Вы читаете книгу «Я умру маленькой дурой?» онлайн
Введение
Страшно ездить к бабушке.
Она живёт в старинной деревне на юге Карелии, где, как в котле, смешались языки и культуры: ругаются матом и поют здесь на вепсском, смотрят новости на карельском, в школе учат финский, говорят на русском и празднуют славянские праздники, а в лесу, бывает, ведут себя как язычники.
Деревня эта стоит на берегу озера. Озеро синее-синее, широкое, глубокое – всего в километре от дома. Только шагать к нему надо через груду чёрных головёшек (дом у тропинки сгорел до основания), и старый колодец (в нём утопили рыбаков из-за денег), и обязательно через лес («медведь там Лёшку прошлым летом на дерево загнал – хорошо хоть друг с ружьём примчался на выручку. Да ты не бойся, они у нас к людям редко выходят. Вон в соседней деревне – другое дело: медведь поленья таскал со дворов – строил из них берлогу на чьём-то участке, а местные всё лето из домов боялись выйти. У нас-то не так. Лёшке просто не повезло. Я тебе рассказывала, как с огромным лосем нос к носу столкнулась?»).
Страшно спать в деревенском доме. Он полон чудес и бабушкиных сокровищ. Вот только старый, хрупкий (не то что городские громады из кирпича), с замком, который можно вскрыть на раз, и окнами, до которых любой вор дотянется с земли. Ходить по тёмным коридорам чердака, заглядывать в чёрные углы с вениками и коробками, топать посреди ночи в деревенский туалет – страшно. И не дай бог, дом отзовётся треском и стуком в одной из своих частей. Видеть сны – страшно. Они тут всегда вещие: в них приходят покойники и не стесняются в своих пророчествах.
Люди здесь чисто черти. Лучше обходить. Лучше послушать бабушку: держать фигу в кармане, и булавку прицепить на изнаночный шов головкой вниз, и водой заговорённой умыться, и к местной бабке-ведунье сходить очиститься от сглазов (святая вода, спички, слюна, полынь – на тебя и за порог). Поговаривают, ещё каких-то семьдесят лет назад холм за мостом назывался Ведьминой горкой (считалось, там жили колдуны и ведьмы, да и сейчас обитают где-то неподалёку, после смерти, но в какой форме – неясно). Поговаривают, на Русальную неделю рыбы с ума сходят (а то и не рыбы вовсе) – тянут всех неугодных в болота, омуты и на дно озера. Поговаривают, выжить здесь – в карельской глуши – можно, только если с природой сонастроиться и всё чудно́е подмечать.
А если чудно́е не видеть, то в глаза бьёт бедность и гниль. Местные спиваются, воруют, сидят за разбои и драки, работают в магазинах за недостойный на большой земле оклад, продают цветы у дороги, ездят на вахту на карьер с гранитом, топятся с горя.
Но что-что, а природа здесь роскошная. Так и заслушаешься звуками леса, заглядишься на рябь озера, перекаты чёрно-бронзовой реки, на ярко-зелёные болота, булыжники, покрытые то белым, то изумрудным мхом. Тут тебе и песчаные пляжи, и сосновый бор, и черничники (брусничники, голубичники, клюквенники, малинники), и уютные лесные озерца – местные их называют ламбушками. Нет-нет, да и ловишь себя на мысли: «Сказка. Всё брошу и перееду». Вот только бы не было так страшно.
Surmaspäi ed pagene – «От смерти не убежишь»
вепсская пословица
Бабушка, спасибо за чудеса в твоём доме, деревне и на берегу твоего Онежского озера
Глава 1
«Завтра улечу в солнечное лето»
Гадюка, Колька-вор и алюминиевые «нольпяшки»
Это было лето 2008 года. Мне было шестнадцать лет. Я – Варя, белая кожа, белый сарафан, россыпь родинок на костлявых плечах – вышла в огород. Бабушка – рыжая копна коротких волос, глаза-голубики, покатое мягкое тельце. Она пронеслась по огороду в огромной соломенной шляпе. Папа – блестящая от пота загорелая спина, спортивные зелёные шорты, зачёсанные к затылку густые чёрные волосы. Он шумно рубил дрова за баней, нарушал деревенскую благодать.
Я ходила вдоль грядок от бани до туалета-пристроя и обратно. Мне не доверяли работу на земле и по хозяйству, да я и не сильно просилась. Я только-только сдала экзамен в музыкальной школе – начала растить ногти и всё, что ни делала руками, делала медленно, брезгливо, растопырив пальцы веером.
В наушниках пела Земфира[1], я стучала по бедру в такт песни «Бесконечность». Представляла себя в городе – на настоящих каникулах, а не в этой карельской глуши. Перебирала, во что бы играла на компьютере (конечно, в Sims). Кому бы написала в аське, какие тугие кудри накрутила бы на новые бигуди.
Мимо меня опять проскочила бабушка. Чуть не снесла алюминиевой лейкой и на бегу позвала пить чай. С калитками[2] – пшёнными, моими любимыми. Вот ведь ба, успела ещё и калиток напечь!
Я дёрнулась к дому, предвкушая хрустящие ржаные края, смазанные маслом, и нежную пшённо-сливочную начинку. Под свежий чай на колодезной воде – из блюдца. Глянула на папу. Он был увлечён рубкой – отлично. Я не хотела, чтобы он шёл с нами: опять бы ляпнула что-нибудь не то, опять бы мне влетело прямо за столом, и вот я снова дура.
Повернувшись к мосточкам, я заметила шевеление в траве – в метре прямо перед собой. Мышь? Не. Этот зверёк был больше, длиннее. Из травы блеснула чёрная матовая чешуя. Раз – и на пару миллиметров выше травы приподнялась чёрная голова. Гадюка.
Я тут же сорвала с себя наушники и завизжала. Визжала, пока не кончился воздух. Визжала звонко, протяжно. За это время живот успел прилипнуть к позвоночнику. Меня затошнило. Я звенела, а змея, не реагируя на мой визг, всё так же скользила по зелени. Ускорилась только. А я представила, как эта дрянь заползает под бабушкин дом. А потом со своим свеженьким десятком шнурков вылезает из-под досок и вонзает острые, переполненные ядом зубы в наши голые ноги, пока мы пьём чай на приступочке. Или нет – в наши тёплые липкие шеи, пока мы загораем на мосточках.
Нам конец.
– Ты чего визжишь?! – Бабушка, держа в руках по ведру, шагнула с веранды.
– Тут. Тут змея. Ползёт. В дом. – Я стояла на месте и следила, как двигается эта гадина: чёрная, склизкая, холодная, противная от острого кончика хвоста до маленьких гладких ноздрей.
Бабушка тут же бросила вёдра. Исчезла из виду. Раз, два, три, четыре. Меня потряхивало. А эта тварь как ни в чём не бывало прореза́ла траву своим телом-кнутом. Бабушка снова выскочила с веранды: она держала в руке здоровое полено. Замахнулась, шандарахнула им в траву и побежала змее навстречу.
– Вот зараза! – крикнула ба. – Выжила, увернула голову. Но я ей хвост-то прижала. Тут она у меня. Вся тут. Шиш тебе, а не мой дом. Ишь чё, с ума посходили, повылезали из своих болот.
Бабушка огляделась по сторонам – подбежала к забору, схватила лопату и рубанула ей по змеиной шее.
Шум в ушах и стук в животе унимался. Я снова услышала, как папа отбивает топором медленный неровный ритм.
– Бабушка, ты её убила?
– Да, Варь, не бойся, иди. Ух, как я её, аж жить легче стало. Как будто похудела даже. Посмотри, не?
– Не.
– Знаешь, говорят у нас: убьёшь змею – с тебя минус один грех. Вот повезло. Выбираю чревоугодие: у нас там как раз гора хрустящих калиток на столе.
Я всё ещё не могла пошевелиться. Меня всё ещё подташнивало. Даже на миг показалось, что я разлюбила хрустящие калитки.
* * *
Это было моё первое утро в деревне – мы приехали накануне вечером.
Из года в год: жара за окном прогревала школьные стулья, записки под партой появлялись чаще, гулянки длились на час дольше, появлялся намёк на романтику и отношения с кем-то из одноклассников. Просыпалась какая-то жизнь – мы тут же ехали в карельскую деревню, и я обламывалась. Каждый год одно и то же. Только без мамы мы здесь были первый раз. И впервые столько разговоров про моё поступление и про то, что я должна повзрослеть и поумнеть. Фу.
Почти сутки за рулём красного «опеля» – папа не разговаривал: мы поругались прямо перед отъездом. Он опять завёл пластинку про юридический колледж. Опять заявил, что я маленькая, глупая и совсем не ценю, что у нас на двоих есть хотя бы его мозги.
Папа часто курил – прямо в форточку. Красивый, загорелый, в очках-авиаторах, он медленно выдыхал струи дыма, а я подсматривала за ним в переднее зеркало. Сама же слушала музыку на плеере, развалившись сзади. Пыталась перебить слабыми наушниками папин сборник с песнями 70-х и новости с чемпионата Европы по футболу.
Сосиски, хлеб, яйца, газировка «Крем-сода», печенье – пакет с едой лежал всю дорогу у меня под боком. Чтобы не тошнило в дороге (я была слаба на это дело), ела по чуть-чуть. Жмакнула сосиску – ждала, когда растает на языке. Отпила лимонад – покатала между зубами и только потом отпустила в горло. Папа не ел: держал под рукой только термос с горьким-горьким сладким-сладким кофе.
Чем дальше к северу, тем меньше машин мы встречали на дороге – и в нашу сторону, и навстречу. Берёзы, поля и широкие реки за окном сменялись на сосны, болота, озёра и шлюзы. Километров за сто до деревни асфальтированная дорога испарялась. Вместо неё – брёвна, скрипуче-трескучие мосты и грунтовка. Мы сильно просели в скорости, и теперь можно было «насладиться» Карелией и осознать, куда я еду. Красиво. Но я всё думала про то, как жутко было бы застрять на этой дороге, где, кроме нас, вот уже часа три не встречалось ни одной машины.
Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд – ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).
Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича»[3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.
Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина – только если с бабушкой, до озера – только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз – и снова за калитку. Ну его на фиг.
Из года в год здесь ничего не менялось – ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке – огород, на папе – дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача – слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».
Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города – компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя – омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже – в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду – скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало – июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома – озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней – никого. А вот медведя или лося – запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.
Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь – колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь – закаты над деревней, хошь – ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.
* * *
Бабушка шуршала в буфете – я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула – бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.
– И чего ты так верещала?
– Я боюсь змей, ба.
– Ну-у, это часть деревни, часть жизни – привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?
Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик – конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:
– Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто – шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.
– Угу. Я поняла.
– Поняла она. А то как же.
Бабушка снова опустила руку в карман – достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.
– Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?
– Зачем?
– Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. – Я скромно показала своё сокровище – бордовый цифровик. – Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.
– Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. – Бабушка всё так же тепло улыбалась. – А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей – хрясь.
– Фу, бабушка, какая гадость.
Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:
– Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает – по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?
Бабушка протянула мне конфету – я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.
– Вот ты помнишь тётю Катю – из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала – машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский – выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего – одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.
А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт – если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.
Присела над скворечником. А вор к окну – ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его – да. Заорала похлеще голодной чайки – схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи – море. Но убежал, падлюка.
Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне – весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто – оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней – понял, что житья ему с нами не будет.
И что получается: не заори, топор не схвати – не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие – никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи – тьфу ты!
Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый – полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова – болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше – сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время – бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй – запустила бы в башку поленом?
Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь – я снова включилась.
– Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?
– Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.
– У тебя тоже – как бы на всякий случай?
– Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. – Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: – После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить – это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?
Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.
* * *
«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.
Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.
Я разглядела хвост. На мосточках его не было – лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.
– Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, – проговаривала я шёпотом.
Головы нигде не было – видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жарко́е, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.
Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.
Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, – слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.
Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.
– Пап.
– Блин, Варь, напугала. Ты на речку?
– Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?
– Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. – Он засмеялся. Мне было обидно.
– Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?
– Это когда такое было?
– Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.
– Не было такого.
– Ну картинки-то я эти откуда взяла?
– Ты у нас всегда была фантазёркой.
– Это похвала или как обычно?
– Варь, ну не было такого.
– Ладно, хорошо.
– Ты чего хотела? – Он наконец поднял на меня глаза.
– Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.
Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.
– Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?
– Ну…
– Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск – возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром – история. А тут у тебя чего?
– Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.
– Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас – кадров, времени. И ничего-то вы не цените.
– А ты что-то ценишь?
Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:
– Бабушке только не треплись, что я тут…
Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина – это всего лишь железяка».
Поток воспоминаний рассеялся по ветру – зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду – банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.
– Пап, может, поменьше… пить? – А вот это я точно ляпнула зря.
– Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?
– Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.
– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.
Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.
Дядя Гена, смертник и утопленницы
Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.
Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела – взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.
– Ой, Варя, ты уже. А я тут… С плохими новостями сижу.
– А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.
– А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.
Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник – просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне – умрёт в жизни».
Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) – за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.
Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.
Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.
– Ба, так что тебе приснилось?
– Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок – лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть – они сели и уплыли вместе с ней. Всё.
Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных – значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.
– Да ладно, бабуш. Это просто сон.
– Просто сны – это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.
– Хорошо, как скажешь.
Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.
В коридоре что-то бахнуло. Входная дверь с треском открылась – на пороге появился двухметровый дядя Гена, бабушкин брат. Он жил через дорогу – тоже один, как и ба. Тоже работяга, как и все у них в роду. Вот только пьющий. Оттого и выглядел теперь всегда плохо. Высокий, худой, загорелый. С большим носом и морщинистой кожей (это и морщинами назвать было сложно – рубцы-каньоны) землистого цвета. Он стоял, как и всегда, с опущенными плечами и головой (вниз и набок) – иначе в бабушкин дом со своим ростом он не помещался.
Я решила, что он пришёл за спиртом: хоть и получал от бабушки по шее, а всё равно ходил и просил. Взглянула на бабушку – в её глазах как по буквам читалось: «Все мозги пропил, дурак!».
Дядя Гена перешагнул порог, скомканно поклонился и так же скомканно протараторил: «Вы это чё? Обе не спите, да? А я вам весть дурную принёс про девчонок бабы Маши». Он активно жестикулировал правой рукой без указательного пальца (с бабушкиных слов, это он его ещё лет двадцать назад потерял – баловался с пиротехникой).
– А! Точно, бабы Маши! – Бабушка поднялась со стула. – Утопли, что ли?
– Уже всё знаешь? – Дядя Гена шагнул в кухню, перегнулся в поясе и длинными руками подвинул к себе табуретку, спрятанную под столом.
– Да сон мне приснился. Мама на лодке двух девчонок забрала с собой.
– Вот, так оно и было. Утопли две девочки сегодня ночью. В озере нашем. Видно, большой компанией отдыхали, а эти две пошли купаться. Плескались в озере да и утопли. – Дядя Гена подвинул к себе вазочку с конфетами, тут же развернул одну из них и закинул в рот.
– Авой-вой! А ты как сам узнал?
– Нашептали, в деревне не я один ночами не сплю.
– Ох, как и пережить такое! Надо до Маши сходить – может, помощь какая нужна. Да ясное дело нужна. А то городские приедут – толку никакого, тоску разве что наведут. Авой-вой, Генка. Сколько им было-то? Лет шестнадцать, как Варе?
– Угу. Молоденькие совсем.
– Вот как оно бывает. Куча народу рядом, озеро неглубокое, открытое, купаешься – у всех на виду. А как беда, так опять, поди, никто не слышал и не видел. Ещё ведь в самый канун Русальной недели.
Я передумала насчёт чая и вафель за компанию с ба. И уж тем более с дядей Геной. Не могла уже слушать – ни причитаний, ни новых историй. А вот есть хотелось. Я взяла вчерашнюю калитку с пшеном, накинула на сорочку бабушкин платок и пошла в огород – завтракать на солнце.
* * *
Бабушкин огород – сплошная болотина. Канавка тут, канавка там: провалишься – засосёт. Так говорил папа. На деле же я падала в эти канавки много раз, и самое худшее из последствий – папины истерики из-за чёрной жижи в моих волосах.
Я шла строго по деревянным мосточкам – искала самые прогретые, чтобы сесть и позавтракать.
Пройдя до бани и обратно, я села напротив маленькой деревянной избушки. Её лет сорок назад, ещё в бабкину молодость, смастерил для детских игр мой прадед. Всё как полагается: подкова над входом, внутри – столик с табуретками, полки с посудкой, кроватка с подушкой и лоскутным одеялком, застеклённое окно с кружевными занавесками. Входная зелёная дверь избушки уже давно разбухла и встала вкривь. Захочу – не пролезу.
Из-за избушки выскочила кошка Динка – бабушкина дикарка. Ни к кому на руки не шла. Вот и сейчас, зыркнув в мою сторону, раскрыла маленькую пасть, прошипела и пошла дальше по своим делам за летнюю кухню. Уже и не кухню вовсе – так, сарай. Когда-то папа пёк здесь пироги с щавелем. Разрешал сидеть у него на плечах, держаться руками за подбородок и подсматривать. И там же, на плечах, жевать первый готовый треугольный пирожок. Даже не ругался, когда по моему подбородку тёк липкий сироп – прямо на его шею, иногда и за шиворот.
Я дожевала тугую (вчерашнюю) калитку и легла на мосточки – солнце уже грело, но воздух был прохладный, без мошкары и комаров. Я мигом провалилась в сон.
Проснулась резко – от громкого рёва на дороге. Кто-то пролетел мимо нашего дома к мосту. С секунду я рассматривала бабушкину соломенную шляпу (кто-то заботливо прикрыл мне лицо) и маленького муравьишку на ней. И тут же услышала:
– Вот срань! Опять этот смертник со своим драндулетом! – Это был голос ба с веранды. Она потопала в мою сторону – я ей навстречу.
– Ба, кто там смертник?
– Разбудил, да? Пролетел мимо дома – ведь правда, пролетел, едва земли касался. Не местный. Местные знают, что здесь опасно: тут тебе и мост кривой, и поворот резкий, и дорога наша как стиральная доска, и фуры с каменоломни носятся. И всё тут, на нашем пятачке.
Бабушка шустро передвигалась к грядкам и продолжала бурчать:
– Ещё одни мозги с моста смывать – вот не хватало.
– Да бабушка! Все разговоры к одному.
– Ну, Варь, не все живут долго и счастливо. Вон такие дураки точно нет. Посмотри-ка, обратно полетел.
Полетел. А потом снова. Бабушка рыхлила грядки за бывшей летней кухней и ворчала в сторону забора. Смертник так и гонял по нашей дороге туда-сюда, а я смотрела. Едва ли можно было что-то разглядеть: только копну волос, красный бензобак, красный металлический хвостик за сидушкой и большую круглую фару над передним колесом. А как не разглядывать? Рядом с бабушкиным домом появилась жизнь и гоняла туда-сюда. Туда-сюда. И на мою радость, это были не змеи и не сосед-алкаш.
Я то подходила ближе к забору, будто просто задумалась, то уходила к грядкам, будто искала клубнику. Заметит меня или не заметит?
Раздался тягучий гудок. Я выглянула из-за дома на дорогу – смертник со своим драндулетом стоял у нашей калитки. Я взглянула на бабушку – ба разогнулась, посмотрела в сторону дороги. Приняла вызов. Положила тяпку, вытерла руки о футболку, сдула чёлку со лба и пошла к нему – снова бурчала и фыркала.
А минуты через две вернулась.
– Это он с тобой здоровался. Красивая, говорит, у меня внучка. Хочет тебе лично привет сказать. Пойдёшь или послать его куда подальше? Могу и нашептать что-нибудь, чтоб головой ударился – не сильно, но дорогу сюда забыл. Надо?
– Да бабушка, угомонись. Я подойду.
Тут я вспомнила, что была в сорочке, без лифчика. Не расчёсывала волосы и ещё не чистила зубы. Позорище. Выглянула из-за дома, опрокинула голову вниз-вверх, чтобы взъерошить русые висюли, крепко сжала губы, сложила руки крестом и пошла к калитке. Он стоял всё там же. Красивый, кудрявый, со светлыми глазами и длинными пальцами. Жаль, что смертник.
– Ну? – Я решила, что буду говорить ёмко, чтобы он не уловил несвежее дыхание.
– Привет, Варя. Твоя бабушка меня не обманула? Ты Варя?
– Ага.
– Слушай, приходи вечером на озеро. Я там с другом буду. Отдохнём немного. Подруга есть?
– Ну есть.
– Во, класс. Бери подругу и подваливайте к нам часам к семи. Ага?
– Эм, ну не знаю. У меня строго с прогулками.
– Смешно. Ну давай, до встречи вечером. Ага?
Он подмигнул – глаза на солнце как два крыжовника. Нажал на педаль и с прежним рёвом помчался в сторону моста. А я опять крепко сжала губы. На озеро вечером? Мне нельзя. Подругу взять? Значит, не шибко-то я ему и понравилась. Подругу, точно – надо было срочно позвонить Лизе.
Я развернулась к дому и дёрнулась: в прямоугольнике форточки торчал отец.
– Что это? Что ему надо? Что это за бестолочь такая – гудеть под окнами? Ты ему сказала, что он волосатая бестолочь?
– Да, пап, конечно.
Бинго, прокатило: больше вопросов не было. Я опустила голову и пошла в дом. Для отвода глаз взяла с полки рандомную книгу («Поющие в терновнике») и легла выжидать, когда отец выйдет на улицу. Надо было позвонить Лизе. Рассказать, что я в деревне, расспросить про утонувших девочек, договориться про озеро и попросить её молчания.
– Варя, ты уверена, что тебе это стоит читать? Не рано? Может, возьмёшь что-то по списку для колледжа? – Папа снова завёл старую песню.
– Может, и возьму.
– Возьми-возьми. Хоть какой-то толк.
– Пап, я вечером к Лизе схожу. Ты не против?
– Если родители у неё будут дома, не против.
Я кивнула. И уже мысленно добавила: «Конечно, они будут дома. Ой, или нет. Ой, или нас тоже там не будет. Но какая разница – ты всё равно ничего об этом не узнаешь».
* * *
Папа вернулся в дом, держа за бока большую картонную коробку. Демонстративно поставил в центре, перед диваном, на котором лежала я. И достал из неё антенну. Громко вздохнул: мол, бабушка носится по огороду, он занимается какими-то важными антенными делами, а я тут валяюсь с книжкой.
– Мне может понадобиться помощь. Выйдешь?
– Да, пап. Если что, я услышу.
– Лучше бы вышла – я полез с антенной. Большое дело делаю: теперь не только Первый канал глядеть будем.
– На крышу?
– Бери выше: на берёзу.
– Ладно, пап, я дочитаю главу и выйду. Ещё страниц десять.
Он ушёл, а я дочитала до конца главы и пошла к комоду с бельём: за лифчиком. Он у меня был единственный. Бежевый с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – подарок от мамы на первую грудь.
Сняла халат, продела руки под лямочки и встала перед зеркалом. Сморщилась: ни попы, как у одноклассницы Сашки, ни груди, как у Юльки, ни коленей, как у Маринки. Только в этом году перестали называть «доска, два соска». Но это не то чтобы я сильно изменилась – скорее всего, парни повзрослели. Я вертелась и недовольно рассматривала свои ключицы, рёбра и ободранные костяшки на боках.
– Ва-а-а-арь, сюда! – с улицы громыхнул голос папы. Я решила, что он передумал лезть (ну конечно). И звал меня, чтобы я звонила электрикам: мужчина сделал попытку – теперь можно доверить дело профессионалам.
– Варя-я-я-я-я-я!
– Да иду! – Я гладила себя по отсутствующему животу и тощим бёдрам. Если бы не грудь (какая-никакая), вылитая антилопа в голодный год. Господи, спасибо за грудь.
– Варя, скоре-е-е-ей!
Ой, ладно. Я быстро свела лопатки и увела руки за спину, чтобы сцепить застёжки. У меня не выходило. Едва выросшие ногти мешались. Я тихонько ворчала на лифчик и на отца, который торопил: «Да иду-у-у-у-у!».
Хреновы застёжки, вот вам надо было именно сейчас? Раз. Два. Два. Два. Чёрт. Я тут же почувствовала себя бракованной женщиной. Ну что это? Не суметь застегнуть лифчик. Позорище. Три. Ура.
Я выглянула в окно. Пришлось изогнуться, чтобы увидеть: папа был на берёзе. Метрах в шести над землёй. Господи, забрался. И что, теперь окажется, что забыл на земле инструменты? Или антенна упала вниз? Или оттуда он наконец увидел границы своего царского самомнения? Я перебирала варианты и уже летела по ступенькам к выходу – за дом, к берёзе.
– Варя, ты?
– Да.
– Позови дядю Гену.
– Зачем?
– Позови, сказал.
Подняла глаза и поняла, что он даже не смотрит в мою сторону. Решила, что у него приступ паники: высоты он всегда боялся – в городе даже на балконе не курил.
Я побежала в дом напротив. Зелёная дверь, как всегда, была открыта. Дядя Гена, как всегда, елозил на незастеленной железной скрипучей кровати с сигаретой в зубах. В чёрных узких трениках и без рубашки он был будто ещё худее, чем обычно. Хотя и так выглядел килограмм на сорок при росте метр девяносто.
Рядом с ним сидел на стуле Колька. Когда я вошла, Колька смеялся и звонко грыз зелёное яблоко. Тот самый Колька, который пытался ограбить тётю Катю и чуть не огрёб от неё топором. Тот Колька, который, кажется, был сейчас в бегах, скрываясь от всей деревни и от моей бабушки в том числе. Тоже тощий, только сантиметров на тридцать ниже дяди Гены. Я растопырила на него глаза. Но быстро вспомнила про папу.
Услышав про отца на берёзе, дядя Гена выбежал на улицу. Так и не надев рубаху и не вынимая сигарету изо рта. Схватил деревянную лестницу у дровяника и побежал через дорогу. Я – за ним.
– Мишка, ты чё там делаешь-то? Чего не позвал?
– Геннадь, скорей! – Папа хрипел.
Дядя Гена приставил лестницу и за минуту поднялся к папе, шагая по веткам как по ступеням. А я смотрела на них снизу. Минут пять смотрела. Копошились – ни черта не было видно. И не слышно – шептались.
Слезли. Папу трясло. Дядя Гена, тоньше его раза в три, вынул из кармана штанов сигареты и спички и поделился с папой. Едва папина сигарета задымила, дядя Гена хлопнул его по плечу и скомандовал в мою сторону:
– Сделай чаю, быстро!
Я растерянно кивнула и побежала. А как добежала до угла, остановилась – прижалась к стене в надежде хоть что-то услышать.
– Да бывает, Миш. Я-то человек деревенский – знаю, как с этой дрянью совладать. Бошки им в три счёта скручиваю.
– Откуда она там взялась, Ген? В дупле на такой высоте? Чё-то они одурели в этом году.
– Ну, может, кабаны в лесу развелись. Вот, поди, змеи в деревню и ползут. А может, очередные аномалии, это же Карелия, деревня, не город твой.
Змеи? Змеи на нашей берёзе? Змеи ползут в деревню? Вот это здрасьте. Я побежала в дом ставить чайник и искать у бабушки охотничьи резиновые сапоги (те, что по пояс) – к чёрту лифчик с салатовой бусинкой, а вот без сапог я во двор решила больше не выходить. Как минимум до вечера.
* * *
Джинсы в обтяжку, футболка в обтяжку, женская сумка, длинные серёжки с ромашками на цепочке, резиновые сапоги сорок второго размера выше колена – отличный вид, чтобы идти к мотоциклисту-смертнику. Я вертелась у кривого зеркала в бане и вздыхала. Пора было выходить – я проверила в сумке босоножки и цифровик и пошла к мосту.
Лиза – местная чудачка – уже ждала меня там. Она была всё такой же сочно-рыжей и неуклюжей. Как и год назад, она носила объёмную фиолетовую тунику (цвет сексуальной неудовлетворённости по версии журнала Cool Girl) и огромные джинсы на ремне (видимо, достались от кого-то из старших). Стояла, перегнувшись через железку, и бросала камушки в реку. Эта девчонка совсем не менялась – за всю жизнь в деревне она выезжала в город раз пять, столько же раз, как я думала, включала MTV. Зато наверняка знала сто пятьдесят способов побороть колорадского жука или убить змею. Отличная партия, когда позвали на свидание «плюс один» (нет).