью. Но в целом чеченский народ не был настроен против Советов, тем более никто не ждал Гитлера. Зачем понадобилось выселять всех чеченцев, да ещё и в 1944 году, когда фронт ушёл далеко от Северного Кавказа, до сих пор никто не понимает, и я не понимаю. Это было решение Сталина, которое сейчас выглядит странно, но в ту эпоху оно было по-своему логичным: целые народы тасовались туда и сюда, перемещались, осваивали новые для себя места. Для чеченцев выселение стало великой трагедией. Операцию «Чечевица» провели 23 февраля, поэтому чеченцы в эту дату отмечают не день армии или мужской праздник (с подарками в виде носков и пены для бритья, как это принято во всей остальной России), а годовщину трагедии. В пути и на новых необжитых местах много чеченцев умерло. Но, сорвав народ с родной земли, советская власть как бы открыла для него новый мир, заставила повзрослеть, выкинула из архаики в модерн. В общем, это сложная тема.

Антонина с детьми осталась жить в своём доме. А соседние дома, оставленные чеченцами, занимали русские. Я не знаю, кто были эти русские, откуда они взялись и куда потом делись. Чечено-Ингушскую автономную область упразднили, на её месте создали Грозненскую область, а село Шали переименовали в Междуречье. Потому что оно находится между реками Джалка и Басс. Хотя я до сих пор подозреваю, что это одна и та же река.

Дети Антонины говорили по-чеченски. Они ведь росли сначала с чеченцами. Но теперь вокруг были одни русские. Однажды мой маленький папа лопотал что-то на чеченском языке, а находившийся рядом русский, вроде бы даже солдат, накричал на него и очень испугал ребёнка. И папа забыл чеченский язык. И потом, когда чеченцы вернулись, так и не выучил его основательно. Им-Али тоже плохо знал чеченский язык. А вот Турпал хорошо говорил по-чеченски. Папу русские стали называть Борисом, Им-Али – Емелей, а Турпала никак не стали переименовывать.

Тем временем чеченцев не возвращали. Даже советских служащих. Они обживались на новых местах, в степях Казахстана и Южной Сибири. Антонина однажды смогла съездить к мужу, чтобы узнать, нельзя ли переехать к нему. Но просто съездила и вернулась. А через время узнала, что Али там нашёл себе новую жену, чеченку. Тогда Антонина тоже вышла замуж, за аварца. Она говорила, что в хозяйстве нужен мужчина. И чтобы было кому защищать детей, её сыновей. У аварца тоже были дети от прошлой жены. Так они стали жить вместе. А вскоре общие дети появились и у аварца с Антониной. Ну и у Али с его новой женой тоже были свои дети.

Поэтому среди моих дядьёв и тёть есть все виды родственных отношений. Есть полнородные братья – мой отец, Турпал и Емеля. Есть единокровные – дети дедушки от другой жены. Есть единоутробные – дети бабушки от другого мужа. Есть сводные – дети нового мужа бабушки от его прошлой жены. А сколько их всего, я не знаю. Всё время всех путаю.

Мой папа вырос среди русских переселенцев. А в 1957 году Чечено-Ингушскую АССР восстановили и чеченцам разрешили вернуться. Отцу было 19 лет. Он плохо помнил своего отца, но очень ждал его возвращения. Он много думал о том, что ему скажет, как они обнимут друг друга. Когда они встретились на вокзале, его отец обошёлся с ним очень холодно. Потом папа понял, что у чеченцев не принято на людях быть нежными с детьми, тем более со взрослыми детьми. Но эту холодность он так ему и не простил.

Папа работал трактористом, ездил поднимать целину, вступил в коммунистическую партию и стал секретарём парткома, выучился в институте заочно на агронома, стал директором совхоза. Потом его перевели в район, главным агрономом. По его работе в совхозе открыли уголовное дело. Сначала вменяли хищение социалистической собственности, потом переквалифицировали на халатность. Отец отсидел полгода под следствием в грозненской тюрьме и был освобождён в зале суда. Из партии его исключили и так и не восстановили, хотя он много раз подавал заявления.

Дело на него было сфабриковано. Отец говорил, что, конечно, будучи директором совхоза, он нарушал закон и брал деньги, в том числе потому, что надо было отдавать наверх, такой был порядок. Но конкретно в том, в чём его обвиняли, он виновен не был. Однажды он отказался сотрудничать с КГБ и прогнал из своего кабинета службиста, который пытался его завербовать. И с тех пор его карьера пошла под откос.

После тюрьмы он смог устроиться на работу агрономом на сахарный завод в Аргуне, потом работал в райагропроме, а последним местом службы был комитет охраны природы. Денег не хватало и отец занимался подсобным хозяйством, мы разводили нутрий. Продавали живьём и забивали на шкуры и мясо. У нас было до ста голов этих несчастных животных. Позже папе часто снился сон, как он убивает нутрий. Надо было держать их вниз головой за толстый хвост и дубинкой бить по черепу. Они кричали. Это были ужасные сны.

Когда Чечня стала независимой, отца отправили в отставку, в основном за его пророссийские настроения. С тех пор он был пенсионером. Прожил в Чечне две войны. Иногда уезжал в Новороссийск к своей старшей дочери, потом возвращался, вместе с мамой. В 2000 году его жена, моя мать, умерла. Через несколько лет отец женился на чеченке в Шали, но прожили вместе они недолго.

После первого инсульта он жил со мной в Петербурге. Я снимал ему квартиру, приходил ухаживать за ним. Он мечтал поехать на море, и мы нашли ему пансионат рядом с Сочи, реклама обещала золотые горы, мы не думали, что это обычный дом престарелых. В реальности всё оказалось не так, как в рекламе. Я до сих пор виню себя в том, что мы отдали отца в дом престарелых. Там отец упал и сломал шейку бедра. После этого старики обычно скоро умирают. Судьба была в том, однако, что там работала Таня, и она стала ухаживать за отцом. Мы забрали отца и отвезли домой, в Шали. Он умер в своём доме, на своей постели. Не в больнице и не в доме престарелых. Незадолго до смерти я с ним ругался по телефону, вернее, ругал его по каким-то дурацким вопросам. А он уже плохо понимал, что происходит вокруг. Этого я себе тоже не прощу и не забуду. Когда он умер, его быстро омыли и похоронили по обычаям нашего вирда – суфийского клана. На поминки я не поехал.

Отец был высокий, но сутулый. В юности он был очень худым. В семейном альбоме есть его фотографии, он в плавках, очень худой и нескладный. Он был худой от недоедания, питались тогда плохо. Он всю жизнь очень любил белый пшеничный хлеб. В детстве он мало ел хлеба, вдосталь был только кукурузный чурек. Потом он наелся, располнел. У отца были правильные черты лица. Он был довольно красивым. Я не пошёл в него лицом, мой нос картошкой и толстые губы такие, как у мужчин в роду моей матери. Но сутулостью да, в отца. И с годами я становлюсь всё больше на него похожим.

У меня были разные отношения с отцом. И сложные тоже. Но я всегда любил его. И до сих пор люблю. Он был и остаётся одним из самых важных людей в моей жизни. Может быть, самым важным. Он много работал, служил своей семье. Жил ради нас. Ради нас он выращивал и забивал нутрий, этих странных зверьков. Бил их дубинкой по черепу. И видел кошмарные сны. Чтобы нам было что есть и во что одеваться. Я такой же, как он. Я и есть он, с тех пор как его не стало.

Отец всегда серьёзно относился к моим занятиям литературой. Когда я увлекался бизнесом, политикой, журналистикой, он просил меня: пиши книги. Не оставляй это. Ему довелось застать меня в роли телеведущего, он очень радовался за меня. Но он не дожил до 2021 года, когда я получил премию «Ясная поляна», самую лучшую литературную премию России. Я думаю, он был бы счастлив.

Тегеран

7 мая 2024 года я должен был лететь в Тегеран. В Иране проводилась книжная выставка, и меня почему-то решили включить в состав российской делегации. Раньше такие приглашения были частыми, я участвовал в книжных выставках в Париже, Нью-Йорке, Хельсинки и даже Алжире, но уже много лет меня никуда не приглашали. На западные выставки Россия, похоже, перестала летать, а на Кубу, в Китай или Индию меня не звали. Заодно я узнал, что моя старая книжка «Я – чеченец!» вышла в Иране в переводе на фарси. Интересно, откуда они взяли рукопись и с кем вели переговоры о правах? После уничтожения издательства «Ультра. Культура» права никуда не передавались, да они всё равно бы вышли по сроку, а со мной никто о переводе на фарси не разговаривал. Ну выпустили и выпустили, слава Аллаху.

Поездку (или правильно говорить полётку? мы ведь полетим на самолётах) организовывали Российский Книжный Союз (РКС) и Ассоциация союзов писателей и издателей России (АСПИР). Меня пригласили по линии АСПИР. Может быть, потому что в АСПИР меня любили – я был членом творческого совета этой организации, лично знаком и в приятельских отношениях с её руководителем Сергеем Шаргуновым и своё пятидесятилетие отмечал в стенах АСПИР, в особняке, известном как «Дом Ростовых» (АСПИР вскоре упразднили). Речь об известном семействе из романа Льва Толстого «Война и мир».

Никакого энтузиазма я по поводу поездки не испытывал.

Мне предстояло проснуться около 3 часов утра, чтобы в 4 часа на такси отправиться в аэропорт. В Пулково я должен был быть в районе 4.40. Мой рейс до Москвы был в 5.50. Мне ещё не сразу купили этот билет. Сначала мне прислали билет только из Москвы в Тегеран. Менеджеры, закупавшие билеты, сказали, что у них «не было информации» о том, что я живу в Санкт-Петербурге. Видимо, они полагают, что все люди, если не доказано обратное, по умолчанию живут в Москве. Хотя я заполнял анкету, в которой указывал своё место жительства.

В Москву, в аэропорт Шереметьево, я должен был прилететь в 7.15. Там мне предстояло получить багаж, перейти в другой терминал и сесть на рейс до Тегерана, вылетающий в 11.50. И провести в небе 5 часов, прежде чем мы приземлимся в Тегеране. Там нас должен был встречать трансфер, чтобы отвезти в отель «Гранд Тегеран», где на моё имя был забронирован номер до 12 мая. А 12 мая нужно было повторить всё в обратном порядке – трансфер до аэропорта, полёт до Москвы, переход на другой терминал, полёт до Санкт-Петербурга, такси до дома.

Большая аскеза и куча беспокойств. А ради чего?

Я уже давно не люблю никакие путешествия. В них нет никакого смысла. Ты едешь, летишь, страдаешь в дороге, но что ты увидишь в месте назначения? Камни. Везде одни и те же камни. Так сказал какой-то восточный мистик, поэт или путешественник. У меня в романе «Иван Ауслендер» есть глава «О вреде путешествий». Там я пишу, что настоящий ведантист должен сжечь свой загранпаспорт.

Ни в каких путешествиях давно нет никакой радости. Мне нравится сидеть на диване, пить чай и читать Мишеля Уэльбека. Он такой же пессимист и мизантроп, как и я, мне с ним комфортно.

Иногда мне кажется, что Мишель Уэльбек – единственный человек, который меня понимает. И, может быть, я – единственный человек, который понимает Мишеля Уэльбека.

Я должен был уехать и очень волновался за свою кошку. Я попросил знакомую заходить к ней каждый день, насыпать корм, наливать воду и чистить лоток. С едой и водой у кошки проблем не будет. Но она очень скучала и не любила оставаться одна. Она боялась. Когда я куда-то уходил, она ждала меня у дверей, как собачонка. Она спала если не со мной, то где-то рядом. И всегда старалась быть там, откуда могла меня видеть, и я мог видеть её.

Может быть, это инстинкт. Кошки – мелкие хищные зверьки, всегда были лёгкой добычей более крупных хищников. Кошка зарывает свои экскременты в землю, чтобы запах не выдал её мест обитания. А мы используем это, приучая кошек ходить в лотки. Кошка рожала по пятнадцать котят в год, чтобы хотя бы один или два выжили – остальных съедали хищники, утаскивали птицы. Жизнь зверька была слишком опасной. С человеком они вытащили свой счастливый билет. Но инстинкты не отменишь. Моей кошке было спокойнее рядом со мной: когда такой громадный зверь рядом, вряд ли хищник решится напасть на неё.

До моего отъезда кошка, словно чувствуя, всё время тёрлась рядом, и даже когда я садился поработать за компьютером, укладывалась спать на бумаги прямо на столе у ноутбука.

Может быть, не стоило принимать приглашения. Может, в следующий раз я скажу: нет, не хочу никуда ехать. Пока что это инерция. Я как бы писатель, и если меня приглашают на литературное мероприятие, я как бы должен, это часть профессии.

Часть профессии? Скажите об этом Виктору Пелевину, а то он, наверное, не знает.

У меня была кошка. А больше у меня никого не было. Мы жили вдвоём – я и кошка. Вроде бы смешно выводить смысл своей жизни из того, что я должен заботиться о кошке. Если бы не я взял её маленьким котёнком, взял бы кто-то другой. И у меня не было бы кошки. Но взял-то я. И у меня она есть. Миллионы людей живут с кошками и собаками. Наверное, лучше жить с родителями, с жёнами или мужьями, с детьми. Но жёны уходят и забирают детей, или дети взрослеют и уходят, а родители умирают, и только звери всегда остаются с нами. Моя кошка не уйдёт от меня к другому хозяину. Ей это и в голову не придёт. А убежать на улицу и там потеряться я ей не разрешу. И это нормально. Никто за это не назовёт меня деспотом и абьюзером.

Я должен был лететь в Тегеран, а моя кошка оставалась одна, на целую неделю. Это было очень печально. Какое-то существо, зверь или цветок, доверяется нам полностью. А мы оставляем его в одиночестве, потому что нам, видите ли, надо куда-то обязательно ехать.

Трускавец

Раз в году или, может быть, раз в два года, мама уезжала на лечебный курорт. Обычно это был Трускавец. Городок в Львовской области Украины. Мама возвращалась отдохнувшей, поздоровевшей и повеселевшей, поэтому мы все очень любили Трускавец – город, где никто из нас не был, мы любили его, то место, в котором нашей маме было хорошо. Но как мы тосковали, когда она была в отъезде!

На отрывном календаре мы отмечали день, когда мама вернётся. И каждый день считали, сколько ещё осталось листиков. Мы скучали по маме, мы не понимали, как можно без неё жить.

Папа готовил нам завтраки. Жарил колбасу. Или яичницу. Иногда вбивал яйца в колбасу, и получалась жареная колбаса с яйцами. Завтраки от папы были очень жирными, вкусными и питательными, но мы всё равно скучали по маме. Папа всё время, пока мамы не было, не пил. Потому что на нём была большая ответственность – дети. Когда мама возвращалась, он немедленно начинал праздновать. Однажды он начал праздновать чуть раньше, за день до того, как мама вернулась. Папа встречал маму добрый и пьяный. Но мама была недовольна им, и папа чувствовал себя виноватым.

Из Трускавца мама привозила фотографии. На них было нарисовано фотохудожником – Трускавец. Так что не ошибёшься. Мама на этих фотографиях в роскошной шубе и большой меховой шапке. Это был зимний курорт. И ещё керамику. Какую-то особенную, сувенирную. Мама привозила её на память. Керамика была в виде каких-то загогулин и не имела никакой практической пользы. Просто для красоты.

На Львовщине не очень любили русских, но мама быстро научилась балакать на западенской мове и сходила там за свою. У мамы там появлялись подруги, и потом они переписывались, писали друг другу письма и посылали открытки. В Шали у мамы не было подруг.

Может быть, только медсестра тётя Дуся.

Тётя Дуся жила рядом с нами в ПП-2, она иногда ставила маме уколы и приходила, когда маме было плохо. И мама тоже ходила к ней. И они гуляли или сидели вместе. А больше подруг у мамы не было.

Нет, была тётя Вера, мы дружили семьями. И мама моей одноклассницы Беллы, с ней они были коллегами-учителями. Но всё равно, маме не хватало подруг, поэтому она знакомилась там, в Трускавцах, и потом переписывалась.

А больше мама никогда надолго от нас не уезжала. Только в Трускавец, раз в два года, хотя, наверное, реже. Всего несколько раз она побывала в Трускавце. Расставались же мы с мамой, когда её клали в больницу. А это случалось чаще, чем Трускавец.

Трускавец был светлой далёкой сказкой. А больница нет.

Первый раз я приехал в Москву, когда мама лежала в больнице. Мы приехали с отцом, я был школьником, а больше я почти ничего не помню. Большие дома, корпуса больницы. Где мы ночевали, что мы там делали, зачем вообще поехали? Всё в тумане. Было просто страшно, что мама вот-вот умрёт.

Однажды мама лежала в шалинской больнице, папа сварил куриный бульон и отправил меня с кастрюлей к маме. Или это не папа сварил, а сестра? Почему папа не отвёз меня с бульоном на своей машине? Не знаю. Но я шёл с тяжёлой сумкой, в которой была кастрюля с бульоном, замотанная полотенцем, и бульон проливался, и полотенце желтело от жира. А я чувствовал себя очень важным и нужным. Я несу бульон, чтобы покормить маму, мама покушает бульон и поправится.

Больше никогда в жизни я не чувствовал себя таким нужным и важным.

Сейчас я чувствую себя совершенно не важным и никому не нужным. Мне кажется, я занимаю чьё-то место. Но со временем я занимаю всё меньше и меньше места. Я как бы уменьшаюсь. Я теперь не занимаю места рядом ни с какой женщиной, с ними рядом другие, которые, наверное, лучше, чем я. Я не играю в политику, и без меня хватает кандидатов в депутаты всех уровней. Не пишу колонок в газеты, там толпится очередь колумнистов, умеющих быть более яркими и актуальными. Я всё ещё пишу книги, но мои книги почти не занимают места на полках магазинов. Они быстро кончаются, а новых не заказывают – некуда поставить. На полках много книг, ярких, интересных, новых. Человек сейчас должен сам быть своим мерчендайзером, он должен поставить себя на самое видное место. А я не хочу. Мне нужен мой маленький уголок с диваном, чаем и томиком Мишеля Уэльбека. Но и его я занимаю не по праву, а так, по недосмотру вселенной.

Я хотел бы когда-нибудь приехать в Трускавец. Но теперь это можно сделать только на танке.

Детство

В детстве я почти всегда чувствовал себя очень несчастным. Не знаю почему. Потому что мама часто болела? Потому что папа пил, и они с мамой ругались? Потому что у меня не было друзей среди чеченских мальчиков? Потому что я был слабым, нескладным и трусливым? Потому что умирали домашние звери, кошки и собачки? Мои сёстры жили вместе со мной, но они не были постоянно несчастными, как я. Видимо, дело в устройстве моей психики. Я никогда не доверял этому миру. То есть я не мог ему полностью довериться и – ох-хо-хо! – начать искренне радоваться жизни. Я всегда чувствовал какой-то подвох.

Здесь всегда что-то не так. Здесь изначально всё построено так, что каждый из нас потерпит неудачу. Все радости мнимы, временны, иллюзорны, а постоянна только одна непрерывная тоска. Чему веселиться, когда нас ожидает смерть? Нас и всё то, что мы любим. В общем, это сложно объяснить. Но я с детства был уверен, что мир – это не очень хорошее место. И жизнь – не дар, а скорее наказание. И всё вокруг убеждало меня в этом.

Люди несчастны и осознают это сразу, как только перестают притворяться. Они заливают несчастье алкоголем, заглушают, например, сексом. Но ничего не помогает. Рано или поздно они остаются в одиночестве, наедине со своей тоской. Но люди, как правило, способны – ох-хо-хо! – искренне повеселиться. Я нет.

У меня нет младенческих воспоминаний. Я не помню себя в раннем детстве. Мама уходила на работу и оставляла меня с нянькой. Та привязывала меня за пояс к тыкве и занималась своими делами. А я смотрел на собачку, которая сидела на цепи и гавкала. И думал о себе, что я тоже собачка. И когда мама приходила за мной, я тявкал: ав-ав! Но всего этого я не помню, мне рассказывали.

Я начинаю помнить себя только в Сочи. Вот фотография, мама, папа, я и какой-то мужчина в форме морского офицера. Я очень хотел сфотографироваться с капитаном, и папа попросил его постоять рядом с нами. Потом мы снова были в Сочи, я, наверное, уже был постарше. Папа приехал раньше нас, снял комнату, должен был встречать на вокзале, но мы разминулись. Мама ругалась, и мы поехали сами по адресу. На остановке увидели в урне роскошный букет цветов. Мама сказала: смотри, кто-то цветы выкинул. Это был папа, он встречал нас с цветами. Не нашёл нас и выкинул цветы.

Помню, во дворе домика, где мы снимали комнату, росли инжир и лавр. Соседнюю комнату снимала семья с девочками, что вызывало у меня волнение. Мы ели цыплят табака, разложив их в газете прямо на кровати – стола в комнате не было. Мы ходили на пляж. Папа учил меня плавать.

Он был хорошим отцом. Любил мать и детей, уделял нам много времени. И он был несчастным. Как и я. Как и все люди, наверное. Иногда он пил, и какое-то время хорошо себя чувствовал. А потом от этого чувствовал себя плохо. А что он мог сделать? Как ещё он мог жить? Я не знаю.

Что я вообще помню о своём дошкольном детстве? Почти ничего. В детском саду я стоял у забора из сетки-рабицы и думал о чём-то очень-очень важном, как жизнь и смерть. Один мальчик пускал свою слюну на крашеную коричневую лавку и потом её слизывал. Все на это смотрели и смеялись. Он был звездой. Сейчас бы такое сняли на видео для тик-тока. Я дружил с двумя девочками, Беллой и Альбиной. Они были из русскоязычных семей, все остальные говорили по-чеченски, я не знал по-чеченски ни слова. Однажды мы на тихом часе сбежали из детского сада, чтобы похоронить кошку Беллы. Об этом я рассказал в своей книжке «Радио F…k». C Беллой мы потом учились в одном классе. Альбина училась в другой школе. У меня был с ней телефонный роман. Я думаю, это была она, Альбина. Она мне звонила, и мы разговаривали. Вот и всё. Но это уже потом.

Сёстры рано научили меня читать. Им надоело читать мне вслух книжки, и они играли со мной в школу. Я стал читать и писать, наверное, в пять лет. Может, в четыре. Одной из моих первых книг была «Графиня де Монсоро» Дюма. Мама купила мне разборную азбуку, пластмассовые буквы, она думала, что я буду складывать их в слова. Но я игрался с ними в войну. Гласные были красного цвета, а согласные синего. Получались две армии. А читал я и без этих букв. И начал писать романы. И стихи. Первое стихотворение я сочинил на смерть нашей собаки Жучки, оно имело большой успех. Решив, что эпитафии – это моё кредо, второе стихотворение я сочинил на смерть Брежнева. Но почему-то его меня не просили читать перед родственниками.

Брежнев умер в 1982 году, мне было 9 лет, то есть это уже довольно поздно. В школу я сначала пошёл в 5 лет, но после первого дня второй раз идти не захотел, сказал: «Зачем? Я там уже был вчера». Родители поняли, что я не готов. И в первый класс я пошёл на следующий год, в 6 лет. К тому времени я уже читал и писал. В этом смысле я рано созрел. Но чуть ли не до старших классов я играл у себя в огороде с палочками, строя из них армии и устраивая сражения. В этом смысле у меня была задержка в развитии.

Помню, что мне снились волшебные сны, и я мог продолжать их с того места, на котором они закончились, когда я проснулся. То есть я возвращался в тот мир и жил там. Тот мир был очень хороший – не то что этот. Там всегда было лето, и тёплое море, и жёлтое солнце, и белый-белый город. В котором меня ждала красивая девочка, похожая на овцу. Об этом я написал в романе «Иван Ауслендер». Была ещё бабушка, мамина мама, которая жила на Тереке и рассказывала сказки. О ней я написал в романе «Таблетка». Почти все свои детские воспоминания я разобрал по книжкам. Их оказалось очень мало.

Школа

В начальных классах у нас была учительница Лариса Дмитриевна. Кажется, так. Она была русская, как и большинство учителей в то время. Я учился на отлично, потому что уже умел читать и писать и хорошо знал русский язык. А многие дети учились говорить по-русски только в школе, дома они говорили на чеченском. У нас дома говорили только по-русски. С этого времени у меня осталось самомнение о себе, что я очень умный и талантливый. Хотя я не был умнее других детей, просто знал русский язык, а чеченского не знал. И теперь я знаю о себе, что вовсе не такой уж талантливый, но самомнение завело меня в русские писатели. Одна моя бывшая девушка подарила мне перьевую ручку с гравировкой «Великий писатель земли русской». Я недолго пользовался этой ручкой, скоро девушка ушла, а чернила высохли.

Одна девочка, её звали Фатима, была дочерью военного комиссара и училась ещё лучше, чем я. Она была очень умной и прилежной. Я ей завидовал и был в неё влюблён. После школы я плёлся за ней полдороги, пока она не сворачивала в свой переулок. Полдороги передо мной дёргался её ранец и плясали косички с бантами. Мы все тогда носили школьную форму – мальчики синие брюки и гимнастёрки, девочки коричневые платья с белым фартуком. И заплетали в косички банты.

Однажды фотограф делал фотографию класса и сказал, чтобы я сел на колени. Я сел на колени к девочке из нашего класса, к Таус. Ну, так я его понял. Я был немного аутистом и дурачком.

Мальчики в классе меня даже не били, а презрительно игнорировали моё существование. Били меня старшие хулиганы на улице, по дороге из школы. Не сильно били, просто отнимали мелочь. Ещё меня дразнили русским.

Постепенно я научился говорить по-чеченски, в основном играя с соседскими детьми около своего дома. У меня там появились два товарища – Лоу и Тимур. Начал понемногу драться. Хотя драться я не любил, боялся. Мне больше нравилось швыряться камнями и биться на палках. Классе, наверное, в шестом, я несколько раз дрался со своим одноклассником, его звали Алиев Русланбек. Потом мы стали друзьями.

Но это ближе к старшим классам, а старшие классы – отдельная история. Здесь я уже слишком много помню.

Несколько лет вместе с нами учились дети из военного городка. Они были русские, русскоязычные. Примерно половина класса. Но я с ними не подружился. Для них я был чужой, местный, чурка. Со мной за одну парту посадили блондинку, красавицу, её звали Алла. За ней ухаживал мальчик из военного городка, который учился классом или двумя старше нас. Он угрожал мне, чтобы я не подбивал к Алке клинья. А я не подбивал, мы с ней едва ли словом перекидывались за целый день. Но я попросил заступничества у соседа, Султана, и он немного избил того мальчика. Ну или припугнул.

Потом дети из военного городка куда-то пропали.

Подростком я был прыщавым, некрасивым, с отвратительным характером, с плохой физподготовкой, только что учился хорошо. Но я был постоянно в кого-то влюблён. Отца Фатимы перевели куда-то, и она уехала. И я влюбился в Тасуеву Ларису. Это была замечательная маленькая вертихвостка, рыжая и задорная. Она была дочерью начальника районного КГБ и жила в многоквартирном доме недалеко от школы. В неё были влюблены все мальчики нашего класса. Ну, почти все. Но я и рядом не стоял с такими альфа-самцами, как Заурбек Гасанов, который был боксёр и красавец, или Майрбек Бачаев, который был тоже красавец и каратист.

Между Заурбеком и Майрбеком всегда было соперничество. Однажды они устроили дуэль, и мы всем классом ходили смотреть, какая школа единоборств победит, бокс или карате. Бокс из ДЮСШ победил доморощенное карате. В нашем классе был ещё толстый мальчик по кличке Боцман. Когда я приехал в Шали и встречался с одноклассниками, все были уже толстыми, даже Майрбек, а Боцман, наоборот, похудел.

Перед последним классом отца Ларисы перевели в соседнюю республику, и она уехала. Она передала мне любовное послание. Не знаю зачем. Я ответил в том духе, что нас разделяют не жалкие километры, а нечто большее. Что большее, я уже и не помню. Тогда мне всё казалось очень трагичным и поэтическим.

Конечно, я всегда любил Беллу. Но она была рядом, как само собой разумеющееся. Мы с ней с детского сада были вместе. Ей посвящён мой рассказ «Не доиграли в бадминтон», который нигде раньше не публиковался, но однажды я прочитал его на радио, по-моему в Перми. Все плакали.

Перед самым выпускным, когда было уже понятно, что мы разъезжаемся поступать по разным городам и больше не увидимся, я сказал Белле, что люблю её, а она сказала: эх ты, что же ты молчал всё это время? Это было в шутку, но как бы и нет.

А ещё у меня была любовь с Миланой, она стала прототипом для героини романа «Шалинский рейд», и с Айнет, об этом рассказ «Пионервожатый». Но я там всё нафантазировал – на самом деле у меня ничего ни с кем не было.

В общем, школа. О школе я помню многое, но всё это одновременно смешно, печально и стыдно.

Русланбек

С Русланбеком мы дрались. Классе в шестом, наверное. Мне нужно было утвердить себя в мальчиковой среде. Русланбек задирался, и мы стали драться. Однажды я повалил его спиной на угольный шлак. Школу отапливали углём, а шлак раскидывали, чтобы засыпать лужи. Ему было очень больно. Потом мы перестали драться и стали дружить. Мы оба были в классе как бы омегами, изгоями. И вот сдружились. Хотя я был отличником, а он двоечником. Он был из бедной семьи, прозвище было у него Дырки. Потому что он ходил в дырявой одежде. О нём написано в моей книжке «Я – чеченец!».

Мы покупали пачку сигарет «Космос» и курили. Садились в попутные военные машины и ехали купаться на военный пруд, который вырыли для того, чтобы танки-амфибии могли тренироваться. Мы ходили друг к другу в гости, мои родители были не очень рады, потому что считали, что Русланбек плохо на меня влияет, зато родители Русланбека были рады, потому что считали, что я хорошо на него влияю и, может, подтяну его по учёбе.

Родители. Кажется, у него не было отца, только мать.

Русланбек – единственный из нашего класса, кто погиб на войне. Он записался в отряд «самообороны», ходил с оружием. Потом, видимо, занимал какие-то позиции, стоял против федералов. И российский снайпер убил его. Я тогда был далеко, где-то в Петрозаводске, наверное. После школы мы с ним не встречались.

Пионерлагерь

Однажды летом, наверное, после седьмого класса или около того, отец решил отправить меня в пионерский лагерь. Решил отправить не одного, а с моими двоюродными братьями – Рустамом, сыном полнородного брата отца, Турпала, и Маратом, сыном единокровной сестры отца, Зары. Он взял нам всем путёвки в пионерский лагерь «Смена», что за Сержень-Юртом. Там в горах на реке была целая гирлянда пионерских лагерей. Отец очень хотел, чтобы я сблизился с кузенами, чтобы мы дружили и росли вместе.

Рустам в лагере очень скучал и скоро сбежал домой. А мы с Маратом остались на целую смену. Мест уже не было, наши путёвки были как бы дополнительными, и сначала для нас чуть ли не сформировали целый отряд, где нас было всего несколько мальчиков. Потом нас, кажется, влили в нормальный отряд. Там старшие пацаны решили меня зачморить и заставили мыть полы. Я мыл, они издевались надо мной, и я опрокинул ведро и ушёл. Потом нас вернули в наш дополнительный отряд. Но это не точно.

Помню, мы всегда были голодными. Еды в столовой не хватало. Почему-то. Хотя были завтрак, обед, полдник и ужин. Мы ждали родителей с гостинцами, а ещё бегали покупать сладости за забор.

По вечерам в лагере была дискотека, и мы ходили туда, постоять в сторонке. Ещё мы таскали глину и лепили из неё башни, которые полировали алюминиевыми ложками. Все так делали, каждый привозил из лагеря башню.

Мы очень скучали по родителям и по дому, и в лагере нам было не то чтобы очень весело. Мальчики лазили по ночам мазать девочек зубной пастой, но в нашем отряде девочек не было, и мазать было некого.

На линейках я читал стихи. Со мной читала стихи одна воздушная девочка откуда-то с Украины, в которую я влюбился. Я открыл своё сердце двоюродному брату, и Марат пошёл к этой девочке рассказать, что один мальчик хочет с ней дружить. Марат вернулся печальный. Он сказал: не, тебе ничего не светит. Она сказала, что ей уже нравится другой мальчик. Я спросил: кто? И Марат передал её слова, из которых выходило, что это я и есть. Но после ничего не было. Я так и не подошёл к этой девочке, не пригласил её, например, вместе сходить на вечернюю дискотеку.

Смена закончилась, мы вернулись по домам, и больше я не ездил в пионерский лагерь. Никаких особенно светлых воспоминаний у меня не осталось. Пионерское движение было уже на последнем издыхании, как и весь Советский Союз. У нас не было игры «Зарница», вообще ничего интересного не было. Во время войны в лагерях устроили свои базы боевики.

Председатель совета дружины

В школьной пионерской организации я был председателем совета дружины. То есть я был самым главным пионером в школе. Мне это очень нравилось. Особенно мне нравились смотры и парады. 12 отрядов строились передо мной в каре. Каждый отряд – это взвод. Класс – рота. У меня было 4 роты, целый батальон. Девочки и мальчики, все в форме, в алых галстуках. Я принимал построение, доклады от командиров отрядов и докладывал старшей пионервожатой. Потом мы маршировали. Я маршировал во главе строя. Дружина носила имя какого-то пионера вроде Павлика Морозова, но это не точно. Мы хором пели песню: «Белая армия, чёрный барон, снова готовят нам царский трон. Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней». Мне очень нравилась эта песня. Нравилось маршировать во главе строя. В районном смотре, который проходил на центральной площади села, мы были самыми лучшими. Это упоительное чувство. Ещё бы нас отправили на войну, прямо так, строем, я был бы тогда полностью счастлив. Я бы повёл свою дружину, свой батальон, строем на врага. Нас бы косили пулемёты, а мы бы шли и шли вперёд. «Белая армия, чёрный барон…». Потом я словил бы свою пулю в грудь, замер бы на мгновение и упал, хватая ртом небо. И надо мной склонилось бы алое знамя дружины, которое нёс знаменосец, и стучали бы барабаны, и трубили бы горны.

Больше никогда не довелось мне командовать батальоном. Порой я фантазирую о себе, что я командир батальона волонтёров. У меня в телеграм-канале 13 тысяч подписчиков. Из них человек триста – пятьсот откликаются на призыв делать пожертвования на фронт. Значит, набирается на батальон. А я их командир, пусть и виртуальный. Слабое утешение.

Я был создан ходить в форме, чеканить шаг, командовать солдатами. Но ничего не получилось, я штатская крыса. В моём гардеробе три комплекта военной формы: летний мох, тактический камуфляж и офисный минобороны. На последнем медаль «За служение и доблесть», которой меня наградили за волонтёрскую деятельность. В этой форме и с медалью я провёл стрим, который собрал на ютубе 400 тысяч просмотров. И некоторые зрители думали, что я настоящий военный офицер. А я мошенник, пугало огородное.

Судьба обещала так много вначале, а потом обманула. Мечты не сбылись. Жизнь не удалась.

Жёны и невесты

У меня было три официальных жены. Ещё с двумя девушками я жил, но не женился. Не успел.

Вообще я так часто женился не потому, что я такой распутный, а наоборот. Я никогда не прятал свой паспорт. И если люблю девушку и живу с ней, то всегда был готов жениться.

Хотя распутничал я тоже. Но это другая история. Ещё более печальная.

Первая невеста (это было ужасно давно, и звали её Рита) предлагала мне взять её замуж, чтобы мы вместе уехали в Германию (у неё там жил отец), получили гражданство, льготный кредит и открыли кнайпу (пивную). Я уезжать в Германию и открывать пивную не захотел. Она меня бросила и вышла замуж за нового русского, который жил в Чехии. Нового русского чеха вскоре посадили, она какое-то время носила ему передачки, но потом развелась и вышла замуж за немца, который жил в Швейцарии. На этом её следы теряются.

Вторую невесту (это было совсем недавно, но, кажется, что очень давно) я честно хотел взять замуж, но она сомневалась и откладывала, потом мы всё же назначили торжественную регистрацию на апрель, однако в январе мы расстались. Я не нашёл кнопку на «Госуслугах», как отменить бронь на регистрацию брака, но мне позвонили, чтобы подтвердить дату и время, и я отменил устно. Видимо, три жены – это мой кармический максимум.

Первый раз я женился в 21 год. Мою жену звали Лена, ей тоже был 21 год. Мы регистрировали брак в Мурманске. Не помню, чтобы мы подавали заявление и ждали. Просто приехали и подписали бумаги. Помню, было холодно. Наверное, это было зимой. Впрочем, в Мурманске холодно могло быть и осенью, и весной. Мы прожили вместе какие-то сумасшедшие несколько месяцев. Она постоянно куда-то исчезала. Она меня не любила. Ну, или любила. Как-то по-своему. Она хотела ребёнка, но, как оказалось, у нас не сочетались резус-факторы, от этого плод отторгался. Однажды я пришёл домой и нашёл её в ванне, наполненной, как мне казалось, кровью. Я отвёз её в больницу.

Спустя лет 20, или больше, мы как-то встретились в Петербурге. Поужинали вместе в ресторане. Она сказала: знаешь, тогда я была очень молодой и резкой. Сейчас я думаю, что ты был не таким уж плохим мужем. И, может, мне не стоило разрывать с тобой из-за того, что ты стал иметь отношения на стороне, с Олей. Все мужики такие. Погулял бы и вернулся.

Я чуть не подавился. Я сказал: стоп! Это не я заимел отношения на стороне. Когда я стал встречаться с Олей, ты уже жила с Витей! Она сказала: нет, не было никакого Вити. Он появился позже. Я сказал: это не так! Я точно помню! Она сказала: нет, именно так.

В общем, оказалось, что у каждого из нас своя картина прошлого, свои воспоминания. Одно и то же событие мы помним по-разному. А кто из нас прав, выяснить невозможно. Я спросил нашего давнего общего знакомого: скажи, как всё было на самом деле? Он сказал: я знаю, но вам не скажу. Разбирайтесь сами.

Однажды я ехал в автомобиле на заднем сиденье. Впереди на пассажирском кресле сидела Оля. Ей было тогда, наверное, 24, а мне 23. У Оли были роскошные волосы и очень приятное лицо. Я смотрел на неё и думал, что хочу, чтобы она заснула на моём плече. Скоро мы стали встречаться. Через время она родила мне ребёнка. У Лены с Витей дочь родилась в один день с моей дочерью, ровно годом позже.

Третий раз я женился, когда мне было, наверное, 37 лет. Ну то есть официально женился. До этого мы четыре года жили вместе. Или два. Мы развелись через 13 лет. Она уехала в Европу со своей подругой, в Голландии они вступили в законный голландский брак. Её зовут Яна.

Все мои жёны были прекрасны. Они были красивы, умны и добродетельны. Лена открыла для меня мир настоящей взрослой любви. Оля спасла меня, тонущего, убитого, ничтожного, вернула к жизни и поставила на ноги. Яна создала дом, уют и комфорт, вырастила из меня того, кем я стал. Только я виноват в том, что мне не удалось сохранить семью ни с одной из них. И я достаточно наказан за всё, наказан одиночеством. На склоне лет я остался один. С кошкой.

Иногда я мечтаю. Если бы я был очень богатым, я построил бы очень большой дом на берегу тёплого моря, например в Крыму. И пригласил бы туда всех своих жён. И пусть бы приезжали вместе со своими (не только моими) детьми, и мужьями, и жёнами, и кто там у них есть. Я был бы рад просто видеть всех, просто жить вместе, просто собираться на ужин за одним большим столом, и кушать арбуз, и пить вино, и чтобы была длинная открытая веранда, и мотыльки вились около простой лампы с жестяным абажуром.

Мой друг Андрей Аствацатуров говорит, что я не первый такое придумал. Что был такой писатель, Генри Миллер, он так и сделал. Ему удалось.

Сахалин

В августе 2024 года я полетел на Сахалин. Меня пригласили на литературный фестиваль. Я плохо себя чувствовал, лететь не хотел, но полетел. 8 часов полёта из Москвы до Южно-Сахалинска. На следующий день мы с поэтом Карауловым были в библиотеке города Долинска, полчаса от Южно-Сахалинска на машине. Поэт читал стихи, я рассказывал про то, как литература сшивает огромные российские пространства. Нас слушали человек тридцать женщин и один мужчина, местный поэт. Нам вручили грамоты под стеклом. При перевозке впоследствии у одной грамоты стекло разбилось.

У меня было две лекции в Южно-Сахалинске. На мои лекции никто не пришёл. На первую – потому что в то же самое время выступали зет-поэты. На вторую тоже по какой-то причине. Рэпер Рич, на концерте которого почти никого не было, сказал, что всё говно, и мы все говно. Мы скучные. Я решил пить.

Мы поехали на Охотское море, и в автобусе я выпил две бутылки белого вина. После этого я купался в Охотском море. Рэпер Рич тоже купался, он заплывал дальше, чем я. Он пил коньяк. После моря мы поехали на обед в домик у лесного озера. Там я выпил ещё две бутылки вина и лёг спать на берегу у озера.

В обратном самолёте со мной случилась паническая атака, пришлось выпить транквилизатор. После я долго отходил дома, спал, лежал, болел. До сих пор болею.

Сахалин я запомнил как серое и унылое место. Вся моя Родина серая и унылая. Здесь всегда пасмурно и идёт какой-нибудь дождь. Здесь никогда не бывает тепло, солнечно, красиво, уютно. Хотя, может, дело не в месте, а во времени. Я понял, что лето было только в детстве. И когда мы сейчас ждём лета, мы на самом деле ждём возвращения в детство, но это невозможно. Только там было и это солнышко, и травка, и речка, и беззаботность. А теперь я старый, и наступила вечная осень. В этой осени иногда даже бывает жарко и душно, но это всё равно осень, и скоро пойдёт какой-нибудь дождь. Но это ещё не зима, вот наступит зима, и всё вообще замёрзнет.

Фамилия

В Шали мы с сестрой всегда ходим на кладбище. Там могила нашего отца. На камне написано по-чеченски: Садулаев Умар-Али, сын Лом-Али. Лом-Али основал нашу фамилию. Он первый стал называться Садулаевым, потому что его отца, известного как Бети, по паспорту звали Садула. У Бети, кажется, не было братьев. Зато Лом-Али родил пятерых сыновей. Все они сейчас на кладбище, могилы рядом: Умар-Али, Им-Али, Турпал-Али, Борз-Али, Сардал-Али. Сыновья Лом-Али. Так написано на камнях. Трое из них умерли, не оставив потомства. Двое оставшихся родили трёх сыновей, считая меня. Я сына не родил, мои двоюродные братья родили двух сыновей на двоих. Наша фамилия не растёт. Так, едва теплится.

Когда Бети был маленьким, его мать умерла. Отец женился на другой женщине. Мачеха не любила Бети и не разрешала ему спать даже в загоне для скота. Потом совсем выгнала. Бети приютил какой-то дальний родственник. Потом Бети сходил на Первую мировую войну. Женился и родил одного сына, Лом-Али, и одну дочь, Аврад. Дочь вышла замуж за Абубакарова. Родила двух сыновей и двух дочерей. Бети купил землю в верховьях реки Басс и построил там дом. Лом-Али тоже построил там дом. Когда Лом-Али вернулся из высылки с другой женой, Манашей, в его доме его бывшая жена Антонина, принявшая ислам под именем Хижан, жила с другим мужем, аварцем Ибрагимом. Лом-Али построил дом через дорогу от Хижан.

Хижан родила от Ибрагима двух дочерей, Зуру и Зару. У Ибрагима были ещё свои дети от прежней жены, их имён я не помню. В моей семье почти все женились по два раза и все были несчастны. Я женился трижды.

Моя фамилия на кладбище в Шали. Но меня там не будет. Мой труп кремируют, а пепел отвезут в Индию.

Моя вера

Мусульманином я никогда не был. Меня не обрезали, я не произносил шахаду, никогда не делал намаз, в мечети был, кажется, пару раз – один раз в Каире, заходил, как в музей, второй раз в Грозном. Я родился и провёл детство в Чечне, мусульманском регионе, и было бы просто в качестве своей дороги к Богу избрать ислам. Но я не избрал. Мой отец не заставлял меня пройти обрезание. Он был мусульманином, но и коммунистом, и решил, что я сам выберу свою веру, когда вырасту. Я так и сделал.

Христианином я тоже никогда не был. Меня не крестили, я не молился по-христиански, в церкви я ходил тоже, как в музеи, или когда там отпевали моих родных и близких. Моя мама была православной, но самой истово верующей была моя бабушка по маме. Бабушка была настоящей святой. Она и умерла как святая, упокоилась. Когда мы приехали на похороны, в её хибарке нараспев читали Псалтырь. Мелодия показалась мне шаманской. Видимо, потому что с христианской обрядностью я чаще всего сталкивался на похоронах, само христианство ассоциируется у меня с похоронами, погребением, смертью.

Коран я прочитал уже взрослым, для общего развития. Точно так же, для общего развития, я прочитал Библию.

Библию я читал с тем же чувством, с каким читал «Сказание о Гильгамеше, сыне Лугальбанды». Для меня эти книги – литературные и исторические памятники, а мой интерес к ним чисто антропологический. Мифология и ритуалы древних народов.

Ни ислам, ни православие никогда не затрагивали глубин моей души, струн моего сердца. Зато с самого детства я испытывал необъяснимый интерес к индийской религии и философии. В моём окружении не было никого, кто мог бы меня этому научить. Я думаю, эта склонность сохранилась во мне с прошлых жизней. Я замирал, слушая музыку и глядя на костюмы актёров индийских фильмов. Сами фильмы мне не нравились. Но я словно бы что-то вспоминал.

В шалинском районном книжном магазине продавались странные книги. Я не знаю, завозили ли их во все районные книжные СССР или только в Шали, специально для меня. Там я купил «Араньякапарву» – «Лесную книгу» Махабхараты в переводе Смирнова. И Ригведу в переводе Елизаренковой. «О Индра! Разбей осенние крепости дайтьев!» – почему эти крепости названы осенними? Над этими вопросами я постоянно думал, во мне теснились образы из Вед, я даже сочинял стихи, подражая Николаю Гумилёву, который тоже писал стихи, вдохновлённый образами Вед (стихотворение «К Индре», открывающее поэтическую подборку в этой книге, я сочинил лет в 15).

Я читал «Индийскую философию» Сарвепалли Радхакришнана и исписывал тетрадки цитатами (эти тома я брал из чужой библиотеки и их надо было вернуть). Позже, когда я открыл Бхагавад-гиту, я почувствовал, что это Бог говорит со мной. Никогда ничего подобного я не испытывал, знакомясь с Кораном или Библией. Наверное, точно так же кто-то слышит голос Бога, читая Евангелие, а Бхагавад-гита для него – древний индийский литературный памятник, интересный только в плане изучения истории философии.

Возможно, Бог создал многообразие религий и священных писаний для того, чтобы каждый мог найти путь по своему сердцу. А представление о том, что «только моя религия истинная, а последователи всех остальных религий идут в ад» – это опасное сектантство. Оно простительно для фанатика-неофита. Но когда оно становится основой государственной политики – это беда.

В детстве и юности у меня были видения, озарения и мистический опыт, связанный с занятиями йогой и медитацией. В 15 лет я два раза встречался с йогом, который приезжал с гастролями в ЧИАССР (к нему меня отвёз мой папа), и в том же возрасте я отказался от мясной пищи, стал вегетарианцем.

Когда мне исполнилось 18, я решил уйти из мирской жизни в монахи. Никаких индийских монастырей я не знал, поэтому рассматривал для себя ленинградский буддийский дацан. Но мой друг из клуба авторской песни университета дал мне книжку – «Ишопанишад» – в переводе и с комментариями Свами Прабхупады, основателя Международного общества сознания Кришны. Во-первых, это была настоящая упанишада, с настоящими мантрами на санскрите. Во-вторых, как оказалось, у нас в России, и даже в Ленинграде, есть настоящие индуисты, у которых есть даже свой монастырь – ашрам. Скоро я оказался в нём.

Ашрам кришнаитов находился в посёлке Усть-Ижора, по адресу: Славянская дорога, 17а. Это был двухэтажный деревянный дом, покрашенный в шафрановый цвет. Он был забит монахами до отказа – мы спали на полу, в спальниках, рядами, занимая пол во всех помещениях. Подъём в 3.30. Набрав два ведра холодной воды, мы шли совершать омовение в «душевую» на улице – даже зимой. Сорок метров по морозу в одной набедренной повязке. Опрокинуть на себя вёдра, обтереться той же повязкой и возвращаться. Надеть шафрановые курту и дхоти (индийская одежда). В 4.15 – мангалаарати (утренняя служба). Потом два часа джапа – повторение мантры на чётках. В 7.00 снова служба и лекция по Бхагавата-пуране. Завтрак и выход на служение. Вечером, в 19.00, гаура-арати (вечерняя служба) и лекция по Бхагавад-гите.

В ашраме я прожил около года. Моим служением была продажа книг. Приходилось ехать в город, ставить свой столик с книгами у тротуара или подходить с книгами к прохожим. Служение это я не любил. Я не понимал, зачем приставать с индийскими книгами к людям, которые не готовы принять индуизм. Они не были индусами в прошлых жизнях, им это не интересно. Те, кому это нужно, такие как я, сами искали и книги, и ашрам. Мне больше нравились харинамы – уличное пение. Я видел, как среди тысяч и тысяч людей, равнодушно идущих мимо, появлялся один, который словно бы что-то вспоминал, притягивался, подходил, брал книгу, хлопал в ладоши. А на следующий день уже брил голову в ашраме. Такое было время. Нужно было просто собирать своих братьев и сестёр из прошлых жизней.

Я до сих пор не верю ни в какую «проповедь». Невозможно никому ничего «проповедовать» и никого ни в чём убедить. Человек может стать кришнаитом в этой жизни, только если он уже идёт по этому пути не первую жизнь. А такому проповедовать не надо. Ему достаточно увидеть картинку, где Кришна рассказывает Арджуне Бхагавад-гиту, или покушать бурфи (молочная сладость), или услышать звон цимбал.

Ещё и поэтому я не разделяю ни оптимизма некоторых кришнаитов (скоро все в России станут кришнаитами!), ни пессимизма некоторых православных (скоро все в России станут кришнаитами!). Не станут. В России, как правило, рождаются души, которые уже были связаны, так или иначе, с русским или православным эгрегором. Души поклонников Кришны здесь рождаются не в таком большом количестве. Поэтому совсем не обязательно их запрещать или как-то с ними бороться. Их всегда будет мало. Можно оставить их в покое, они будут потихоньку себе петь и танцевать, и Кришна будет доволен Россией.

Продавать книги и проповедовать мне не нравилось, а вот жить в ашраме и совершать суровые аскезы и практику – очень нравилось. Нравились омовения, службы, мантры, лекции. Я был счастлив. Наверное, этот год, когда я жил в ашраме, – один из немногих отрезков времени в моей жизни, когда я был рад и счастлив каждый день. Жизнь имела смысл. Цель была видна. Освобождение. Казалось, темница майи-сансары вот-вот рухнет.

Мой уход в кришнаиты был болезненно воспринят моей семьёй, у меня был тяжёлый конфликт с родителями, фактически разрыв отношений, я бросил учёбу в университете. Я не хотел ни разрывать отношения, ни бросать учёбу. Но у моих родителей тогда не хватило терпения и понимания, и они вытолкнули меня. Не делайте так. Если ваш ребёнок стал кришнаитом, или евангелистом, или ещё кем-то – поверьте, это не самое худшее. Он мог бы стать алкоголиком, наркоманом, преступником. А он, наоборот, решил стремиться к святости. Не отталкивайте его, оставайтесь для него любящими родителями, он вас продолжает любить, и любовь к Богу ничуть этому не мешает. Никогда не ставьте перед ним неразрешимой дилеммы: «Или мы, или этот твой Бог!» Потерпите. Изучите его веру и его практику. Убедитесь, что в ней нет наркотиков, беспутства, саморазрушения. И благословите.

Через год я принял гуру, получил посвящение и духовное имя. С того дня и по сию пору я не менял веру, не перекрещивался, не реинициировался и не собираюсь. Одна жизнь – одна вера (на самом деле, одна вера продолжается даже не одну жизнь). Хотя в том, что я был инициирован именно в Харе Кришна, есть некоторая доля случайности (не случайно моё принятие индийской веры, но, возможно, если бы мне тогда были доступны другие индуистские конфессии, я бы не обязательно принял эту – мне нравятся Веданта, Шри Сампрадайя и т. д.), но в таком деле, как духовный путь, всё контролируется Богом, поэтому, наверное, всё же случайности не случайны, и я остаюсь преданным одной выбранной мною религии.

Когда мой гуру беседовал о моей судьбе с настоятелем нашего ашрама, настоятель пожаловался, что ашрам переполнен, новые монахи всё прут и прут, а ведь и старых девать некуда. Мы с моим духовным братом сидели рядом и слушали. Гуру оживился и сказал: «А отдайте этих двух ребят мне в Австралию! У меня там большой ашрам, а служить некому». Настоятель замялся и ответил: «Нет, пожалуй, не отдам. Найдём им тут применение».

Так не состоялась моя эмиграция в Австралию. А я, между прочим, Австралию всегда любил. И изучал по книжкам её необычную сумчатую фауну. Кенгуру там, утконосы.

Применение нам нашли. Скоро настоятель отправил меня (а вслед за мной и моего брата) в Архангельскую область. Ты, сказал, не медаль, у меня на шее тебе не место, иди-ка ты в люди. Я должен был на пустом месте начать проповедь, основать общину и новый ашрам. Настоятель сказал: создай свой ашрам и будешь там настоятелем. Мне было, блин, девятнадцать лет.

Я воспринимал своё назначение как наказание. Причём незаслуженное. Ведь я старался, и садхане (распорядку) следовал, и книги продавал. За что меня выгнали? Я покидал родной ашрам, братство монахов, привычный режим дня, молитвы, лекции, красивый алтарь, чудесные пиры. И ехал в холодную неизвестность. В Архангельск. Где не было ни братьев, ни ашрама, ни алтаря, ни пиров. Ничего не было. Только холод, полярная ночь и вчерашние коммунисты-материалисты, сегодня ставшие православными христианами.

Но я приехал. И стал проповедовать (на самом деле, просто собирать души, которые продолжали путь, начатый в прошлых жизнях). Скоро в Архангельске появилась община Харе Кришна. А потом и ашрам с монахами. А я стал настоятелем. Самым молодым проповедником и настоятелем в России, наверное. Через год я привёз на праздник в Петербург целый вагон новообращённых архангельских кришнаитов.

Мне было 20 лет, а десятки людей считали меня духовным лидером и авторитетом для себя в своей духовной жизни. Я старался, честно. Я вставал рано утром, вёл службы, читал лекции, продавал книги, готовил пиры, пел и танцевал на холодных улицах, встречался с чиновниками, предпринимателями, журналистами, проповедовал, отвечал на вопросы, поддерживал прихожан, руководил монахами (и монахинями – женский ашрам у нас тоже появился). Я старался. Но мой личный план спасения начал трещать по швам. Я начал понимать, что не могу выдерживать суровых монашеских обетов. Майя-сансара взяла меня за горло. Я не стал притворяться. Я сложил с себя сан и полномочия. В 21 год я женился (в первый раз) и стал постепенно отходить от активной деятельности в движении Харе Кришна.

Да, достичь просветления и освобождения в этой жизни одним рывком не получилось. Но я ни о чём не жалею. Попытаться всё равно стоило! И это было прекрасное время. Мы верили, что не только спасаемся сами, но спасаем мир и меняем человечество к лучшему. Теперь в каждой области есть община, везде можно купить книги, открылось много вегетарианских кафе, тысячи людей отказались от алкоголя, табака, наркотиков, незаконного секса, мяса, азартных игр и нашли свою религию.

Я не могу назвать себя ортодоксальным кришнаитом, потому что не строг в обетах, не соблюдаю многих правил и в моральном отношении очень далёк от образца. Но я люблю свою веру и общину своих братьев и сестёр в Боге, делаю небольшую духовную практику, посещаю праздники, такие, как Кришна Джанмаштами (день явления Кришны), иногда даже пою вместе с кришнаитами на улице Харе Кришна.

Однажды меня увидел поющим с кришнаитами питерский писатель Илья Стогов и очень удивился такой моей экзотической религии. Хотя он сам – католик, что для России тоже вполне себе экзотично.

Обычно я не афиширую свою веру (не потому, что её стесняюсь, и не потому, что она меня дискредитирует, напротив, это я своим образом жизни и поведением боюсь дискредитировать свою веру), но и не скрываю. В этой автобиографии я подробно рассказал о своём духовном пути. Видимо, пришло время.

А ещё я не так давно перевёл и пересказал Вишну-пурану, важный индийский религиозный, литературный и исторический текст, а «Лимбус» издал эту книгу. Так что я внёс свой вклад в изучение наследия Индии, и у кого-то, может быть, моя Вишну-пурана встанет на полку рядом с Махабхаратой и Ригведой.

Моя партия

В 2010 году я вступил в Коммунистическую партию Российской Федерации – КПРФ. Я хотел поддержать левое движение и заявить о своих социалистических, коммунистических взглядах. До сей поры я остаюсь членом КПРФ. Ни веры, ни флагов не меняю. Я всегда был и всегда буду приверженцем социальной справедливости, противником социального расизма, социал-дарвинизма и идеологии «успешного успеха». Также я ценю опыт и наследие СССР.

В 2016 году я баллотировался от КПРФ в депутаты Государственной Думы. Шансов у меня не было никаких, но я храбро и упорно сражался. Целыми днями я стоял в пикетах, разносил по домам агитационную литературу, выступал перед избирателями. Я проиграл свой округ Виталию Милонову. Опыт политической борьбы стал основой для моей повести «Жабы и гадюки», которая вошла в компендиум «Готские письма».

Кстати, «Жабы и гадюки» – наиболее точная моя беллетризованная автобиография, хоть и фантастическая, и метафорическая.

Как мои коммунистические убеждения сочетаются с моей индийской верой? Да нормально сочетаются. Так же, как и с моей чеченской национальностью. Сейчас от членов КПРФ не требуется, чтобы они обязательно были атеистами. В рамках КПРФ есть сообщество «Русский Лад», которое совмещает социализм с русской православной культурой и традицией. Если есть христианский социализм, то вполне может быть и ведический коммунизм.

На самом деле Веды учат именно коммунизму. В первой же мантре Ишопанишад сказано, что всё принадлежит Богу. Абрамовичу ничего не может принадлежать. А если кому-то выделено Богом в управление какое-то имущество, то он обязан использовать его для служения всем живым существам и в конечном итоге Богу. Это и есть коммунизм. Свами Прабхупада был недоволен советскими коммунистами только в двух вопросах. Первое – нельзя строить коммунизм без Бога, в центре должен быть Бог, Кришна. Второе – это несправедливо, что коммунизм распространяется только на людей, а коров при этом забивают на бойнях. Коров убивать нельзя. А коммунизм должен быть распространён на все живые существа. Всё принадлежит Богу, и Бог даёт Своё имущество в пользование не только для людей, но и для всех остальных живых существ.

Вообще, коммунизм хорошо сочетается с любой религией. Даже протестантизм, на который возлагают ответственность за «дух капитализма», на самом деле не про стяжательство, а наоборот (все ссылаются на Макса Вебера в этом вопросе, но мало кто его действительно внимательно прочитал). С идеями же частной собственности, конкуренции, рыночной экономики и капитализма сочетается только сатанизм.

И вот парадокс – сатанизм в Российской Федерации запрещён, а капитализм почему-то пока нет.

Моя национальность

Один начинающий писатель рассказал мне анекдот. Однажды он стоял в книжном магазине со своим приятелем, и приятель убеждал его купить и почитать какую-то мою книжку. Приятель говорил: этот Садулаев, он прикольный, он чеченец, коммунист и индус. Начинающий писатель ответил: ты только что назвал мне три причины, каждой из которых в отдельности было бы достаточно, чтобы я никогда не стал читать этого автора.

По национальности я типичный советский многонационал. Тот самый, которого ненавидит весь наш «правый движ». Воплощение, образ и пример «многонационалии», вызывающей припадки бешенства у чистопородных мопсов любого национализма. Ну, блин, извините! Я-то что могу сделать? Я уже родился такой. Мой дедушка-чеченец женился на моей бабушке-казачке. Была уже советская власть, и это было не запрещено. Мой папа, сам полукровка, женился на моей маме, опять казачке. И я три раза женился, каждый раз на русских. В моей семье это традиция. Моя старшая дочь, когда училась в школе, была уверена, что Садулаева – это обычная русская фамилия.

Я люблю и уважаю свой чеченский народ. До 16 лет я жил в Чечне, среди чеченцев. Говорил по-чеченски. Чеченское общество меня определённым образом сформировало и воспитало. Это даже больше, чем одна четверть моей чеченской «крови» позволяет мне считать себя всё же, в какой-то степени, чеченцем. С другой стороны, я конечно же русский – я вырос в русском языке, в русской литературе, и сам стал русским писателем. Поскольку я принял индийскую веру и мои святые места, места паломничества, находятся в Индии, я немного индиец. А ещё я гот, потомок тех готов, которые появились на арене истории во II веке, которых я изучал, чувствуя свою мистическую сопричастность, и которым посвятил свою книгу «Готские письма».

И если вы считаете, что такая многомерная идентичность невозможна, или хотите её запретить, потому что она противоречит идеям «чистоты крови», единой этничности, расовым законам, и так далее, то просто пристрелите меня.

Мои города

Родного города у меня нет. Я родился в Шали. Шали пострадал от обстрелов во время чеченских войн. Но полностью уничтожен он был не войнами, а реновацией. В центре снесли все здания, все. И не только снесли здания, но и перепланировали улицы. То есть сейчас даже не понятно, где раньше стояло то или другое здание, а где была улица. Когда я приезжаю в Шали, я ничего не узнаю. Это не мой город. Моего города больше нет. Мою школу снесли. Зато построили большую красивую мечеть. Как в Дубае. Я не жалуюсь, новый Шали прекрасный и замечательный. Просто он не мой.

Большую часть жизни я живу в Ленинграде (Санкт-Петербурге). Я приехал сюда в 16 лет и до сих пор живу, и вряд ли отсюда уеду (хотя часто об этом думаю). Но я не могу называть Петербург своим. Это было бы самозванством. Своим родным городом может назвать Петербург мой друг Андрей Аствацатуров, у которого здесь жили несколько поколений семьи, который вырос в старой семейной квартире на Загородном проспекте и на фамильной даче в Комарово. Для меня таким городом должен был стать Шали, но см. выше.

Первая своя (семейная, в ипотеку) квартира в Петербурге у меня появилась только в 39 лет. До этого я мыкался по углам, жил в подвалах, мансардах, офисах, на складах, съёмных комнатах и квартирах. Так что с обладанием недвижимостью не всё однозначно (до сих пор). На самом деле, мой Петербург – это территория, ограниченная улицей Фурштатской, Кузнечным переулком, Лиговским и Литейным проспектами. Здесь происходила большая часть событий моей питерской жизни. Мне здесь трудно: некуда складывать воспоминания. С каждым углом и перекрёстком уже что-то связано.

Ещё я жил в Архангельске, Северодвинске, Петрозаводске. В Великом Новгороде, где выросла моя старшая дочь. У меня сложились особые отношения с Луганском. А однажды в Крыму я взобрался на Мангуп, где была столица Готии, и среди этих развалин почувствовал себя дома. И в древнем храме солнца в Индии, Конарке.

Мои издатели

Первым моим издателем был Илья Кормильцев. Я послал свои тексты по адресу электронной почты издательства «Ультра. Культура», который нашёл на сайте издательства в интернете. И мне пришёл ответ, подписанный Кормильцевым. Я спросил: «Вы тот самый???» Да, это был он. Автор песен культовой группы «Наутилус Помпилиус». Он издал мой сборник «Я – чеченец!» (название придумал он). Мы с ним встречались несколько раз. А потом он уехал в Лондон и там умер.

В том же 2006 году Вячеслав Курицын издал в «Астрели» мою книжку «Радио F…k». Через пару лет Курицын пригласил меня на свою телепрограмму, где назвал меня гопником. Я его люблю, он очень хороший.

Елена Шубина ещё в «Вагриусе» издала (хоть и со скрежетом) мой сборник «Пурга, или Миф о конце света». Много лет спустя Елена Данииловна, уже в «АСТ», издаст мой роман «Иван Ауслендер».

Но до этого были мои самые главные издатели, Михаил Котомин и Александр Иванов, «Ад Маргинем». Они издали роман «Таблетка», роман «AD», роман «Шалинский рейд», сборник «Бич Божий». Потом, через много лет, Александр Иванов сказал как-то, что сам не понимает, зачем они занимались мной, ведь я полная бездарность и абсолютное ничтожество. Ну ладно. Я всё равно очень благодарен Иванову и Котомину. Они нас не просто издавали. Они старались сделать из нас литературных звёзд, наподобие звёзд рок-н-ролла. У нас постоянно были интервью, фотосессии для глянцевых журналов. Это была моя минута славы.

Я продал «Альпине нон-фикшн» свою книжку «Прыжок волка» за баснословные 100 тысяч рублей, и она вышла в 2012-м. Мне до сих пор стыдно. Потому что книга (как всегда) продавалась плохо.

В 2013-м Даниэль Орлов издал мой сборник «Зеркало атмы». «Иван Ауслендер» в «АСТ» вышел в 2017-м. И в 2021-м вышло сразу две книги: Юлия Селиванова в «Эксмо» издала мой роман «Земля Воздух Небо», а Павел Крусанов в «Лимбусе» издал компендиум «Готские письма». Как-то раньше «Лимбус» уже издавал мой сборничек публицистики «Марш, марш правой!». А потом Павел Васильевич издал «Пятую Веду» – мой пересказ Вишну-пураны.

Последней моей книжкой была «Никто не выVOZит эту жизнь», её издала Татьяна Родионова в «Лире».

А теперь я сам работаю в издательстве, в редакции «КПД» самого лучшего в мире издательства «АСТ». И если вот эта книжка выйдет, то получится, что я сам себя издал. Ну или что меня издал Захар Прилепин, который курирует нашу редакцию.

Хронология

В 1973 году я родился. В 1979-м пошёл в школу и учился до 1989 года.

В 1989 году я уехал в Ленинград, где поступил на юридический факультет Ленинградского государственного университета имени Жданова.

В 1991 году я оставил учёбу, присоединился к движению Харе Кришна, ушёл в ашрам и стал монахом. В 1992 году получил посвящение и отправился в паломничество в Индию. Активной проповедью я занимался до 1994 года, когда в первый раз женился и вернулся в мирскую жизнь.

С 1994 по 1997 год было трудное время: без профессии, без работы, без дома, в трудной России 90-х, я скитался, вёл трудное, нищенское существование. Но создал свою рок-группу, выступал с концертами и записал несколько альбомов. Об этой группе есть фанатский сайт zapnebo.ru.

В 1997 году жизнь стала налаживаться: я женился во второй раз, у меня родилась дочь, я заново поступил на юрфак СПбГУ, нашёл работу. В 2003 году я получил диплом. Я работал в индийской компании, в 2004-м снова ездил в Индию.

В 2005 году я начал писать прозу. В 2006 году вышли две мои первые книги: «Я – чеченец!» и «Радио Fuck». С тех пор я занимался литературой и написал много книг.

В 2010-м я женился в третий и последний раз. В 2011 году вместе с женой в последний раз был в Индии, где мы провели ведический обряд бракосочетания (очень красивый). В 2012 году у меня родилась вторая дочь (ровно через год, день в день, после обряда).

В 2015-м меня в первый раз резали на хирургическом столе. В 2016 году я баллотировался в Госдуму и проиграл выборы. В 2021 году я получил премию «Ясная Поляна» за книгу «Готские письма».

В 2022 году я начал заниматься волонтёрской деятельностью. У себя в телеграм-канале я основал сообщество помощи фронту «Братья и Сёстры», каждый месяц мы собираем пожертвования и закупаем на фронт нужные приборы и прочее, по запросам военных. Отправляем или отвозим в зону СВО. За это время посетил все участки фронта, от Херсонщины до Белгородчины.

В 2023 году меня во второй раз резали на хирургическом столе.

В 2024 году я начал работать в редакции «КПД» самого лучшего в мире издательства «АСТ».

В 2025-м – пока жив. Полёт нормальный.

Моё завещание

Если моё тело после моей смерти будет доступно для погребения (а это не всегда так, бывает, что человека убивает прямым попаданием снаряда, так что хоронить нечего, и есть ещё сотня способов потерять труп), то его следует кремировать. Конечно, современные крематории не отвечают требованиям индийского ритуального трупосожжения (труп полагается сжигать под открытым небом, поливая топлёным маслом, и т. д.), но что поделаешь, Кали-юга. На кремацию надо пригласить брахмана, пусть прочитает Ишопанишад (потому что это на самом деле сборник похоронных мантр из Ригведы). Пепел надо отправить в Индию и развеять над Гангой, Ямуной и океаном у города Пури (ну или хотя бы где-нибудь в одном из этих мест). Никаких урн нигде хранить не надо, кенотаф тоже делать не надо.