Вы читаете книгу «Церемониалы Российской империи. XVIII – начало XX века» онлайн

Выражаем благодарность Государственному Эрмитажу за использованные иллюстрации

© Захарова О.Ю., текст, 2025

© «Центрполиграф», 2025

Геральдика и церемонии

На протяжении истории цивилизации человек выработал множество самых разнообразных средств коммуникации, символических систем. Помимо собственно языков и их диалектов существуют средства визуальной самоидентификации и идентификации, которые служат для хранения и передачи информации. Это геральдика в широком смысле этого понятия, включающая различные знаки, эмблемы, гербы, форменный костюм, знамена и флаги, знаки различия и отличия – все, что выполняет социальную функцию обозначения индивидуума и социальной группы, статуса индивидуума в социальной группе. Геральдические знаки появились на заре истории человеческого общества – тогда, когда появилась необходимость различить один род от другого, одно племя от другого, своих от чужих.

Важное место в жизни общества занимает этикет, протокол, различные церемонии. Практически они сопровождают человека на протяжении всей его жизни от рождения до смерти. Особенно важно точно организовать поведение больших масс людей в нестандартных ситуациях. Именно поэтому столь подробно прописаны действия каждого в воинских уставах и дипломатических протоколах.

Особое значение всегда имели церемонии, связанные официальной, государственной деятельностью. Их организации, проведению всегда уделялось серьезное внимание, составлялись специальные церемониалы, подробно описывающие все детали того события, которое должно было произойти, назначались специальные распорядители, организаторы. Их называли церемониймейстерами. Впоследствии появились специальные службы протокола, ведавшие этими вопросами.

Естественно, что любая церемония, маленькая или большая, требует своего геральдического обеспечения. И дело не только в эстетике, но и в функциональности, необходимости обозначить участников церемонии, их роли в церемонии. Этот геральдический код церемонии чрезвычайно важен, так же как геральдический код в аэропортах, на вокзалах, на парадах и т. д. Везде, где много людей действует или участвует в каком-либо событии.

В последние годы увеличилось внимание к истории церемониальной составляющей жизни российского общества. Прежде всего, к истории церемоний при императорском дворе, официальным церемониям. Опубликованы монографии, проведены конференции, организованы выставки. Следует отметить выставку в Оружейной палате в Москве, посвященную коронациям в России. В этом ряду заметное место занимают работы О.Ю. Захаровой. Теперь читатель держит в руках очередной труд этого исследователя, раскрывающий очередные страницы истории нашего Отечества.

Заместитель директора Государственного Эрмитажа,государственный герольдмейстерГ. Вилинбахов

Введение

В системе управления Российской империи XVIII – начала XIX в. доминирующая роль принадлежала дворянскому сословию, политические права которого позволяли его представителям принимать активное участие в административной жизни государства. «Российскую элиту от элиты других европейских стран вообще отличала чрезвычайно высокая степень связи ее с государством и государственной службой… Имперский период в целом отличается и гораздо более весомым местом, которое занимала служба в жизни индивидуума»[1]. Состав дворянского сословия регулировался законодательно. Причем человек, лично выслуживший дворянство по чину или ордену, признавался дворянином «по самому тому чину» без особого утверждения, тогда как дворянский статус «по заслугам предков» проверялся весьма придирчиво и требовал утверждения сенатом. Россия была одной из немногих европейских стран, где в XVIII–XIX вв. постоянно возрастал приток в дворянство. Служилое сословие вообще было в целом наиболее образованной частью общества (не только до 90 % деятелей российской науки и культуры происходило из этой среды, но и большая их часть были офицерами и чиновниками).

Особенности государственной службы заключаются в том, что ни одна сторона личности не остается «нейтральной» по отношению к ее политической биографии. При этом следует учитывать, что едва ли не все черты характера государственного деятеля в определенных ситуациях могут приобрести значение, далеко выходящее за пределы его личной судьбы. Непосредственные интересы каждой личности, прямо или косвенно, вторгаются в процесс выработки политических решений. Эти интересы могут быть не только материальными, но и духовными, а могут даже сводиться к удовлетворению запросов других социальных слоев общества.

Для полной и правильной оценки деятельной и конкретной личности необходимо понять, что является основой ее мировоззрения, на чем основаны ключевые понятия ее жизненных позиций, как окружающая среда, общество влияют на выработку тех или иных личных решений.

В поведенческих стереотипах присутствует социальный опыт, во время общения человек реализует свою этическую и социальную принадлежность.

Дворянская служба предполагала личную заинтересованность в делах государственной важности. Дворянин нес свою долю ответственности за все происходящее в Отечестве. Жизнь, не связанная со службой, была не вынужденным или желанным промежутком времени между делами, а особой деятельностью, не менее важной. Для участия в государственных и военных церемониях требовалась специальная подготовка. Повседневная жизнь дворянина была ритуализована.

Проблема «формы» в самом широком смысле слова имела особое значение для русской жизни. Напор мощной, но не организованной силы – все это повышало значение внешних форм организации жизни, будь это формы государственного устройства или быта.

Государственные и военные церемонии были своеобразным актом общественного представительства дворянина, они приобщали людей к определенной социальной группе.

Гуманность общественных отношений определяется не только уровнем производства и его богатством, но также уровнем национального сознания и культуры общества.

В настоящее время, когда идет активный процесс расслоения общества, важно не только научно обосновать понятие «российская элита», но и насытить его историческим и эстетическим содержанием.

Актуальность темы исследования обусловлена прежде всего научной значимостью проблемы, необходимостью исследования такого важного, но малоизученного элемента в системе государственного управления России XVIII – начала XX в., каким являлись государственные и военные церемониалы.

Различные по своему содержанию и форме (коронации монархов, дипломатические приемы, высочайшие выходы и аудиенции, военные парады, церемониальные марши, балы, рыцарские карусели, церемониальные застолья) государственные и военные церемониалы играли важную роль в отправлении государством его политических, военных, идеологических и культурных функций.

Особую роль играли церемониалы в условиях многонациональной Российской империи, порой выступая действенным инструментом региональной политики центра. Другой аспект проблемы связан с тем, что сама специфика церемониального действа как общественного феномена делает его своеобразной иллюстрацией культурного состояния общества, его нравов и вкусов, национальных особенностей народа, символической характеристикой сословных и иерархических различий.

Законодателем и блюстителем государственного этикета выступал императорский двор. В связи с этим актуальным в научном плане представляется также малоизученный вопрос о роли императорского двора как особого социально-политического института, являвшегося средоточием верховной власти в стране.

Актуальность темы определяется как недостаточной изученностью государственного этикета России, так и тем, что знание закономерностей функционирования последнего расширяет наши представления о внутренней политике и международных отношениях эпохи.

Другой составной частью общей проблемы является вопрос о роли дворянства в отправлении государственных и военных церемониалов. Представители дворянства – единственного политически полноправного сословия империи – играли ведущую роль в системе высших органов власти и были постоянными участниками государственных и военных церемониалов.

Важным представляется и то, что в нормах церемониалов отразилась не только идеология, но и социальная психология общества, без адекватного истолкования которой невозможно правильно понять поведение государственных деятелей в конкретных ситуациях, связанных с их официальным статусом. Актуален в научном плане и социально-культурный аспект темы. Его исследование может внести вклад в изучение таких комплексных проблем, как история господствующего класса России, история русской культуры.

Обращение к опыту государственного строительства прошлого чрезвычайно актуально и в наши дни, когда перед Российским государством остро встают проблемы стабилизации и упрочения основ политико-административной и социально-экономической систем общества, создания новой идеологии, новой системы государственного управления, основанных на принципах демократии.

В авторитарных политических системах роль верховной власти всегда была весьма велика, и без ее учета невозможно понять многие кардинальные повороты нашей истории. Между тем такие темы, как особенности психологии монархов, влияние окружения, быт и нравы придворной среды, менталитет общества, до сих пор недостаточно изучены. И здесь более всего издержек в анализе дворянской культуры: с одной стороны – дореволюционная официозная литература с ее апологетикой высшего класса, а с другой стороны – историография оппозиционного лагеря и близкая к ней послеоктябрьская литература с ее классовыми пристрастиями и отрицательными оценками дворянского образа жизни[2].

Отдельные политические и культурные аспекты светских церемоний рассматриваются в целом ряде работ, посвященных истории дипломатического протокола, этикета[3], костюма[4], хореографии[5].

Описание церемоний содержится в работах М.И. Пыляева[6], С.Н. Шубинского[7], А.М. де-Рибаса[8], представляющих собой художественные произведения просветительской направленности.

Проблема использования государственных и военных церемониалов в системе управления Российской империи XVIII–XX вв. не принадлежит к вопросам русской истории, хорошо изученным в отечественной и зарубежной историографии.

Тема светских церемониалов оставалась в тени грандиозной эпохи реформ XVIII–XX вв. Именно этим следует, вероятно, объяснить малочисленность научной литературы по истории этого вопроса.

Для русской политической элиты участие в государственных и военных церемониях являлось важной составляющей общественной деятельности.

В этой связи большое значение имеет изучение трудов русских мыслителей XIX в. о системе управления, государственной службе, о проблемах становления и формирования в России господствующего класса.

В литературе, изданной в советский период, посвященной XIX в., основное внимание уделялось, как правило, революционным демократам: В.Г. Белинскому, А.И. Герцену, Н.Г. Чернышевскому, Н.А. Добролюбову и др. В целом их идеи о политическом переустройстве России в роли элиты в этом процессе носят антиэлитарный характер.

Концепции представителей консервативной и либерально-демократической мысли развивались в русле положительного элитаризма, решающую роль в общественной жизни они отводили или узкому кругу (консерваторы), или широкому кругу подготовленных людей (либеральные демократы)[9].

В отечественной историографии в большинстве случаев имена представителей умеренного, либерального направления: Б.Н. Чичерина, К.Д. Кавелина, Н.И. Кареева и др. – упоминались как негативная противоположность революционным демократам. Между тем Б.Н. Чичерин выступил как ярый противник теории «цель оправдывает средства». Политический деятель, по его словам, должен ставить перед собой не только высокую цель, но и подбирать гуманные средства для ее реализации.

В произведениях консерваторов и либеральных демократов прослеживается прямая связь между политической и нравственной культурой элиты и способами общественного переустройства.

Первое место в ряду сословий, по Чичерину, занимает дворянство. Наследственность высокого положения дает сословию дух независимости, соединенный с сознанием права, с чувством власти, с твердостью и достоинством. Высшие чиновники государства должны быть членами дворянского сословия. Если исчезнет правило, что высшие сановники государства являются дворянами по праву чина или своего звания, дворянство сразу же низойдет на низшую ступень в политической организации общества. В ходе крестьянской реформы оно, по мнению Чичерина, оказалось более ущемленным по сравнению с другими социальными слоями. «Теперь русское дворянство должно показать, что им владеет дух политический, а не сословный, что он имеет в виду не частные свои выгоды, а интересы отечества»[10], – писал Чичерин.

К.А. Скальковский принадлежал к чиновникам высшего ранга[11]. По мнению Скальковского: «В России история не выработала особого правительственного класса. Создать из Александровского лицея питомник будущих государственных людей также было попыткой неудачной, так как лицеисты по окончании курса обращались в обыкновенных чиновников, только с большею протекциею»[12].

Русский историк, социолог, философ Н.И. Кареев испытывал влияние Н.Г. Чернышевского, идеологов народничества П.Л. Лаврова. Н.К. Михайловского[13]. Согласно мыслям Кареева, и в частной жизни человек не может избежать политики и нет смысла оставлять мораль за порогом, отделяющим публичную жизнь от частной.

В общественной деятельности следует различать ее мотивы, цели и средства. Мотив – это чувство, побуждение, которое заставляет человека заниматься общественной деятельностью. Цель – это то состояние общества, которого оно должно достигнуть благодаря данной деятельности, направленной на общество. Цель предполагает средства, которые являются поступками, составляющими общественную деятельность человека.

Н.И. Кареев выступает против теории «цель оправдывает средства». «Та или другая цель хороша, когда она оправдывается с точки зрения принципов этики. <…> Не цель оправдывает средства, а и сама цель, и ведущие к ней средства должны искать оправдания в общем принципе истины и справедливости»[14].

Полагаться во всем и всегда на мнение, господствующее в обществе, значит плыть по течению, следовать моде, но и полностью игнорировать общественное мнение недопустимо.

По Н.И. Карееву, общественная деятельность может быть подразделена на три категории:

1) Культурное воздействие на общество духовенства, художников, артистов и т. п.

2) Управление обществом, деятельность, направленная на поддержание в нем порядка, заботы о материальном благосостоянии, о правосудии. Сюда относятся различные должности государственной службы и т. п.

3) Третью категорию представляют специалисты, оказывающие услуги обществу в области физического, материального благосостояния: врачи, техники, инженеры и т. п.

Все установки Кареева прежде всего нравственные, относящиеся в первую очередь к людям, занимающим ответственные должности государственной службы.

Н.А. Бердяев считал, что при всех формах и типах управления миром правит меньшинство. На выполнение роли аристократии может претендовать как буржуазия, так и пролетариат. Но Бердяев твердо убежден, что «возможен лишь природный, прирожденный аристократизм, аристократизм от Бога. Миссия истинной аристократии не столько восходит к еще не достигнутым высшим состояниям, сколько нисходит к состояниям низшим»[15].

По мнению Бердяева, аристократ щедр, а не жаден; он готов служить человечеству и каждому человеку; он жертвен, благороден, талантлив; он обладает чувством собственного достоинства. Учение об аристократизме Бердяев связывает с христианством. «Аристократия не есть сословие или класс, аристократия есть некоторое духовное начало…»[16], – считал Бердяев. Духовная аристократия рассеяна в различных слоях общества. А историческая аристократия – это тот социальный слой, который на данном этапе выступает публично в качестве аристократии.

Со времен Петра, по Бердяеву, роль аристократии играла у нас бюрократия. Но все же бюрократия не может быть признана настоящей аристократией по душевному своему складу. Ценность монархии в способности подобрать руководящую аристократию: «Монархия падает, когда она подбирает вокруг себя худших»[17].

П.А. Сорокин писал, что в России была своя элита или аристократия – дворянство. Были времена, когда оно успешно выполняло функции администрирования, суда, защиты отечества, то есть было поглощено государственными делами. Тогда и ее привилегии были обоснованы. «Но к концу XVIII в., после издания указа о вольности дворянства при сохранении всех привилегий, начался процесс вырождения»[18]. Неизбежно вырождение власти правящих классов, если их положение исключительно и кастообразно.

Одна из причин революции, по мысли Сорокина, – вырождение элиты общества. История долго не выносит бессильные и «добрые» правительства[19]. Сорокин считал, что отпрыски талантливых правителей, к примеру потомки русского и французского нобилитета, вместо того чтобы быть правителями «Божьей милостью», «становятся, вследствие полного отсутствия управленческого таланта, «рабами от рождения»[20].

В целом Сорокин не видит значительных государственных деятелей в правительстве Николая II. Для него большинство личностей последнего царствования – карикатурные персонажи. И это, на его взгляд, делает похожей ситуацию в России в период последнего царствования с положением во Франции во времена Людовика XVI.

Один из основателей партии кадетов, депутат 1-й Государственной думы Ф.Ф. Кокошкин выступил в 1905 г. с предложением ввести в Государственной думе вторую палату, состоящую из людей, умеющих обращаться с государственной машиной. Против этого предложения выступил будущий председатель ЦК партии кадетов, историк и публицист П.Н. Милюков[21].

Само разделение депутатов Думы на людей, умеющих обращаться с государственной машиной, и просто народных представителей для Милюкова неприемлемо. Умеющие обращаться с государственной машиной люди могли бы быть использованы гораздо лучше, если бы привлекались к предварительной стадии подготовки закона, для обслуживания и принятия его в нижней и единственной палате народных представителей.

Можно критиковать деятельность дворянства как элиты русского общества, но следует взять все лучшее из ее аристократического опыта при формировании новой демократической элиты – к такому выводу мы приходим, обращаясь к теоретическому наследию Б.Н. Чичерина, П.Н. Милюкова, К.А. Скальковского, Н.И. Кареева, Н.А. Бердяева, П.А. Сорокина.

В отдельные исторические периоды государственные и военные церемониалы могли выступать не только как необходимый элемент функционирования центральных органов власти, но и как действенный инструмент религиозной политики центра. Примером этого может служить деятельность генерал-губернатора Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцова. Представители «двора» генерал-губернатора играли заметную роль в системе управления регионом. Для изучения этой проблемы были использованы труды А.Д. Градовского[22], А.В. Романович-Словатинского[23], Н.Н. Мурзакевича[24], А.А. Скальковского[25] и других авторов.

Отечественная историография насчитывает целый ряд исследований, посвященных различным аспектам деятельности Г.А. Потемкина[26], манера поведения которого и стиль жизни является эталоном подражания для современников.

В связи с реформами Александра II в системе местного управления широко обсуждалась проблема расширения политических прав гражданских губернаторов. Дискуссии по этому вопросу велись не только в высших правительственных кругах, учреждениях, но и в разнообразных печатных изданиях[27]. Причем большая часть исследователей доказывала необходимость усиления политической власти губернаторов, превращения этой должности в орган политического надзора за действиями местных властей. Предполагалось освободить губернаторов от так называемой рутины текущих административных и хозяйственных дел, связанных непосредственно с управлением на территории губернии. Эти вопросы переходили в ведение вице-губернатора. Должность генерал-губернатора упоминается в этих работах в основном как образец для будущей деятельности губернаторов, при этом большая часть авторов предлагала в каждой губернии максимально приблизить власть губернаторов к власти генерал-губернаторов.

В историографии советского периода не осуществляется отдельного исторического исследования, посвященного анализу деятельности генерал-губернаторов в различных регионах Российской империи в период с начала XVIII до начала XX столетия. Отдельные аспекты деятельности некоторых генерал-губернаторов рассматривались в трудах советских историков[28], освещающих различные исторические проблемы военного характера, вопросы политического, экономического и культурного развития.

Проблемы петровской рационализации и государственного управления, изменения в управлении в эпоху дворцовых переворотов, екатерининские преобразования имперской системы государственного управления в условиях «просвещенного» абсолютизма, совершенствования управления Российской империи в первой половине XIX в., реформы второй половины XIX в. рассматриваются в трудах В.С. Поликарпова, С.М. Троицкого, Л.Е. Шепелева, М.А. Сукиасяна, Х. Баггера, Н.П. Ерошкина. В.Г. Игнатова, А.Ф. Поташева, А.П. Корелина, В.И. Быстренко, И.В. Фаизовой[29] и других.

Изучение политико-правовых взаимоотношений дворянства и абсолютизма, формирования и взаимодействия с властью политической элиты, исследование социальной психологии русской аристократии позволяют анализировать государственную деятельность крупных чиновников[30].

В советской историографии наиболее полной работой, посвященной изучению различных аспектов дворянской культуры, является труд Ю.М. Лотмана «Беседы о русской культуре»[31]. В одном из разделов этого исследования автор рассматривает бал как место общественного представительства дворянина, важное событие в его общественной жизни, раскрывает язык танца, жеста, костюма участников.

При всем уважении к научному авторитету Ю.М. Лотмана нельзя согласиться с целым рядом его утверждений, в том числе с характеристиками некоторых исторических личностей. Так, о генерал-губернаторе Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцове Лотман пишет: «Воронцов высокомерно держался с подчиненными, разыгрывая просвещенного англомана. Это не мешало ему быть очень ловким придворным, сначала при Александре I, а потом и при Николае Павловиче. Пушкин точно охарактеризовал его: «Полумилорд… полуподлец». В «Воображаемом разговоре с Александром I» Пушкин назвал Воронцова «вандалом, придворным хамом и мелким эгоистом».

Основываясь на воспоминаниях, дневниках, письмах современников, лично знавших М.С. Воронцова, можно сделать вывод, что ему были присущи такие черты характера, как умение влиять на окружающих, уверенность в себе, уравновешенность, способность к творческому решению проблем, настойчивость в достижении цели, ответственность, добросовестность при выполнении поручений, общительность.

Причина конфликта в Одессе между Пушкиным и Воронцовым гораздо глубже и серьезнее тех версий, которые преподносят многие пушкинисты. Это столкновение двух различных представлений о службе, долге, чести. Для М.С. Воронцова и его окружения служение Отечеству на государственном или военном поприще – основа жизненной позиции, успехи в карьере – оценка заслуг перед Россией. Ключевое понятие его мировоззрения – честь, ответственность перед предками и потомками за свои дела.

Пушкин велик в поэзии, а Воронцов – в деле политического, экономического, культурного развития империи.

Вызывает возражение и еще одно утверждение Ю.М. Лотмана о том, что на балу границы служебной иерархии ослаблялись и юный поручик мог почувствовать себя выше старейшего и воевавшего полковника. Это положение требует комментария.

Многочисленные источники свидетельствуют о том, что на балу не только не сглаживалось социальное неравенство, а наоборот. Так, сам порядок проведения церемонии, в частности последовательность пар в полонезе, подчеркивал социальную значимость личности. Подобное стирание границ в правилах поведения могло происходить на танцевальном вечере, который и не является церемониалом.

Нельзя согласиться с Ю.М. Лотманом и в том, когда он бал противопоставляет военному параду, который, по его мнению, являлся «торжеством ничтожества», способствовал стиранию и подавлению личности[32]. Нам представляется, что такое сравнение некорректно, так как военный парад демонстрирует степень подготовленности войск в одном из важных пунктов характеристики боеготовности армии – строевой подготовке. Методы, которыми пользовался офицер в подготовке подчиненных, зависели прежде всего от его нравственных качеств; большому числу русских военных было присуще завещанное Суворовым отеческое отношение к солдатам. Следовательно – смотр войск, являясь военной церемонией, имеет правила проведения, отличные от законов светского ритуала. В то же время военные церемонии, подобно светским, являлись демонстрацией владения определенным комплексом сословных норм.

Наконец, Лотман противопоставляет бал маскараду. Однако последний является игровым действом, это скорее театральное представление, в котором в отличие от бала стирался социальный статус партнеров по общению. При этом костюмированные балы и рыцарские карусели носили четко определенный знаковый смысл, являясь отражением определенных нравственных принципов правящего класса.

Книга американского историка Ричарда Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии» (Т. 1. М., 2002) посвящена символике придворных ритуалов от Петра I до конца правления Николая I. Отдавая дань уважения большой работе по изучению русской истории, проведенной автором, нельзя согласиться с целым рядом его утверждений.

Так, Р. Уортман считает, что императорский двор был ареной непрекращающегося театрального действа. Однако это не театр, а социально-политический институт власти. Российское общество можно назвать «агрокультурным», то есть горизонтально организованным, в котором привилегированные группы стремятся максимально дистанцироваться от низших классов. Но это утверждение противоречит другому заявлению: «двор – олицетворение нации». Не может быть олицетворением нации ни двор, ни плац-парад. Трудно представить нацию, у которой вместо лица – площадь для военных парадов и смотров.

Многочисленные источники, и прежде всего законодательные акты, свидетельствуют, что в Российской империи была наиболее развита именно вертикаль власти, поэтому заявление об «агрокультурном» типе русского общества весьма сомнительно. Нельзя согласиться также с мнением ученого, что русские дворяне были далеки от народа. Большую часть времени дворянство проживало в усадьбах. Усадьба не только кормила дворянина, она объединяла культурную жизнь различных сословий. В результате этого единства появились выдающиеся произведения русской поэзии, литературы, живописи, музыки, соединившие в себе лучшие элементы национальной и западной культуры.

Армия также не была изолирована от народа. В Петербурге размещалась лишь гвардия, тогда как большая часть армейских полков была расквартирована в различных регионах империи.

У Уортмана постоянно прослеживается идея о том, что самим возникновением Русское государство обязано Западу, даже слово «Русь» – подарок западной цивилизации.

Для опровержения заявления Р. Уортмана достаточно вспомнить историю правления Лжедмитрия I. Его попытки введения при дворе западных ритуалов завершились крахом. Стремление подражать европейским нормам, пренебрегая русскими традициями, встречало протест большей части российского общества. А.В. Суворов так сформулировал свое отношение к решению Павла I внедрить в армии прусские порядки: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, а я не немец, а природный русак!» Говоря о восстании декабристов, автор утверждает: «Акт насилия был совершен Николаем ради династии». Конечно, император спасал от уничтожения и близких ему людей, но для русского человека XIX в. «вера», «государь», «Отечество» – понятия неразделимые, и уничтожение династии он воспринимал как уничтожение государства.

Читая труд Уортмана, невольно приходишь к выводу, что основная идея исследования заключается в следующем: для русских императоров главное в управлении – не забота о благе империи, а личное благополучие, желание любыми средствами, в том числе с помощью церемоний, удержаться на троне. Власть ради власти? Можно ли подвести под этот общий знаменатель всех российских монархов XVIII–XIX вв.? Конечно нет.

Продолжая традиции немецкого социолога Н. Элиаса[33], описавшего как систему придворное общество XVII–XVIII вв., Анна Мартен-Фюжье в своей книге[34] ставит цель описать таким же образом светское общество первой половины XIX в., исследовать его «sociabilitè»[35]. Используя богатейший материал, автор создает исторический и социологический портрет «всего Парижа» – нового светского общества середины XIX в. Анне Мартен-Фюжье принадлежит глава о «Ритуалах частной жизни буржуа» в коллективном труде «История частной жизни»[36].

Подводя итоги краткому историографическому обзору, следует сказать, что тема светских церемониалов освещалась дореволюционными и советскими исследователями весьма фрагментарно и недостаточно основательно. Давно назрела необходимость специального исследования, посвященного комплексному изучению проблемы светских церемоний как социально-культурного явления в жизни русского дворянства XVIII – начала XX в.

Хронологические рамки исследования охватывают XVIII – начало XX в. Начальная хронологическая грань обусловлена тем, что XVIII в. открывает новый, имперский период в истории России, когда шел процесс европеизации аппарата управления, изменялись старые и появлялись новые формы государственного церемониала, развивалась элитарная дворянская культура. Конечной хронологической гранью исследования является 1917 г., ознаменовавший крушение монархии в России и начало нового этапа отечественной истории.

С учетом отсутствия в отечественной историографии специального исследования, посвященного проблеме, автор поставил цель – на основе анализа и обобщения новых фактов с привлечением впервые вводимых в научный оборот архивных документов и других источников провести всестороннее комплексное исследование использования государственных и военных церемоний в системе управления Российской империи, изучение их роли в социальной и культурной жизни общества XVIII – начала XX в.

В соответствии с целевой установкой возникает необходимость решения следующих задач:

– проанализировать содержание понятия «церемониал»;

– выяснить место и роль членов императорского двора в системе государственного управления Российской империи XVIII – начала XX в.;

– показать влияние представителей местных органов власти на порядок проведения государственных церемоний;

– исследовать функциональную роль государственных и военных церемоний в системе управления;

– восстановить «грамматику» светских церемоний, изучить диалектику их развития[37].

Источниковая база исследования включает в себя две большие группы материалов: документальные публикации и архивные материалы.

Все придворные события фиксировались в своеобразном дневнике дворцовой жизни, рукописном церемониальном журнале. Возникший еще в 1695 г. как «Походный журнал» Петра I, он на протяжении последующих десятилетий несколько раз менял названия: «Журнал Камер-Фурьерский», «Журнал придворной конторы на знатные при Дворе ее имп. в оказии», «Церемониальный журнал» и др. В конце XIX – начале XX столетия он был опубликован[38].

Журналы велись в трех экземплярах. Один каждое утро клался на письменный стол императора в запечатанном конверте, второй, также запечатанный, посылали к министру двора, третий же хранился в особом железном ящике у камер-фурьера. Они считались весьма секретными. Журналы повествуют не только о событиях, происходивших при дворе, они передают саму атмосферу придворной жизни.

Опубликованные документы можно разделить на несколько комплексов источников. Прежде всего это различные сборники нормативно-правовых актов.

В Полном собрании законов Российской империи содержится большой свод законодательных документов верховной власти, изменивших стиль жизни дворянского сословия[39].

Документы, характеризующие деятельность Министерства императорского двора и Департамента уделов, представлены в целом ряде сборников, издававшихся в XIX – начале XX столетия: «Положение об управлении императорским Зимним его императорского величества дворцом» (СПб., 1840); «Материалы о городах придворного ведомства. Город Петергоф» (СПб., 1882); «Общий архив Министерства императорского Двора» (Т. 1 и Т. 2. СПб., 1888); «Сборник узаконений, правил и распоряжений по кассе Министерства императорского Двора» (СПб., 1903) и др.

Следующий комплекс опубликованных источников включает в себя документы личного происхождения (воспоминания, дневники, письма).

Записки, воспоминания, дневники путешествий иностранцев, посетивших Россию, составляют целую библиотеку, на страницах которых отражена религия, культура, политика, экономика, быт и нравы Российской империи. Сборник «Россия XVIII в. глазами иностранцев»[40] хронологически является продолжением вышедшей в 1986 г. книги «Россия XV–XVII веков глазами иностранцев». В него вошли документальные рассказы К. де Бруина; герцога Лирийского; К.-К. Рюльера; Л.-Ф. Сегюра; П.С. Палласа о путешествиях в Москву, Петербург, по Сибири, по Волге и т. д.

Среди авторов сборника «Русский быт по воспоминаниям современников. XVIII век»[41] видные военные и государственные деятели, известные литераторы и ученые, иностранные дипломаты и путешественники: Г.Р. Державин; А.Р. Воронцов; А.Г. Орлов; Ф.Ф. Вигель; А.Н. Радищев; К.Д. Бруин; Дж. Перри; Ф. Берхгольц; И. де ла Шетарди и другие.

Воспоминания А.Е. Лабзиной, В.И. Головиной и Е.А. Сабанеевой[42] охватывают один из ярких периодов русской истории – от начала царствования Екатерины II до восстания декабристов. На страницах книги представлены бытовые картины придворной и провинциальной жизни. Среди действующих лиц: Екатерина II, Павел I, Александр I, придворные чины и провинциальные жители.

В сборник «От первого лица»[43] вошли свидетельства очевидцев участников переломных для России событий на рубеже двух эпох, двух миров – в дни Февральской и Октябрьской революций, в пору Гражданской войны. В сборник включены отрывки из дневников императора Николая II и участника Первой мировой войны, командующего одним из корпусов Северного фронта осенью 1917 г. барона А.П. Будберга, мемуары министра юстиции временного правительства П.Н. Малянтовича и руководителей Белого движения генералов П.Н. Врангеля, А.И. Деникина, П.Н. Краснова, протоколы допросов адмирала А.В. Колчака.

Мемуары князей Трубецких – хроника одного из старинных родов России[44]. Воспоминания дают представление о нравственной, общественной, семейной жизни дворянского сословия от середины XIX в. до революционных событий XX в. Младший сын философа князя С.Н. Трубецкого, Владимир, возродил прерванную семейную традицию службы в гвардии. «Записки кирасира» В.С. Трубецкого повествуют о довоенной жизни гвардейского офицера. Написанная прекрасным русским языком, это одна из редких книг, в которой глубина содержания и легкость изложения не исключают друг друга.

Род Трубецких подарил русской истории восемь полководцев, трех фельдмаршалов, десять генералов, двух адмиралов, шесть министров, десять сенаторов, семь членов Государственного совета, двух философов, скульптора. Этот список можно продолжить. После революции главная трагедия семьи заключалась не столько в материальных лишениях и физических страданиях, сколько в невозможности в полной мере служить России, в уничтожении русских православных традиций.

В своем письме князю Д. Оболенскому князь П.А. Вяземский писал: «Надо уметь ловить и постигать историю, т. е. смысл минувшего, и в частных и легких очерках его»[45]. Под «частными и легкими очерками» прошлого Вяземский подразумевал семейные предания, письма, записки. В них, по словам того же автора, «прошедшее передается читателю… с теми живыми подробностями и мелочами, с помощью которых легко познается общий дух и характер эпохи»[46].

Немало интересных воспоминаний содержится в периодических изданиях: «Русский архив» (РА); «Старина и Новизна» (С и Н); «Русская старина» (РС); «Старые годы» (СГ) и других.

Специально изданные справочные указатели к журналам весьма неполно отражают информацию, имеющую отношение к теме. Поэтому пришлось изучать содержание журналов за все время их существования.

Из материалов, опубликованных в журналах, следует также назвать: воспоминания М.П. Щербинина (РА 1876 (II)); воспоминания графа М.В. Толстого (РА 1881. Кн. III); воспоминания А.П. Бутенева (РА 1881. Кн. III); записки М.Д. Бутурлина (РА 1897. Кн. II); воспоминания князя Дондукова-Корсакова (С и Н 1903. Кн. 6).

Весьма важные сведения о мировоззрении, традициях воспитания и образования, образе жизни русского дворянства содержатся в отдельно изданных воспоминаниях Е.П. Яньковой; Шаузель Гуффье; С.П. Жихарева; А.П. Глушковского; М.А. Дмитриева; С.М. Волконского; Е.А. Сушковой; М.Ф. Каменской; А.А. Олениной; А.О. Смирновой-Россет; А.Ф. Тютчевой; А.А. Толстой; В.А. Соллогуба; К.М. Веригина; А.А. Мосолова, великого князя Гавриила Константиновича, С.Д. Шереметева и других[47].

Эпистолярное наследие целого ряда военных, государственных деятелей, членов императорского дома, представителей аристократии и мелкопоместного дворянства, других современников XVIII и XX вв. позволяет нам проникнуть в самую сердцевину духовной жизни прошлого, переписка возникает в определенной социокультурной среде и отражает уровень эпистолярной культуры, взгляды и индивидуальные качества авторов.

Переписка девятнадцатилетнего наследника престола великого князя Александра Николаевича (будущего Александра II) с отцом – Николаем I во время путешествия по России в 1837 г. позволяет полнее представить личности как юного цесаревича, так и самого монарха, увидеть Россию 30-х гг. XIX в., ее обитателей различных сословий и званий. «Венчание с Россией», как назвал это путешествие В.А. Жуковский, оставило заметный след в жизни Александра II и отразилось на его царствовании[48].

Эпистолярное наследие М.С. Воронцова и членов его семьи включает переписку целого ряда военных и государственных деятелей конца XVIII – первой половине XIX столетия: императора Николая I; П.Д. Цицианова; Д.В. Арсеньева; С.Н. Марина; А.П. Ермолова; А.Х. Бенкендорфа; И.В. Сабанеева, Д.Н. Блудова; К.В. Нессельроде; А.И. Левшина; А.П. Бутенева; П.Д. Киселева; С.Я. Сафонова; С.С. Уварова; П.И. Николаи; А.А. Закревского.

В этой переписке содержится весьма важная информация о политических, культурных событиях своего времени.

Практически все материалы, содержащиеся в «Архиве князя Воронцова»[49], опубликованы на французском языке и в переводе на русский не переиздавались. Автором были выполнены все необходимые переводы. Потребовалась также значительная поисковая и комментаторская работа, так как большинство материалов дано без каких-либо объяснений в отношении фамилий, географических названий и т. д.

Человек общительный, один из образованнейших людей своего времени московский почт-директор А.Я. Булгаков был дружен со многими выдающимися деятелями: М.С. Воронцовым; П.А. Вяземским; А.А. Закревским и другими. А.Я. Булгаков являлся для Москвы своеобразной «живой газетой». В его обширной переписке, по словам Вяземского, отразились «весь быт, все движение государственное и общежительное, события, слухи, дела и сплетни, учреждения и лица с верностью и живостью»[50]. Обширная переписка братьев Булгаковых, изданная в «Русском архиве»[51], является богатой хроникой русского общества XIX в.

Со дня вступления в 1832 г. А.С. Шереметевой в должность фрейлины к ее величеству государыне императрице она подробно и часто писала родителям. Письма были опубликованы ее сыном графом С.Д. Шереметевым в первом выпуске второго тома «Архива села Михайловского» (СПб., 1902) и содержат важные сведения о придворной жизни 30-х гг. XIX в.

Наряду с письменными большую ценность представляют иллюстрированные источники. В 1810 г. П. Бекетовым была издана в Москве рукопись, описывающая бракосочетание царя Михаила Федоровича с Е.Л. Стрешневой. На нескольких десятках (65) рисунков изображены картины бесчисленных церемоний и обрядов, как духовного, так и светского характера – картины шествия в церковь, венчания, брачного стола, проводов молодых в опочивальню.

Сцены балов и других светских церемоний нашли свое заметное отражение в творчестве целого ряда русских художников XVIII–XIX столетия: И.Ф. Зубова, А.С. Мартынова, Г.Г. Гагарина, Я.П. де-Бальмена и других.

В 1913 г. в Санкт-Петербурге состоялась выставка «Придворная жизнь 1613–1913 гг.», организованная «Кружком любителей русских изящных изданий». Целый ряд портретов, гравюр и литографий из музеев и частных собраний Н.В. Соловьева, П.В. Кухарского, Е.Н. Тевяшова и других коллекционеров давал довольно полную картину придворной жизни XVII–XIX столетий. Художественные летописцы двора зарисовывали сценки придворных балов и других церемоний в Эрмитаже, Зимнем дворце, летних резиденциях, сценки, дающие нам представление об этих празднествах, великолепие которых потрясало воображение иностранцев. К этой эпохе относятся на выставке несколько редких листов, например: гравюра по картине Horace Vernet, изображающая карусель 23 мая 1842 г. в Александровском парке Царского Села; литография А. Козлова, изображающая императора Николая I в своем кабинете в Зимнем дворце; редкая литография А. Василевского по рисунку П. Соколова, на которой императрица Александра Федоровна представлена вместе с великой княжной Марией Николаевной в период их пребывания в Одессе. Из многочисленных работ Зичи на выставке находились три рисунка, относящиеся к коронации императора Александра II (1857). Один изображает торжественную процессию, другие два – балы в залах Зимнего дворца и Дворянского собрания.

В специальном каталоге, изданном в Санкт-Петербурге в 1913 г., были опубликованы несколько работ, находившихся на выставке: «Прогулка Петра I и Екатерины Алексеевны», «Фейерверк 1 января 1760 г.», «Прогулка Екатерины II в Царском Селе», «Парад перед Зимним дворцом 1799 г.», «Обед на коронации императора Александра II» и др.

В некоторых дореволюционных периодических изданиях, например в журнале «Всемирная иллюстрация», описание светских церемониалов сопровождалось соответствующими гравюрами с их изображениями.

Иллюстрированный материал не только дополняет письменные источники, но и помогает детально изучить, лучше понять саму атмосферу ритуала.

Для полноты освещения проблемы необходимо было использовать архивные материалы.

В настоящее время в российских и зарубежных архивах не существует единого фонда с документами о деятельности генерал-губернаторов. Дела генерал-губернаторов разбросаны по различным фондам архивохранилищ Санкт-Петербурга, Москвы и других городов.

В Центральном государственном историческом архиве УССР в Киеве находятся материалы канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора (Ф. 442), в частности циркуляры министерства внутренних дел (Ф. 442068. Д. 369) и циркуляры киевского, подольского и волынского генерал-губернатора Д.Г. Бибикова за 1839 г. (Ф. 442072. Д. 444).

В отделе письменных источников Государственного исторического музея находятся отчеты, доклады, инструкции на имя Д.Г. Бибикова; общее обозрение по Киевской, Подольской и Волынской губерниям и другие материалы из канцелярии генерал-губернатора (1837–1839).

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) содержится целый ряд документов, свидетельствующих о важном значении придворных церемоний в политической, международной, культурной жизни общества[52].

Подробности проведения отдельных церемониалов отражены в следующих документах ГАРФ: Список лиц, имеющих «счастье представиться Ея Величеству императрице Марии Александровне во время бала в Зимнем дворце 27 января [1877 г. ]»[53]; «Гардеробная книга с записями формы одежды императора Николая II за 1897–1900 гг.»[54] и других материалах.

В архиве хранятся также ноты музыкальных произведений, написанных по случаю важных событий в жизни императорского дома времен Александра II, подаренных Александру III и посвященных великому князю Николаю Александровичу[55].

Таким образом, архивные материалы существенно дополнили, а в ряде случаев впервые позволили воссоздать важные события социальной и культурной жизни России XVIII – начала XX в.

Обилие и многообразие фактического материала, опубликованного и неопубликованного, выдвигало перед автором ряд задач источниковедческого, структурного и, прежде всего, методологического характера.

Последние связаны с темой исследования, в центре которого – общая проблема взаимоотношения государства и личности; рассмотрение социологии культуры дворянского сословия – личной культуры его представителей и культуры общества. Обе культуры устанавливают синтез ценностей, вырабатывают систему средств удовлетворения потребностей и интересов. Культура в целом выступает как социальный институт.

Культурные процессы представляют собой сложные и многоплановые явления, и они могут быть исследованы разными методами. Поэтому в настоящее время существует множество концепций культуры, каждая из которых по-своему объясняет и систематизирует культурные процессы. С помощью термина культуры можно дать характеристику той или иной эпохи, тому или иному народу, той или иной сфере жизни.

Одним из определений «культуры» философского типа является точка зрения, что культура – это выражение общества в формах литературы, искусства или мышления.

Социологическое направление рассматривает культуру как систему символов, разделяемых группой людей и передаваемых ею следующим поколениям; как систему верований, ценностей и норм поведения, которые организуют социальные связи, и, наконец, как организацию вещей и явлений, основанных на символах, убеждениях, языке, обычаях и т. п.

«Внешность, т. е. одежда, пища, жилище, все это – части немого языка культуры, который говорит тем красноречивее, чем резче противоречит окружающей внешности. Завоевать право на такое открытое противоречие, значит очистить путь новой идее, новому социальному факту, преодолеть важное препятствие для его вступления в жизнь»[56], – писал П.Н. Милюков. Соперничество в приобщении к новому стилю жизни было своего рода местничеством, в котором, однако, побеждали не самые родовитые.

Обычай – это определенный порядок поведения людей в обществе[57]. Обычай складывается в процессе развития социальной жизни, которая, несмотря на многообразие и сложность, характеризуется повторяемостью сходных ситуаций. В самом широком смысле слова к «обычаям» относятся формы общественно-политической деятельности и способы труда, формы семейно-брачной жизни, взаимоотношения в быту и т. д.

Обычай – это стихийно передающиеся действия от коллектива к личности, от одного поколения к другому. К обычаям нельзя относить нормы, исполнение которых поддерживается государством. Обычай – это элемент принятого в обществе образа жизни. При развитии общества происходит борьба старых и новых обычаев. Обычай, отличающийся особой устойчивостью и сохраненный благодаря усилиям людей поддерживать унаследованные от предыдущих поколений формы поведения, является традицией. Для традиции характерно внимание не только к внешним формам поведения, но и к его внутреннему содержанию. Когда форма поведения начинает контролироваться правовыми актами, она становится церемониалом, призванным поддерживать гармоническую связь между поколениями в рамках конкретного народа, социальной группы, исторической общности[58].

Церемониал – это некий культурный посыл одной социальной группы людей. Основная идея поведения, внутренний смысл светского церемониала заложен в церковных ритуалах, а внешние формы проведения могут быть заимствованы из традиций повседневной светской жизни.

«Ролевая структура коммуникативной ситуации в традиционной культуре имеет определенную специфику. Во-первых, человек всегда ведет себя с учетом того, что за ним наблюдают некие высшие силы, причем и ритуал, и этикетная ситуация могут быть организованы таким образом, чтобы обеспечить непосредственное участие этих сил. В целом ряде случаев один из партнеров выступает от лица Бога, умерших родственников, хозяев иного мира и т. п. Соответственно вербальные и поведенческие тексты, которые им порождаются, как бы исходят не от него лично, а от тех высших сил, представителем которых он является»[59].

В семиотическом аспекте этикет представляет собой определенную систему знаков, свой словарь – набор символов и грамматику – правила сочетания знаков и построения текстов.

Но в отличие от ритуалов, этикет имеет ярко выраженный ситуативный характер, специфика ситуации диктует выбор знаков общения. Участники ритуального общения ведут себя в соответствии со своим социальным статусом. Во время ритуала человек является прежде всего представителем класса, общественной группы, его социально-общественное положение диктует язык ритуального поведения со стороны его коммуникативных партнеров в общении. Нарушение этих правил – вызов общественной морали, подрыв нравственных устоев сообщества, что в свою очередь создает критическую революционную ситуацию.

Если в государстве происходит смена формы правления, то новые власти начинают вводить новые ритуалы.

Великая французская революция внесла свою лепту в дело «преобразования нравов». В это время искоренялись старые нормы взаимоотношений между людьми. Головной убор гражданин должен был снимать лишь при произнесении публичной речи или когда было жарко. В письмах следовало писать не «ваш покорный раб, слуга» и т. п., а «ваш согражданин, брат, друг, товарищ и т. п.». Вместо обращения на «вы» декретом от 8 ноября 1793 г. было введено обращение на «ты»[60].

Депутат Шалье внес в Конвент проект постановления о республиканских формах вежливости, одежде, обычаях. «Республиканская вежливость, – говорилось в проекте, – вежливость самой природы»! Этим она противопоставлялась изысканной и условной вежливости аристократии. Шалье выступал против «преувеличенной, искусственной, чопорной учтивости, аристократической элегантности и церемониальности, которые культивировались тиранами для того, чтобы импонировать и властвовать»[61].

Этикет определяет внешние формы поведения и обращения с другими людьми – интонацию, тон, выражение речи, стиль кроя и украшение костюма. Совокупность всех этих свойств называется манерами[62]. Отношение к ним различно у различных социальных групп. Для аристократа благородное поведение означает принадлежность к «высшему свету», это знак исключительного положения в обществе в XVIII–XIX столетиях. Просветители XVIII столетия рассматривали этикет как средство власти. Он объединял европейское дворянство как главную социальную опору монархической власти.

В среде европейского дворянства XVIII – начала XX столетия существовал стиль жизни, получивший собственно название «этикет». Этикет как способ существования придворной публики и европейских монархов.

Одновременно с развитием и укреплением власти третьего сословия – буржуазии – этикет начинает приспосабливаться к изменившимся социальным условиям. Он перестает быть привилегией аристократов, которые, сохраняя знатность, теряют былое богатство и власть. Буржуазия стремится подражать в стиле жизни дворянскому сословию, при этом внешние формы преобладают над содержанием.

Лишь в XX столетии происходит демократизация этикета. Сам стиль жизни становится все более универсальным. Человек предстает в обществе:

– и как участник экономического процесса;

– и как участник политического процесса;

– и как член определенного профессионального сообщества;

– и как турист и т. д.[63]

В наше время европейский этикет потерял свой сословный характер. Выработались принципиально новые формы этикета, основанные: на профессиональных особенностях; на своеобразии тех или иных жизненных ситуаций; на специфичности некоторых сфер жизнедеятельности современного общества.

Человек – существо социальное, общение для него – важная часть жизни. Общаться можно «грамотно» и «безграмотно». Общение может стать стеной, разделяющей людей, либо, напротив, «величайшей роскошью бытия», как отмечал А. де Сент-Экзюпери.

И ритуал и этикет борются с социальным хаосом, но этикет при этом должен обеспечивать удобную эстетическую обстановку для партнеров в общении, ритуал же является выразителем основных нравственных понятий общества. Происходит постоянное и взаимное обогащение этикетного и ритуального общения, изучение последнего может помочь в познании истинного смысла истоков современных правил поведения.

Для эффективного и компетентного взаимоотношения с людьми в процессе профессиональной деятельности руководителю требуется обладать определенной культурой общения.

Государственные и военные церемониалы являются средствами организационной культуры, ее воспроизводства в условиях смены поколений руководителей и рядовых служащих.

Термином «организационная культура» охватывается большая область явлений духовной и материальной жизни коллектива: его моральные нормы и ценности; кодекс поведения и укоренившиеся ритуалы, манеры одеваться и т. д.

Адаптация работников к коллективу – это вхождение в организационную культуру, ее нормы, традиции, это подстройка личности к требованиям социальной структуры, что имеет своим следствием определенный воспитательный эффект[64].

Философия управления задает соответствующую культуру внутриорганизационных отношений. При этом особое внимание следует обращать на «создание и поддержание в коллективе позитивных (в социальном и психологическом плане) традиций», это могут быть церемонии приема новых сотрудников, проводов ветеранов, организация юбилеев и благотворительных акций. В данном случае одна из главных целей проведения церемониала – воспитание чувства гордости за организацию, уважение к ней и коллегам[65].

В каждой культуре, каждом обществе есть своего рода кодекс правил общения, который пронизывает практически все виды и официального, и неофициального взаимодействия. Чем больше потрясений в политической жизни государства, тем резче изменения в формах и бытовых условиях жизни и тем дальше отодвигаются от современных поколений прошедшие эпохи. «Современное общество легко и развязно отрекается от недавних еще законов жизни, с презрением и насмешкой машет рукой на прежний бытовой уклад и умышленно разрывает всякую связь с родным прошлым»[66] – эти слова Е.Н. Опочинина, прозвучавшие в 1909 г., удивительно созвучны сегодняшнему времени. Между тем, чтобы «осмотрительнее и вернее идти вперед, хорошо иногда припоминать, откуда идешь»[67].

Русский императорский двор как социально-политический институт власти

В настоящее время европейский этикет – явление достаточно однородное. Однако это единство возникло не сразу. Сначала этикетные формы носили отпечаток народных традиций, затем приобрели сословный характер.

Светский церемониал сравним с законченной по смыслу художественной фразой. Грамматика церемониала составлялась при дворе императора.

Особые правила, регламентирующие жизнь двора, начали складываться еще в Древнем Риме в период укрепления императорской власти. Византийский император Константин стал вводить иерархические отношения среди аристократии и ввел титулы. Соответственно рангу и титулу каждый придворный участвовал в церемониях, выполняя строго определенные функции[68].

В Средние века возник новый социальный институт – институт двора. Он представлял собой сообщество людей, зависимых от могущественной личности, одной из его функций было поддержание престижа монарха. При дворе помимо профессиональных качеств человек оценивался по своему вкладу в придворную культуру, важными составляющими которой являлись церемонии дипломатических приемов, турниры, охоты, балы. Рыцари, дипломаты, придворные художники имели свой социальный статус и свои строгие правила поведения[69].

Обратимся к Италии, где в XV столетии завершился важнейший переход от феодальных нравов к духу Нового времени.

Подробное описание двора итальянских правителей XVI столетия оставил известный итальянский писатель эпохи Возрождения Балтассар Кастильоне (1478–1529), состоявший на службе у герцога Урбинского Гвидо Убальдо и написавший четырехтомный трактат «Il Cortegiano» («Придворный»), в котором, помимо прочего, пересказал содержание бесед, происходивших на приемах в Урбино.

В роскошно убранных гостиных дворца герцога Урбинского, владевшего одной из лучших европейских библиотек, собрались известные люди своего времени: знаменитый поэт Бернардо Аккольти д’Ареццо, Джулиано Медичи и многие другие. «Двор был один из самых блестящих в Италии. Праздники, танцы, единоборство, турниры и беседы продолжались беспрерывно»[70]. На одном из собраний у герцогини каждый из приглашенных высказывался о том, какие, на его взгляд, качества необходимы кавалеру и даме для полного совершенства и какое воспитание «может лучше всего образовать душу и тело, не только по отношению к гражданским обязанностям, но и к приятностям светской жизни»[71].

От придворного эпохи Возрождения требовались знание литературы, греческого и латинского языков, умение слагать стихи, музицировать, рисовать, изящно танцевать и со вкусом одеваться. Но главными достоинствами для кавалера, как и во времена рыцарства, оставались воинские доблести, готовность совершить подвиг, – все остальные качества служили лишь их украшением.

Граф Балтассар Кастильоне писал около 1525 г.: «Французы и не знают другой заслуги, кроме воинской, а прочее не ставят ни во что; они не только не уважают науки, но даже гнушаются ею и считают всех ученых самыми ничтожными из людей; по их мнению, назвать кого-нибудь «клерком», грамотеем значило нанести ему высочайшее оскорбление»[72].

В период укрепления абсолютной монархии, в период, когда вместо сотен маленьких княжеств на территории Европы возникали и мужали крупные государства, менялся быт придворной жизни. Он уже – строго канонизированная, пышная, чопорная церемонность.

Примерно с XVI столетия этикет стал способом (а часто и смыслом) существования королевских дворов Европы. Абсолютизация монархической власти происходила в том числе и путем регламентации поведения подданных.

Одним из достоинств английской королевы Елизаветы I Тюдор было умение создать сильный, гибкий и послушный ей аппарат исполнителей. В письме лорду Берлионе она следующим образом объяснила, за что ценит его: «Я думаю о Вас так: Вас никогда нельзя подкупить никакими дарами. Вы всегда останетесь верны государству и, не считаясь с моими личными желаниями, всегда подадите мне тот совет, который сочтете лучшим»[73]. Сэра Бэкона отличала беспредельная верность королеве. Как-то в ответ на ее замечание, что его дом мал для него, Бэкон сказал: «Нет, мадам, это вы сделали меня слишком большим для моего дома»[74].

Как отмечал в своих очерках об Англии того времени историк В.В. Штокмар: «При дворе Елизаветы царила атмосфера галантности и авантюризма. В течение всего ее царствования королевский двор представлял собой арену соревнования молодых дворян, стремившихся снискать благосклонность и милость Елизаветы. Всякий, кто мог чем-либо отличиться – будь то пиратские подвиги на море и доблесть, элегантность костюма и красивая внешность, поэтический и музыкальный талант, мог рассчитывать на внимание королевы и карьеру… Королева любила пышные выезды, увеселительные прогулки и путешествия, навещая города и поместья вельмож, и всюду ее появление было поводом для блестящих празднеств, она благосклонно принимала подарки»[75].

В XVI столетии устанавливаются тесные дипломатические и торговые отношения между Россией и Англией. Взаимное сближение монархических дворов способствовало укреплению авторитета верховной власти России в Европе. Царь Иоанн Грозный состоял в личной переписке с Елизаветой I. Известно, что он ратовал не только за военный союз с Англией, но и стремился породниться с королевским домом, решив в 1582 г. жениться на Марии Гастингской, графине Голтингтонской. Однако брак не состоялся, царь получил отказ. Чтобы подсластить горькую пилюлю, Елизавета поручила послу передать Иоанну IV, что он может приехать в Англию в любое время, как приезжает в свои владения[76].

Русский царь не воспользовался приглашением английской королевы, но вскоре после бегства князя Курбского (в 1564 г.), он уехал из Москвы в Александровскую слободу и возвратился на царство с условием учредить опричнину для расправы с изменниками. «Это был особый двор, какой образовал себе царь, с особыми боярами, дворецким, казначеями и прочими управителями, дьяками, всякими приказными и дворовыми людьми, с целым придворным штатом. Летописец усиленно ударяет на это выражение «особый двор», на то, что царь приговорил все на этом дворе «учинити себе особно», – писал В.О. Ключевский[77].

Из служилых людей царь отобрал тысячу человек, которым за стенами Белого города были отведены улицы с несколькими слободами.

Все государство разделилось на две части – земщину и опричнину. Во главе первой – Боярская дума, во главе второй – царь, не отказавшийся от верховного руководства Боярской думой. Опричнина Иоанна Грозного была своеобразным уделом, который он выделил из земщины. Она получила значение своеобразного института полицейского надзора по вопросам государственной измены.

Среди титулованного боярства в XVI в. утвердился взгляд на свое политическое значение как на наследственное право, полученное независимо от государя. Такой взгляд облекался в тройную систему служебных отношений – местничества. Боярство боролось не только за военные должности, но и за места за государевым столом и во время придворных церемоний. Местничество мешало боярам сплотиться в единый политический класс, и если примерно до середины XV в. бояре шли в Москву за новыми служебными делами и выгодами, то теперь они стали классом с политическими притязаниями, с тайными и явными сожалениями ее отдельных представителей по поводу утраченного могущества.

В конце XVII столетия двор московского царя составляли так называемые столичные чины, на которых лежали разнообразные служебные обязанности. В официальных актах они назывались царедворцами, в отличие от «шляхетства всякого звания», то есть от городовых дворян и боярских детей. В мирное время столичное дворянство составляло свиту царя, исполняло различные придворные службы, выставляло из своей среды персонал центрального и местного управления. В военное время из него формировался собственный полк царя. За свою службу столичное дворянство получало повышенное, по сравнению с провинциальным, жалованье. Руководящая роль в управлении, обеспеченное материальное положение развивали привычку к власти, интерес к общественной жизни и познанию иноземного мира, отмечал В.О. Ключевский. «Сравнительно более гибкое и послушное столичное дворянство уже в тот век выставило и первых поборников западного влияния, подобных князю Хворостинину, Ордину-Нащокину, Ртищеву и др. Понятно, что при Петре этот класс должен был стать главным туземным орудием реформ»[78]. Ярким свидетельством особого положения царя в русском обществе является форма устных и письменных обращений к нему подданных.

Просьбы, подаваемые царю Алексею Михайловичу, подписывались уменьшительным именем – не Степан, а «Степка». Патриарх и прочее духовенство – «богомолец твой». Думные бояре, все дворяне и прочие воинские чины из народа – «холоп твой». Купцы первого разряда – «мужик твой». Купцы низшего разряда и иностранцы – «сирота твой». Деревенские жители – «крестьяне твои». Слуги думных бояр – «человек твой»[79].

От населения требовалось почтительное отношение к своему государю. Постепенно сложился образ царя-сверхчеловека, земного божества.

Царь Алексей Михайлович имел следующий титул: «Мы, Божию милостию, Великий Государь, царь и Великий Князь Алексей Михайлович, всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец, Государь Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Тверской, Угорский, Пермский, Вятский, Болгарский, Государь и Великий Князь Новгорода Нижнего, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всех Северных стран Повелитель, Государь Иверских, Карталинских и Грузинских князей, и многих других стран Восточных, Западных и Северных наследник от Отца и Деда, Государь и Повелитель»[80].

Атрибутом царской власти и российской государственности еще с Ивана III был герб – двуглавый орел. На государственной печати 1667 г. орел изображен под тремя коронами с державой и скипетром в лапах. На груди у него щиток с фигурой всадника на коне – старинный герб Московского княжества. Вокруг – написан полный титул царя Алексея Михайловича[81].

Титул играл важную роль в международных отношениях. Еще в 1489 г. в Москву приехал представитель императора Фридриха III Юрий Траханиот. От имени императора он предложил государю всея Руси корону Священной Римской империи. В своем ответе Иван III заявил, что не нуждается ни в чьем покровительстве, поскольку «прародители» его были в «братстве… и любви» с византийскими государями. Этот отказ имел принципиальное политическое значение. Русское государство подчеркивало свою полную независимость от империи. Ведь по стандартам Средневековья император – светский глава европейских государей. Короли Франции, Испании, Англии, Польши ниже его по рангу. «Отказ Ивана Васильевича от королевской короны означал его нежелание признать приоритет императора и поставить Русское государство хотя бы формально в подчиненное положение»[82].

Если в дипломатической переписке титул «великий князь» переводили как «принц» или «герцог», то слово «царь» либо не переводили вовсе, либо переводили как «император».

В 1721 г. по случаю окончания войны со Швецией сенат преподнес Петру I титул императора Всероссийского. Эта церемония состоялась в церкви Святой Троицы по окончании литургии и прочтении ратификации заключенного со Швецией мира. Архиепископ Псковский Феофан Прокопович в своей проповеди сказал, что «…государь заслужил название отца Отечества, Великого, Императора…»[83]. Вслед за этим весь сенат приблизился к Петру Алексеевичу и государственный канцлер Г.И. Головкин просил от лица сословий принять в знак их верноподданнической благодарности титул Отца Отечествия, императора Всероссийского Петра Великого. Церемония завершилась при звуках труб и литавр, после чего началась пальба из всех пушек крепости, адмиралтейства и ста пятидесяти галер, прибывших накануне и расставленных на реке против Сената. В то же время загремел беглый огонь двадцати семи полков в составе 27 тысяч человек, возвратившихся из Финляндии.

Императорский титул ставил русского государя равным с единственным тогда императором Священной Римской империи германской нации, что вызвало протест многих европейских государств. Новый титул первыми признали Венеция (1721 г.), Пруссия, Голландия и Швеция (1722 г.), за ними последовали Англия и Германская империя (тоже 1722 г.), Турция (1739 г.), Франция, Испания и, наконец, Польша.

Как и русские цари, император имел весьма громкий полный титул. Так, согласно указу[84] от 1721 г., в грамотах в иностранные государства император имел следующий титул: «Божиею поспешествующего милостию мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский и Великий князь Смоленский, князь Эстляндский, Лифляндский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, государь и Великий князь Новгорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и государь Иверские земли, Картлинских, и Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей и иных, наследник государь и обладатель».

В грамотах внутри государства император имел следующий титул: «Божиею милостию мы, Петр Первый, император и самодержец Всероссийский». В указах из сената и коллегий: «Указ его величества императора и самодержца Всероссийского» из сената (или из коллегий).

В челобитных и в отписках: «Всепресветлейший, державнейший, император и самодержец Всероссийский, Петр Первый, Отец Отечества, государь всемилостивейший. В средине пред прошением: Всемилостивейший государь, прошу Вашего Императорского Величества. Во окончании: Вашего Императорского Величества нижайший раб имярек». В приговорах: «По указу Его Императорского Величества». В паспортах: «По указу Его Величества Петра Великого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая»[85].

На протяжении XVIII–XIX вв. титул все более усложнялся, включал в себя названия всех вновь присоединенных к России территорий. Государь Александр III именовался: «Божиею споспешествующего милостию мы, Александр III, Император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский… и всея Северныя страны повелитель, и государь Иверский, Картлинския и Кабардинския земли и области Арменския, Черкасских и горских князей и иных, наследный государь и обладатель, наследник Норвежский, герцог Шлезвигголстинский, Сторманский, Дитмарсенский и Ольденбургский и проч. и проч.»[86]. Титулу соответствовал герб императора.

В 1856 г. Александр II утвердил рисунки большого, среднего и малого государственных гербов, а 11 апреля 1857 г. опубликовано подробное описание. В них были внесены ряд нововведений. Если в царствование Николая I в большинстве случаев крылья орла были широко распростерты, то теперь подняты. Существенное новшество было внесено в саму гербовую фигуру, а именно поворот святого Георгия Победоносца в правую (геральдически) сторону, и тем изменено положение его влево. Тогда же утверждены были и многочисленные рисунки гербов для всех членов императорского дома[87].

По мнению крупных специалистов-гербоведов начала XX в. В.К. Лукомского и барона Н.А. Типольта: «…в характере этих гербов усматривается значительный поворот в сторону заимствования приемов немецкой теории геральдии и… довольно схоластичной в своих крайних требованиях и еще более, к сожалению, безвкусной в очертаниях самого рисунка»[88].

В центре герба императора, учрежденного в 1856 г., двуглавый орел под тремя коронами. На груди орла, в щитке, изображен старинный «герб московский» – святой Георгий, поражающий дракона. Двуглавый орел помещен на большом желтом щите, который поддерживают архангелы Михаил и Гавриил. Фон щита – императорская мантия, увенчанная шлемом святого Александра Невского. Над шлемом возвышается императорская корона. Вокруг всей композиции расположены эмблемы царств Казанского, Астраханского, Сибирского, Грузинского и т. д. Некоторые эмблемы увенчаны соответствующими царскими венцами и коронами. Из всех государственных регалий флаг – наиболее наглядная и неприкосновенная эмблема.

В то время как государственная печать прикладывается к самым разнообразным актам, герб фигурирует в печатях правительственных учреждений. Флаг имеет одно лишь назначение – представлять свое государство за его пределами, охранять своих граждан и его владения. В символическом значении избранных для флага цветов заключается одна из главных его символик – быть эмблемой государства, быть может, даже более сильной, чем герб. Создание флага свидетельствует об укреплении данного государства. У императора был собственный флаг-штандарт – золотое полотнище с вышитым черным двуглавым орлом. В основание применения этих цветов были положены цвета российского герба – черного орла в золотом поле, заимствованного Иоанном III из Византии и впервые примененного на печати царя 1497 г. В доказательство значения черного цвета как государственного для России исследователи ХХ в. ссылались на черное знамя Дмитрия Донского в Куликовской битве, на черный воск официальных печатей до времени образования Московского государства, на частный русский коммерческий флаг, учрежденный Петром I в 1693 г., «по гербу Российского царствия»[89], из белой тафты с черным двуглавым орлом, держащим золотые скипетр и державу. Сюда же присоединяли и установленные им же кокарды «по Российскому гербу»[90], белого с черным и оранжевым цветами, и на такое же установление Александра I.

Члены российского императорского дома имели право на особые титулы, гербы и содержание[91]. У наследника и его супруги были собственные флаги, им отдавались военные и морские почести. Вдовствующая императрица сохраняла преимущества, которыми пользовалась при жизни супруга.

Российский императорский дом – это учреждение, состоящее из членов императорской фамилии, которое было законодательно оформлено указом Павла I от 5 апреля 1797 г.[92] В 1886 г. число членов российского императорского дома было ограничено внуками императора в мужском поколении. Члены императорского дома составляли особую сословную группу, отличавшуюся тем, что могли быть при определенных условиях призваны на престол или вступить в брак с лицами, имевшими на это право. Права и преимущества передавались только по мужской линии. Старший из императорских сыновей носил звание цесаревича. Лишь однажды это правило было нарушено: второму сыну Павла I, великому князю Константину, за храбрость, проявленную во время швейцарского похода А.В. Суворова, отец пожаловал титул цесаревича.

Своих ближайших помощников российские императоры зачастую выбирали из людей незнатного происхождения либо из иностранцев, которых привлекали на службу. Так, при Петре I президентом Военной коллегии был генерал-фельдмаршал светлейший князь А.Д. Меншиков, генерал-прокурором П.Я. Ягужинский, вице-канцлером барон П.П. Шафиров и другие. Для возвышения своих сподвижников Петр I добился от германского императора присвоения им титулов князей и графов Римской империи, учредил на Руси титулы графа и барона. Но среди его приближенных было много представителей старинной знати – Б.П. Шереметев, ставший графом и генерал-фельдмаршалом, князья Дмитрий и Михаил Голицыны, Я.Ф. Долгоруков и Н.И. Репнин, Ф.А. Головин и другие.

Идея разделения служилых людей на категории в зависимости от их достоинств, выслуги лет и занимаемой должности родилась в царствование Федора Алексеевича (1676–1682). Одновременно с отменой местничества московские дьяки разработали проект устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и других думных людей по 34 статьям, стремясь создать отвечающую времени административную систему государственной службы. Но в связи с кончиной Федора Алексеевича проект не был осуществлен и к 1696 г. – году единоличного воцарения Петра I – в бояре и окольничьи производили по знатности, а не по заслугам.

Согласно одной из версий, философ Б.В. Лейбниц посоветовал Петру I издать закон о распределении служебных чинов по рангам. 18 декабря 1713 г. Петр I предписал сенату детально изучить распорядок чинов в государствах Европы. Первый проект нового устава Петру I предоставил граф А.И. Остерман, назвав его Табель о рангах. Остерман, разделив чины на тринадцать рангов, взял за основу придворную службу и по ней построил систему государственного управления. Считая себя недостаточно подготовленным, Остерман не касался морских и армейских чинов. Петр I почти полностью переделал первоначальный вариант, взяв за основу распределения рангов военно-морскую службу. Первый класс он присвоил лишь высшему воинскому чину и только позднее приравнял к нему высший гражданский чин канцлера[93].

Высший придворный чин обер-гофмаршала он повысил до 2-го класса, а число классов увеличил до четырнадцати, выделив корабельных секретарей в отдельный класс. 24 января 1722 г., после того как были учтены замечания сенаторов и коллегий, сенат утвердил Табель о рангах[94].

Документ состоял из росписи чинов по трем ведомствам – военному, статскому и придворному – и девятнадцати разъяснительных статей. Военному ведомству отдавалось предпочтение перед двумя другими, а внутри военного ведомства все офицерские чины гвардейских частей были отнесены на два класса выше по сравнению с такими же чинами армии и флота[95]. Перевод в следующий класс мог осуществляться после определенного числа лет службы, разного для классов.

Как было сказано выше, наряду с гражданскими и военными чинами Табель о рангах предусматривала также придворные чины. Например, 2-му классу соответствовал чин обер-гофмаршала, 3-му – обер-шталмейстера, 4-му – обер-гофмейстера и обер-камергера, 5-му классу – гофмейстера и т. д. В Табель о рангах Петр I включил 44 должности, разбив их по классам (2–9, 12 и 14-й)[96].

Таким образом, при Петре I деление на бояр, окольничих, думных дворян было упразднено. Поместья дворян уравняли с вотчинами, дворянская служба стала пожизненной. Служебное продвижение регламентировалось Табелью о рангах. Талантливые и усердные люди могли получить за службу личное и потомственное дворянство.

Иерархия придворных чинов неоднократно менялась. При Анне Иоанновне высшим считался обер-гофмейстер, при Екатерине II – обер-камергер. Императрица Анна Иоанновна установила присягу для придворных. Звучала она так: «Понеже Ея Императорское Величество всемилостивейше соизволила меня в придворную службу… принять и определить, того ради обещаю и клянусь всемогущим Богом во всем и всегда по моей должности и чину поступать Ея Императорскому Высочеству, как честному служителю надлежит верным и добрым рабом и подданным быть. Службу и интересы Ея Величества прилежнейше и ревностнейше хранить и о всем, что Ея Величеству к какой пользе или вреду касатися может, по лучшему уразумению и по крайней возможности всегда тщательно доносить, и как первое, поспешествовать, так и другое отвращать, по крайнейшей цели и возможности старатися и при том в потребном случае живота своего не щадить…» Придворный клялся хранить тайну происходящего при дворе, верно и честно служить монархине. «…В чем я целую Евангелие и Крест Спасителя моего; к вящему же моего обещания подтверждению сию присягу своеручно подписую»[97].

Серьезно упорядочив придворную службу, Павел I определил общее количество придворных чинов и служителей. На первое место он поставил свиту в составе обер-камергера, 12 титулярных камергеров, 12 титулярных камер-юнкеров и 48 рейт-и яхт-пажей. Далее следовали чины обслуги: один обер-гофмейстер и два гофмейстера, один обер-гофмаршал и два гофмаршала, один обер-егермейстер, один егермейстер и один унтер-егермейстер, один обер-церемониймейстер и два церемониймейстера. В свите императрицы были обер-гофмейстерина, камер-фрейлина. Во 2-м классе тогда числилось три должности – обер-камермейстер, обер-гофмаршал и обер-шталмейстер, остальные были рассредоточены по 3–9-м классам[98].

Придворным званиям соответствовали определенные обязанности. В согласии с утвержденным 30 декабря 1796 г. Павлом I «Придворным штатом»[99] финансами двора ведал обер-гофмейстер, за императорский стол отвечал обер-гофмаршал, обер-шенк смотрел за винными погребами, обер-шталмейстер за конюшнями, обер-церемониймейстер следил за соблюдением дворцового протокола и т. д. За исполнение своих обязанностей придворные чины получали жалованье.

Одними из распространенных придворных чинов в XVIII–XIX вв. были камергеры и камер-юнкеры. В специальном указе о должности и обязанностях камергеров (1762 г.), например, сказано: «…Когда Ея Императорское Величество имеет торжественный выход и карета под короной, тогда обер-камергер едет верхом подле самой кареты, также и при Дворе в церемониях в ассамблеях всегда есть ближайший при Ея Императорском Величестве…»[100] В обер-камергерах в разное время состояли Меншиков, Бирон, Шувалов.

Гвардейский офицер, получая чин камергера или камер-юнкера, допускался на придворные торжества «…в эту «святая святых», куда люди, действительно преданные службе, не могли попасть иначе, как при условии достижения самого высокого чина…»[101].

В конце XVIII столетия придворный чин, равнявшийся военному, был выше чинов гражданских. Поэтому представители высших социальных слоев общества стремились определить своих сыновей в гвардию, где офицеры имели преимущество в два чина перед армейскими, и в то же время получить для них какую-либо должность при дворе. Включенные в иерархию чинов, молодые люди переходили затем на военную или гражданскую службу с большим повышением.

Будучи пожалован в 1798 г. в камергеры, граф М.С. Воронцов, желая служить на военном поприще, мог быть произведен в свои девятнадцать лет в армейские генерал-майоры, что соответствовало его камергерскому званию. Но он просил разрешения начать службу с нижних гвардейских чинов. Просьбу молодого графа удовлетворили, 2 октября 1801 г. его определили поручиком лейб-гвардии в Преображенский полк. Впоследствии Л.А. Нарышкин, А.П. Апраксин рассказывали, что когда при вступлении на военную службу они решили воспользоваться правами, данными камергерскому званию, то им прямо указали на пример графа М.С. Воронцова, и они «…должны были впредь довольствоваться обер-офицерскими чинами»[102].

По характеру своих обязанностей к придворным чинам приближались пажи. Ими обычно становились сыновья и внуки царских сановников первых двух классов. Пажеский корпус, основанный в середине XVIII столетия для подготовки офицеров, считался особо привилегированным учебным заведением. Лучшие по успеваемости пажи получали звание камер-пажей, что давало право поступать в гвардию сразу в звании поручика, что соответствовало в армии чину майора. Церемония производства в камер-пажи напоминала средневековый обряд посвящения в рыцари. Паж преклонял колени, императрица дотрагивалась рукой до его щеки, вручала шпагу. Во время придворных церемоний пажи сопровождали членов императорской фамилии, прислуживали за столом, носили за дамами шлейфы, держали их накидки во время танцев и т. д. При Александре I число придворных должностей свиты было резко сокращено, а звания камергер и камер-юнкер стали в основном знаком причисления гражданских чиновников к свите в «знак особого внимания царского к роду и заслугам предков»[103].

В 1844 г. Николай I произвел последнюю радикальную реформу придворного ведомства, отнеся всех первых лиц придворных чинов с приставкой «обер» ко 2-му классу, вторых лиц – к 3-му. Из штата выбыли все камергеры и камер-юнкеры, кроме обер-камергера, руководившего свитой. Было введено звание флигель-адъютант для штаб-и обер-офицеров «первых» гвардейских полков – Семеновского, Измайловского, Кавалергардского и Конногвардейского[104].

При императорских особах женского пола состояли придворные дамы и девицы, которых возглавляла обер-гофмейстерина. Ей подчинялись статс-дамы, следующие за рангом жен действительных тайных советников. При возведении в ранг статс-дамы ей жаловали портрет императрицы с короной, украшенной бриллиантами. Елизавета Петровна, к примеру, пожаловала статс-дамским портретом Марию Андреевну Румянцеву, внучку А.А. Матвеева, в награду за Абоский мирный договор 1743 г. со Швецией, заключенный ее мужем А.И. Румянцевым. В этом качестве она возглавила двор невесты великого князя Петра Федоровича принцессы Софьи, будущей императрицы Екатерины II. В свою очередь и Екатерина II не обошла ее вниманием, возвела 10 июля 1776 г. в обер-гофмейстерины за заслуги уже сына П.А. Румянцева-Задунайского, героя Русско-турецкой войны. Не осталась без награды и супруга последнего, Екатерина Михайловна, урожденная Голицына, возведенная 15 августа 1773 г. в действительные статс-дамы и назначенная в гофмейстерины к первой жене великого князя Павла Петровича, Наталье Алексеевне[105].

В высокоторжественные дни приглашенные размещались во время церемоний согласно чинам: жены по чинам мужей, девицы по чинам отцов. Во время коронации Екатерины II княгиня Е.Р. Дашкова – одна из активных участниц переворота 1762 г. – будучи женой полковника М.-К.И. Дашкова, находилась в соборе в последнем ряду. По выходе из церкви императрица назначила Дашкову статс-дамой[106], а ее мужа сделала камер-юнкером с чином бригадира и оставила командиром Лейб-кирасирского полка.

При дворе Екатерины состояли «…9 статс-дам, камер-фрейлин, 18 придворных фрейлин и гофмейстерина над оными, 9 камер-юнфер.

При Ее Императорском Высочестве: 3 фрейлины, камер-фрац и камер-юнфера…»[107]. Младшими придворными дамами считались камер-фрейлины и фрейлины. После каждого выпуска из Смольного института благородных девиц шести девушкам, особенно отличившимся знаниями и поведением, давались особые знаки отличия – золотые вензеля императрицы.

Некоторых фрейлин императрица выбирала лично, других – приглашали по рекомендациям, в основном девушек из благородных, но обедневших семей. Императрица могла жаловать фрейлинский шифр после специального разрешения императора. В Зимнем дворце существовал так называемый фрейлинский коридор, вдоль которого были комнаты, где жили фрейлины. Ее величества «…гофмаршал от двора, граф Моден, велел нас отвести в наши комнаты: всего три маленькие конурки. В спальне была перегородка, за которой спала моя неразлучная подруга Александра Александровна Эйлер»[108], – вспоминала А.О. Смирнова-Россет. Фрейлины не имели права выезжать ни в свет, ни в театр без разрешения императрицы.

После раннего подъема императрицы Елизаветы Алексеевны фрейлины сопровождали ее во время весьма продолжительных прогулок. Около полудня они возвращались к себе, а в пять часов вечера собирались обедать в комнатах императрицы.

При императрице Александре Федоровне каждая из семи ее фрейлин в свой день дежурства находилась безотлучно при ней. В случае болезни императрица оплачивала лечение и отдых своих фрейлин. «…Арендт мне советовал ехать в Ревель купаться в море. Я сказала об этом императрице. Она велела мне дать четвероместную дорожную карету, подорожную на шесть лошадей, и все было уплачено. Мне выдали жалованье за три месяца, что составляло пятьсот рублей асс., и я отправилась с Карамзиными в Ревель»[109] – так описывает выезд на лечение А.О. Смирнова-Россет.

Согласно высочайше утвержденному штату двора его императорского высочества, государя наследника цесаревича, великого князя Александра Николаевича годовой оклад гофмейстерины его двора составлял 3116 руб. 49 коп. (включая жалованье – 1715 руб. 52 коп. и столовые – 1400 руб. 97 коп.), гофмаршала – 3145 руб. 12 коп., доктора – 1275 руб. 18 коп. Всего на содержание двора наследника отпускалось 305 602 руб. 80 коп. серебром[110].

Кредиты на содержание двора шли из трех главных источников:

1. Общий бюджет государства, обеспечивающий «цивильный лист», то есть средства на содержание двора государя, государыни и наследника.

2. Уделы, то есть независимые от казны учреждения, освобождающие бюджет страны от расходов на содержание императорской фамилии.

3. Совокупность угодий, принадлежащих лично государю и находившихся в ведении кабинета Е.И.В.[111] (Его Императорского Величества).

Уделы являлись не только недвижимым имуществом для содержания императорской фамилии, но и системой учреждений для управления им. Уделы были выделены в 1797 г. «Учреждением об императорской фамилии»[112] под управлением Департамента уделов во главе с министром: на содержание членов императорской фамилии поступали подати, собиравшиеся с крестьян удельных имений, арендная плата с «доходных статей» (мельниц и др.)[113]. При учреждении уделов в них входило более 4 млн десятин земли в 36 губерниях и 460 тысяч душ дворцовых крестьян[114].

В конце XIX столетия, после выдела наделов бывшим удельным крестьянам, во владении уделов находилось 790 тысяч десятин, в том числе под лесом 572 тысячи. При учреждении уделов годовой их бюджет составил 2,2 млн руб. ассигнациями, в 1896 г. поступало 20 млн руб. За сто лет было израсходовано 236 млн руб. Для увеличения доходов была создана общественная запашка, продукты которой поступали в хлебные магазины на случай неурожаев и для образования вспомогательных капиталов. На эти средства в 1832 г. было создано Земледельческое училище, воспитанники которого обеспечивались землей, породистым скотом, улучшенными орудиями и становились хозяевами «образцовых хозяйств» для влияния на окрестных крестьян[115].

В селениях удельных крестьян было учреждено самоуправление. В 1863 г. удельных крестьян насчитывалось 826 тысяч душ, при освобождении они получили в среднем 4,8 десятины на душу, основной доход стали давать оброчные статьи. Ранее они в основном состояли из мельниц и рыбных ловель, затем стали появляться новые заводы, фабрики, рудники и т. д. Среди значимых предприятий удельного ведомства были: полотняная фабрика в Петербурге для выделки тонких голландских тканей и подготовки мастеров из крестьян, Петергофская писчебумажная фабрика, завод в Самарской губернии, батумские чайные плантации, виноделие в Ливадии, Абрау, Массандре, Кахетин, оросительные работы в Мургабском имении для возрождения земель Мервского оазиса[116].

На местах заведование фамильными императорскими имениями сосредотачивалось в удельных экспедициях, заменены в 1808 г. удельными конторами, а в 1892 г. – управлениями удельных округов[117].

В 1826 г. в связи с образованием Министерства императорского двора и уделов, созданного путем механического объединения многочисленных дворцовых контор, сюда был передан и Департамент уделов, а также кабинет его императорского величества[118].

Кабинет его императорского величества был создан в начале XVIII в. как личная канцелярия государя в качестве высшего учреждения. При Екатерине в его деятельности все большее значение приобретают дворцовые финансово-хозяйственные функции[119]. С ними он и вошел указом от 22 августа 1826 г. в Министерство императорского двора и уделов с последующей реорганизацией в 1827–1828 гг. И прямым подчинением министру, который стал его управляющим[120].

Кабинет состоял из вице-президента и трех членов. В его управлении находились кабинетские земли – собственность императорской фамилии. В основном это были земли на Алтае (с 1747 г.), в Забайкалье (с 1786 г.) и Польше, частично на Урале и под Петербургом. На кабинетских землях находились серебряные рудники, золотые прииски, металлургические заводы, гранильные фабрики, где работали ссыльнокаторжные и кабинетские крестьяне, которые после 1861 г. слились со всем крестьянством.

Личный доход императора пополнялся на счет процентов, хранившихся в английских и германских банках.

Общая стоимость этих имуществ, по оценке 1914 г., достигала 100 млн руб. золотом и не соответствовала их сравнительно скромной доходности, едва достигавшей двух с половиной миллионов рублей в год. Это объяснялось некоторыми политическими причинами. Так, Министерство уделов старалось не делать надлежащую рекламу шампанскому Абрау-Дюрсо, чтобы не вызвать неудовольствие Франции, союзницы России. Оно же откладывало постройку железной дороги по Южному берегу Крыма, чтобы радикальная печать не усмотрела в этом желание вывозить из императорских имений фрукты, и их приходилось продавать на месте за бесценок. Министру двора было категорически запрещено вкладывать деньги в какие-либо иностранные или русские предприятия, чтобы не было подозрения в том, что император заинтересован в развитии какой-либо отрасли промышленности[121].

«Мертвый капитал» императорской семьи оценивался в сумму 160 млн руб., составлявших стоимость драгоценностей дома Романовых, приобретенных за 300 лет царствования. Специалисты в области ювелирного искусства подчеркивали, что никто, кроме монархов России, Германии или Австро-Венгрии, не был заинтересован в покупке больших драгоценных камней. Как остроумно отмечал великий князь Александр Михайлович, большевики оказались в парадоксальном положении купцов, «…которым удалось получить товар путем уничтожения единственных возможных его покупателей»[122].

Согласно существовавшей традиции, русский монарх был обязан заботиться о родственниках. Каждому великому князю полагалась ежегодная рента в 100 тыс. руб. Каждой из великих княжон выдавалось при замужестве приданое – 1 млн руб.[123]

Министерство двора содержало пять больших дворцов, императорские театры – три в Петербурге, два в Москве. Значительной материальной поддержки требовала императорская Академия художеств. Члены императорской семьи, числившиеся ее попечителями, считали своим долгом поддерживать нуждающихся учеников. Из личных средств, например, императора Николая II осуществлялась обширная благотворительная поддержка: обществу Красного Креста переданы 150 тыс. руб. на достройку отделения госпиталя в одном из больших торгово-промышленных центров; король Черногории, повидав в Царском Селе русского монарха, получил чек для своих голодающих подданных; по просьбе директора Пажеского корпуса одному из пажей, подающему большие надежды, выделена ежегодная рента в 10 тыс. руб., дабы тот мог стать офицером одного из блестящих полков. Удовлетворялись и многие другие прошения. Император не мог отказать, например, когда внук заслуженного генерала просил о выдаче 1500 руб. для окончания образования или когда семья убитого при исполнении служебных обязанностей городового осталась без средств и взывала о помощи, а флигель-адъютант двора был обязан в 24 часа выплатить карточный проигрыш в 25 тыс. руб. и молил о снисхождении. Кроме того, император выплачивал вышедшим в отставку дворцовым служащим ежемесячные пенсии, а находящимся на службе ежемесячно платилось жалованье, предоставлялся стол, обмундирование. На Рождество и в день тезоименитства государя гофмаршал, церемониймейстеры, егеря, конюхи, камер-лакеи, камеристки ожидали от царской семьи подарки – золотые портсигары, брошки, кольца и другие ценности[124].

В сравнении с названными выше расходами затраты на проведение придворных церемоний были незначительны. Объяснялось это тем, что для их устройства не требовалось делать специальных покупок. Цветы доставлялись из оранжерей дворцового ведомства, вино – из главного управления уделов, оркестр содержался Министерством двора. Когда в России появились автомобили, император в течение многих лет не получал денег для устройства гаража. В том числе и потому, что при переходе на автомобильный способ передвижения потребовалось бы оставить без работы значительное количество конюхов, тренеров, кучеров и многих других людей из обслуги.

Во время войны царь пожертвовал 200 млн руб., хранившихся на его текущем счете в Английском банке, на нужды раненых, увечных и их семей. Заметим, что в мирное время ни копейки из этого состояния не было потрачено.

Однако, как бы ни был скромен в частной жизни правитель одной шестой части земного шара, принимать гостей он мог только в атмосфере расточительной пышности, которая поражала иностранцев, приезжавших в Россию в XVIII–XX столетиях. Во время придворных церемоний стиралась грань веков. Находясь в Зимнем дворце, можно было «…позабыть деловое двадцатое столетие и перешагнуть в великолепный екатерининский век»[125], – вспоминал великий князь Александр Михайлович.

Русский императорской двор сложился в XVIII столетии и ориентировался на западные образцы, главным образом на королевские дворы Франции, Пруссии и австрийский императорский двор. В России так называемый большой двор в 1728–1732 гг. ненадолго вернулся в Москву. Наследникам престола принадлежали малые дворы[126].

Как известно, в 1730 г. Верховный тайный совет по предложению Д.М. Голицына и В.Л. Долгорукова решил пригласить на русский престол герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну, ограничив ее самодержавие «кондициями» (условиями), которые она, впрочем, через месяц разорвала. В ее царствование дочь Петра I Елизавета чувствовала себя лишней при дворе. На протяжении всех лет правления Анны Иоанновны с цесаревны не спускали глаз, следили за ее друзьями. Елизавета стремилась укрыться в своем дворце у Марсова поля (а летом во дворце у Смольного) в кругу близких ей людей[127].

Двор цесаревны был невелик и не превышал (вместе со служителями) ста человек. Среди придворных можно выделить камер-юнкеров двора П.И. и А.И. Шуваловых, М.И. Воронцова. Фрейлинами двора цесаревны были преимущественно ее ближайшие родственницы: двоюродная сестра А.К. Скавронская (с 1742 г. супруга М.И. Воронцова) и сестры Гендриковы. Жизнь двора Елизаветы отличалась от церемонной жизни большого императорского двора. Придворные цесаревны не были обременены государственными обязанностями. Энергичная Елизавета была заводилой поездок за город на прогулки, охоту, маскарады. В 30-х гг. при ее дворе образовался хор, с которым Елизавета пела в церкви[128].

В блестящей толпе придворных, окружавших Елизавету, нужно выделить А.Г. Разумовского, с 1744 г. состоявшего с ней в морганатическом браке. Хотя сам Разумовский и не участвовал в перевороте 25 ноября 1741 г.[129], он был сразу пожалован в поручики лейб-кампании с чином генерал-поручика, стал действительным камергером наравне с братьями А.И. и П.И. Шуваловыми и М.И. Воронцовым. В день коронации он получил орден Святого Андрея Первозванного, чин обер-егермейстера и большое число душ. Разумовские и Шуваловы были двумя соперничающими группировками при дворе. Их борьба влияла на судьбы вовлеченных в нее вельмож. Среди них выделим М.И. Воронцова, который с 1744 по 1758 г. был вице-канцлером, а в 1758 г. сменил А.П. Бестужева-Рюмина на посту канцлера.

Камер-юнкерство при дворе Елизаветы в годы царствования Анны Иоанновны не открывало больших перспектив для М.И. Воронцова. Но он был предан цесаревне и заслужил ее доверие. В ночь на 25 ноября 1741 г. М.И. Воронцов стоял на запятках ее саней. В 1742 г. она выдала за него свою двоюродную сестру А.К. Скавронскую. Следующие за этим три года стали апогеем влияния М.И. Воронцова при дворе.

Если в XVIII – начале XIX в. вдохновителями расправ над монархами являлись сильные дворянские группировки, лица, принадлежащие к малому двору, то во второй половине XIX в. в разгар правительственного кризиса наследник становился важной политической фигурой в борьбе различных общественных сил. Ставка делалась не столько на государственные способности будущего императора, сколько на его близость к правящему монарху, возможность влиять на него.

Находясь в Петербурге, монархи жили в Зимнем дворце, реже в других дворцах столицы. В летнее время двор перебирался в одну из загородных резиденций – в Царское Село или Петергоф. А.М. Грибовский свидетельствует, что Екатерина Великая «…в первых числах мая выезжала, всегда инкогнито, в Царское Село, откуда в сентябре, также инкогнито, в Зимний дворец возвращалась. В Царском Селе пребывание имела в покоях довольно просторных и со вкусом убранных»[130].

Зимний дворец всегда был основным местом пребывания русских самодержцев. Его первый этаж и подвальные помещения занимали хозяйственные службы: кухни, кладовые, мастерские, иные подсобные помещения. На втором этаже находились жилые покои императора, его супруги и их детей, а также парадные залы. На третьем этаже – комнаты фрейлин. В разных концах дворца имелось несколько «запасных половин», которые занимали известные иностранные гости. Несколько помещений занимала одна из лучших частных библиотек в России, насчитывавшая в конце XVIII столетия десять тысяч томов. Уже в XVIII в. Зимний дворец оказался мал для императорского двора и коллекций произведений искусства. К нему были пристроены Малый Эрмитаж (1764–1767 гг.), Старый (1771–1787 гг.), Эрмитажный театр (1783–1787 гг.), а в 1839–1852 гг. – Новый Эрмитаж.

Царская семья посещала две церкви при дворце – Большую и Малую; с ним были связаны и парадные церемониалы. В них происходили венчания членов царской семьи.

В Георгиевском зале Зимнего дворца, выполнявшем в XIX в. функцию тронного, приводили к присяге достигших совершеннолетия членов императорской семьи, устраивали праздничные обеды, давали аудиенции высоким и иностранным гостям. В Бриллиантовой комнате хранились императорские коронационные регалии.

Будучи учреждением общегосударственного значения, высочайший двор включал в себя придворное ведомство с соответствующими частями, придворных служителей и другой обслуживающий персонал. Сюда входили гофмаршальская часть, заведовавшая довольствием двора и придворными служителями, устройством приемов, путешествий; церемониальная часть, организовывавшая придворный церемониал; конюшенная часть; императорская охота; придворное духовенство; придворная певческая капелла; придворный музыкантский хор; собственная его императорского величества библиотека; Императорский Эрмитаж; дирекция Императорских театров; управление собственного Е. И. В. дворца и местное дворцовое управление, заведование строительными работами, убранством, служителями, содержанием, дворцовыми парками и садами, госпиталем дворцового ведомства; Императорская Академия художеств; Императорский Археологический кабинет; рота Дворцовых гренадер. Высочайший двор обслуживали лейб-медики, лейб-хирурги, лейб-окулисты, лейб-педиатры, гоф-медики, камер-фурьеры, гоф-фурьеры[131], камер-фрау[132], камер-юнгферы[133], камердинеры, мундшенки, кофешенки, тафельдекеры, кондитеры, метрдотели, а также низшие служители; камер-лакеи, камер-казаки, скороходы[134], вершинки и другие.

В 1826 г. Николай I учредил Министерство императорского двора и уделов. Возглавлявший его министр был также канцлером царских орденов и подчинялся только императору. Министру императорского двора были подотчетны все придворные подразделения, дирекция Императорских театров, Департамент уделов; он же являлся управляющим Кабинетом его императорского величества. Он получал приказы и подчинялся только императору, «…а другое никакое Правительство никакого отчета по делам, вверяемым его распоряжению, требовать и предписании по оному чинить права на имеет»[135].

Для управления делами по придворной части была создана канцелярия Министерства императорского двора. Ее директор назначался именным высочайшим указом, другие члены канцелярии – министром императорского двора[136]. На содержание штата канцелярии Министерства императорского двора ежегодно отпускалось из государственного казначейства 19 350 руб. Канцелярия состояла из директора (годовое жалованье – 4000 руб.), секретаря (1200 руб.), двух экспедиторов (по 2000 руб.), двух помощников (по 1200 руб.), одного журналиста (1000 руб.), архивариуса (1000 руб.) и пяти чиновников для особых поручений не выше 9-го класса (годовое жалованье – 750 руб.). На содержание сторожей, поездки чиновников, переплет канцелярских журналов, покупку книг и газет, на свечи и другие расходы из государственной казны отпускалось 2000 руб. в год. Оставшуюся после названных расходов сумму по утверждении ее министром разрешалось потратить на награждение чиновников[137].

В 1858 г. к Министерству императорского двора была присоединена экспедиция церемониальных дел, а в 1859 г. – Императорская археологическая комиссия. В 1893 г. учреждена должность помощника министра с правом и обязанностями товарища министра. Министерство императорского двора состояло и включало в себя:

1. Совет при министре;

2. Общие установления;

3. Особенные установления;

4. Капитул императорских и царских орденов;

5. Главное управление уделов.

К общим установлениям относятся:

1. Канцелярия министра императорского дворца и уделов;

2. Кабинет его императорского величества;

3. Контрольный орган;

4. Касса (с отделениями в Москве, Барнауле, Нерчинске);

5. Общий архив;

6. Инспекция врачебной части.

Особенные установления Министерства императорского двора:

управление гофмаршальской части;

экспедиция церемониальных дел;

придворная конюшенная часть;

императорская охота;

придворное духовенство;

придворная певческая капелла;

придворный музыкантский хор;

собственные его императорского величества библиотеки;

Императорский Эрмитаж;

дирекция Императорских театров;

управление собственным его императорского величества дворцом;

дворцовые управления С.-Петербурга, Москвы, Царскосельское;

петергофское, гатчинское, варшавское;

управление г. Павловском;

Императорская Академия художеств;

Императорская археологическая комиссия;

дворы великих князей и великих княгинь;

электротехническая часть;

рота дворцовых гренадер;

управление княжеством Ловическим;

канцелярия его императорского величества государыни императрицы (создана указом Александра III Сенату 16 апреля 1893 г.[138]). Особым учреждением при императоре, созданном для принятия его личных приказаний и исполнения социальных поручений, являлась Императорская главная квартира. Чины ее назначались и увольнялись по личному распоряжению монарха. Это учреждение сопровождало императора в путешествиях и походах, заведовало караулами, объявляло повеления императора всем учреждениям, принимало все жалобы и прошения (с 1884 г. через Канцелярию по принятию прошений)[139], вело делопроизводство. В 1883 г. создана канцелярия Императорской главной квартиры, объединившая собственное Управление и Военно-походную канцелярию[140].

Императорская Главная квартира входила в состав военного ведомства и состояла из командующего, коменданта, штаб-офицера для поручений, лейб-медика, собственного его императорского величества конвоя и канцелярии, а также генерал-адъютантов, генерал-майоров и контр-адмиралов свиты, флигель-адъютантов.

Свита постоянно присутствовала при императоре и участвовала по всех придворных церемониалах. Назначение в свиту происходило по личному усмотрению императора в качестве награды, с правом продолжения прежней службы. В 1809 г. Александр I сделал звание генерал-адъютанта почетным для генералитета 2-го и 3-го классов (лица 1-го класса включались в свиту автоматически)[141]. Генералы свиты дежурили на военных церемониях. Флигель-адъютанты представляли прошения на имя императора и составляли списки лиц для высочайшего представления императору, а дежурный генерал-адъютант их представлял. Чины свиты командировались на места в чрезвычайных обстоятельствах и действовали там именем императора. В 1861 г. флигель-адъютанты были разосланы по губерниям для контроля за исполнением «Положений 19 февраля»[142].

До 1828 г. личная охрана императора состояла из случайных групп кавалерии, главным образом гвардейской[143]. С 1828 г. конвой стал включать представителей основных национальностей и религиозных конфессий, населявших Кавказ. В специальном распоряжении правительства 1856 г.[144] особенно подчеркивалась необходимость подбора в конвой лиц из знатнейших фамилий, имевших влияние на своих соплеменников.

В западноевропейских государствах не везде существовали отдельные министерства двора. В Англии не было учреждения, в котором сосредоточивалось все придворное управление. Оно делилось на три части – гофмаршальская, камергерская и шталмейстерская. С приходом к власти нового кабинета менялись и лица, занимавшие главные придворные должности. В Австро-Венгрии министр иностранных дел являлся и министром двора. В Пруссии с 1819 г. существовало особое министерство королевского двора, в ведении которого находились и дела о правах дворянского состояния. В Италии управление королевским двором поручалось трем лицам: министру двора, отвечающему за хозяйственную часть; префекту дворца и первому генерал-адъютанту. На эти должности назначались лица, не вмешивавшиеся в политические проблемы государства.

В Российской империи министры императорского двора пользовались не только личным расположением императора, но и принимали активное участие в решении политических, экономических, военных проблем. Одновременно с министерским статусом были канцлерами Капитула российских императорских и царских орденов.

В день коронации Николая Павловича первым министром императорского двора и уделов и управляющим кабинетом его императорского величества был назначен князь П.М. Волконский (1776–1852). Он начал службу с чина прапорщика лейб-гвардии Семеновского полка, с 1797 г. – адъютант великого князя Александра Павловича, участник дворцового переворота 11 марта 1801 г. После Тильзитского мира его командировали во Францию для изучения организации французской армии, после чего он принял активное участие в военных реформах 1810–1812 гг. Первый начальник Генерального штаба и управляющий квартирмейстерской частью стал одним из основателей службы Генерального штаба, реорганизатором свиты его императорского величества[145]. Личный друг Александра I в 1814 г., среди придворных носил прозвище Le prince Non («Князь нет»). Фридрих Гогерн замечал, говоря о нем: «Он вел большую бережливость при дворе»[146].

С 1852 по 1872 г. министром императорского двора и уделов был В.Ф. Адлерберг – сын полковника русской службы шведа Густава Фридриха Адлерберга. Офицером гвардии он участвовал в Отечественной войне 1812 г. и заграничном походе русской армии в 1813–1814 гг. Служил адъютантом великого князя Николая Павловича и стал его доверенным лицом. В 1826 г. Адлерберг – помощник правителя дел следственной комиссии по делу о декабристах. С 1828 г. сопровождал Николая I во всех его поездках. В 1841 г. назначен главноуправляющим почт; с 1842 г. – член Государственного совета, член Секретного, впоследствии Главного комитета по крестьянскому вопросу. В своем завещании император Николай I называл Адлерберга своим другом и товарищем. Преемником В.Ф. Адлерберга на посту министра стал его сын – А.В. Адлерберг, принявший активное участие в разработке внутренней политики Александра II. С 1872 по 1881 г. граф Александр Адлерберг был одним из наиболее приближенных к императору лиц, его душеприказчиком. Он один разделял с дежурным камергером право входить к государю без доклада и имел право обращаться к нему на «ты», в 1877 г., во время войны с Турцией, находился неотлучно при императоре. Александр III отмечал особое доверие отца к Адлербергу и то, что тот поручал ему важные государственные и семейные дела. Возглавлял Особую комиссию для обсуждения вопроса о замещении должностей гражданских ведомств, мало чем себя проявившую.

В августе 1881 г. министром императорского двора и уделов стал один из основателей тайного общества по борьбе с крамолой («священной дружины») начальник охраны Александра III граф И.И. Воронцов-Дашков (1837–1916). В 1855 г. он поступил в Московский университет. В 1856 г. перешел на военную службу, в 1858 г. произведен в корнеты лейб-гвардии Конного полка, в 1862 г. назначен флигель-адъютантом. По собственному желанию отправился на Кавказ, участвовал в военных действиях. В 1867 г. его назначили командиром лейб-гвардии Гусарского полка с производством в генерал-майоры и зачислением в свиту. Граф был активным участником Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., затем командовал 2-й гвардейской пехотной дивизией.

Александр III настолько доверял И.И. Воронцову-Дашкову, что просил его, а также генерал-адъютантов О.Б. Рихтера и П.А. Черевина «…помогать ему разбираться в докладах и отчетах», – вспоминал Н.А. Епанчин[147]. В качестве министра провел реформу своего ведомства, превратив удельные капиталы в земельную собственность. Пытался создать своего рода фермерские хозяйства, сдавая в аренду удельные земельные участки[148].

После ходынской катастрофы, в которой, по мнению представителей отдельных кругов тогдашнего российского общества, был виноват министр двора, он стал просить государя об отставке. Но истинной причиной его ухода некоторые современники считали слишком покровительственное отношение министра двора к молодому императору, что вызывало недовольство Александры Федоровны. При оставлении должности И.И. Воронцову-Дашкову было предоставлено право пользоваться придворной каретой и ложей в Императорских театрах[149].

В 1897 г. пост министра двора занял барон В.Б. Фредерикс (1838–1927) (впоследствии получивший титул графа) – потомок плененного русскими войсками шведского офицера, поселенного в Архангельске. Один из предков министра был придворным банкиром Екатерины II. Отец графа участвовал во взятии Парижа и впоследствии состоял генерал-адъютантом Александра II. Как и Воронцов-Дашков, молодой Фредерикс поступил юнкером в лейб-гвардии Конный полк, и оба были одновременно произведены в офицеры. Более восьми лет Фредерикс командовал Конной гвардией. Когда Воронцов был министром двора, Александр III назначил Фредерикса сначала управляющим придворно-конюшенной частью, а затем помощником министра двора. Утверждение Фредерикса в этой должности стало для придворных кругов полной неожиданностью – у него не было больших связей или высокого родства. Между тем в ней не был утвержден императором ни один из многих кандидатов, поддерживаемых группировками при дворе. Царская семья ценила в графе «…его простоту, кристальную честность и умение исполнять их волю с большим тактом»[150].

День министра двора начинался в десять часов утра с доклада начальника канцелярии Министерства двора. Начальник канцелярии (с 1900 по 1916 г. этот пост занимал А.А. Мосолов) подробно докладывал обо всех прошениях, так как Фредерикс считал, что никакие государственные вопросы не должны мешать ему уделять внимание прошениям нуждающихся. Его дела обычно заканчивались в первом часу. С трех часов дня у Фредерикса начинался доклад начальников отдельных частей Министерства двора и прием лиц, которым граф назначил аудиенцию. Докладывали об этих лицах чиновники особых поручений канцелярии. Они же сообщали ее начальнику обо всем происходившем в течение дня у министра и о его приказах на следующий день.

В начале деятельности А.А. Мосолова в должности начальника канцелярии большинство ее чиновников были сыновьями камердинеров великих князей: «…люди без высшего образования и нужного для службы воспитания… Благодаря высокому заступничеству молодые люди считали себя неуязвимыми со стороны своего начальства»[151]. С течением времени их заменили питомцы Александровского лицея и училища правоведения.

Кроме двух докладов в неделю – утром в субботу и в четверг после завтрака – Фредерикс бывал во дворце весьма часто. Не менее двух раз в неделю его звали на все семейные праздники – дни рождения или именины детей, елки и другие неофициальные торжества. По отзывам современников, Фредерикс умел говорить правду их величествам в такой форме, которая их не коробила. Кроме того, если император уклонялся от выражения лично кому-либо своего недовольства, он поручал эту деликатную миссию Фредериксу. «…это был человек глубоко благородный, рыцарь…» – писал о Фредериксе Н.А. Епанчин[152].

Граф занимался не только административными, но и политическими вопросами. Он стал одним из авторов Манифеста 17 октября, в составлении текста которого принимали участие также граф С.Ю. Витте и начальник канцелярии Министерства двора генерал А.А. Мосолов.

Следует заметить, что большая часть представителей свиты императора стремилась придерживаться сферы своих обязанностей и не принимать участия в решении государственных проблем. Граф Фредерикс, будучи одним из лучших командиров лейб-гвардии Конного полка, считал естественным поиск подходящих кандидатов в свиту среди конногвардейцев, «…этой большой, но тесной семьи, к которой он сам принадлежал и которая давала все необходимые гарантии сдержанности, такта и совершенного воспитания»[153].

После обучения в Пажеском корпусе и службы в одном из элегантных полков офицеры, попадая ко двору императора, не успевали достаточно глубоко узнать жизнь представителей других слоев общества и приобрести навыки решения государственных вопросов. Но данная задача и не ставилась перед большинством придворных чинов, которые, являясь политической опорой императора, занимались административными проблемами.

Свита Николая I насчитывала 109 генерал-адъютантов и 224 флигель-адъютанта[154]. Александр II, по отзывам современников, был щедр на включение новых лиц в свиту, которая сократилась при Александре III. В 1908 г. при дворе состояло 150 генерал-адъютантов и генералов свиты. Начальник канцелярии Императорской Главной квартиры, ведавший военной свитой Николая II, граф В.Н. Орлов состоял в переписке с видными политическими деятелями своего времени и был, по словам А.А. Мосолова, «…политически зрелым человеком»[155].

Политическая роль двора проявилась еще в царствование Иоанна Грозного, опричники которого охраняли его от «боярской и земской крамолы»[156]. При Петре I двор состоял из верных царю потомков боярских родов и новых ставленников царя – главных проводников западной культуры. Россия при преемниках Петра I обрела вид сословно-дворянского государства.

Дворцовые перевороты XVIII столетия создали вокруг престола своеобразную правящую прослойку, состоящую из лиц различного социального происхождения. Так, в разное время обер-егермейстером были и А.П. Волынский и А.Г. Разумовский, обер-гофмаршалом – Г.Г. Орлов, обер-гофмейстером – Н.И. Панин.

В XIX столетии двор представлял замкнутую систему – государство в государстве, со своей сословно-бюрократической иерархией, военными формированиями, аппаратом управления, со своей очерченной жизненной территорией.

В начале ХХ столетия придворные составляли особое сословие, окружавшее императора и, по мнению современников, отдалявшее его от народа.

Как справедливо отмечает Л.Е. Шепелев, основной идеей состава, структуры и обычаев российского императорского двора была «демонстрация политического престижа империи и царствующей фамилии»[157].

Использование местных традиций и светских церемоний в процессе нравственного освоения Кавказа. Двор кавказского наместника М.С. Воронцова

Мы вынесли в заголовок понятие «двор» применительно к наместнику при ясном понимании того, что юридически институт двора существовал лишь в рамках императорской фамилии. Напротив, институт наместничества (генерал-губернаторства) – это сугубо административное явление с соответствующими органами и ведомствами. Но жизнь и деятельность генерал-губернатора не ограничивались его руководством губернскими учреждениями. Как наместник царя в регионе (или «крае»), он вольно или невольно переносил сюда правила жизни царствующей семьи. Характер подбора кадров и губернской администрации, организация работы собственной канцелярии, формирование вокруг генерал-губернатора определенного окружения в известной мере повторяли, если не копировали, императорский двор, который эти высшие сановники и представляли. Именно в этом смысле мы и считаем возможным говорить о «дворе наместника» как региональном звене большого и малых императорских дворов на примере в основном М.С. Воронцова.

Граждане различных государств в своей обыденной повседневной жизни постоянно общаются с различными представителями местных органов власти, от деятельности которых зависит во многом стабильность и благополучие как общества в целом, так и отдельной личности в частности.

Структура административного деления связана с историей политического, экономического и культурного развития страны. В Российской империи одной из форм регионального управления на протяжении XVIII–XIX вв. является институт генерал-губернаторства. Крупные административно-территориальные единицы из нескольких губерний и областей были образованы в ходе губернской реформы Екатерины II, хотя должность генерал-губернатора, как и сами административно-территориальные объединения, восходит к местным реформам Петра I.

В России первым генерал-губернатором был А.Д. Меншиков, который в 1703 г. стал генерал-губернатором Санкт-Петербурга, а в 1704 г. был «наименован»[158] нарвским генерал-губернатором. Назначение на эту должность свидетельствовало прежде всего об особом доверии императора, звание генерал-губернатора являлось своеобразным почетным титулом, который даровался за особые заслуги перед Отечеством. При этом А.Д. Меншиков, а вскоре и Ф.М. Апраксин были именно «наименованы» генерал-губернаторами, так как вплоть до правления Екатерины Великой не существовало четкого юридического разделения прав и обязанностей различных представителей местных органов управления. Правовая неопределенность порождала ситуацию, когда одни и те же должности, имея различные названия, не отличались по своим функциям. Так, при Анне Иоанновне вице-губернатор Москвы стал называться генерал-губернатором, но при этом его властные полномочия практически не изменились.

Наставлением 1764 г. Екатерина Великая сделала шаг к переустройству губернского управления, назвав губернатора «своей поверенной особой», «главой и хозяином»[159] губернии. Императрица подчинила его сенату, наделив правами надзора и одновременно управления губернией, но соединение обеих функций – управления и надзора – во власти одного человека было крайне неудобно.

Для изменения сложившейся ситуации был издан указ 1775 г. «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи»[160]. Изначально предполагалось, что основной обязанностью генерал-губернатора будет наблюдение за администрацией и сословиями региона, за направлением административной деятельности местных властей. За действиями самого генерал-губернатора наблюдали императрица и сенат. В то же время права и обязанности генерал-губернатора выходили далеко за рамки контроля наместником за действиями местных властей. Права и обязанности государева наместника заключались в следующем: на основании законов он занимается благоустройством в наместничестве, причем «способ к удовольствию каждого законным образом от попечения генерал-губернаторов зависит»[161]. Наместник должен был следить за действиями судебных инстанций и в случае необходимости мог остановить приведение в исполнение приговора до вынесения решения сената по этому вопросу. Кроме того, наместник контролировал запасы продовольствия в своем регионе.

В приграничных губерниях (наместничествах) генерал-губернатор обязан был следить за мерами защиты вверенной ему территории, и в случае внешней угрозы, народных волнений и стихийных бедствий генерал-губернатор отдавал приказ военному командиру о применении должных мер. Если император поручал проведение военных операций другому военному начальнику, то наместник отвечал за снабжение войск всем необходимым.

Из-за неопределенности прав и обязанностей наместника, изложенных в указе 1775 г., надзор, задуманный императрицей, превратился в «личное» управление делами административного региона.

В 1781 г. императрица отступает от изначального плана отождествления губерний с наместничеством. Все созданные губернии, кроме Новороссийской, Малороссийской и Остзейских, соединялись по две и поручались надзору одного из наместников. Новороссийское наместничество первоначально занимало огромную территорию, в него входили Саратовская, Астраханская, Азовская и Новороссийская губернии. Во главе наместничества был поставлен Г.А. Потемкин (1739–1791)[162].

Пост генерал-губернатора в различных регионах империи занимали видные государственные деятели: П.А. Румянцев (1725–1796), А.П. Мельгунов (1722–1788), Я.М. Сиверс (1731–1808). Можно предположить, что при данных исторических обстоятельствах чрезвычайная власть, доверенная этим лицам, была полезна для государства.

Внутреннее управление вверенных наместникам территорий лежало на них. При этом указ «Учреждения для управления губерний» обозначал их деятельность лишь в целом, не указывая конкретных обязанностей. Таким образом, между губернскими учреждениями и центральной властью появилась посредническая инстанция в лице наместника.

Между тем в августе 1783 г. издается указ генерал-губернаторам, обязывающий последних дважды в месяц (1-го и 15-го числа) доставлять императору краткие донесения о «благополучном состоянии губерний, о их спокойствии и безопасности, уведомляя при этом о всех чрезвычайных, важных и «примечания достойных» происшествиях и получая такие же известия от городничих и нижних земских судов, для составления из оных требуемого ныне нами донесения»[163].

Следовательно, функции надзора подтверждались, но, с другой стороны, переписка наместников как раз говорит о наделении их обязанностями управляющих во вверенных им регионах. Между собой наместники общались как «полусуверенные государи»[164], то есть наместник превратился в управляющего внутренними и внешними делами подчинявшихся ему губерний.

Во время второй губернской реформы указом Павла I от 12 декабря 1796 г. «О новом разделении государства на губернии» наместничества (генерал-губернаторства) как повсеместные территориальные единицы были упразднены, но сохранены в столичных губерниях и на окраинах (в Финляндии, Западной и Восточной Сибири, Прибалтике, Оренбургском крае, Новороссии), где трудности связи с центром требовали расширения прав местной администрации[165]. Для этого генерал-губернаторы были снабжены исполнительными органами – канцеляриями генерал-губернатора: вначале, указом от 15 марта 1798 г., при петербургском, затем 25 июля 1798 г. при киевском и малороссийском генерал-губернаторах[166], а с начала XIX в. – повсеместно. В 1826 г. штаты и полномочия канцелярий генерал-губернаторов были существенно расширены[167].

После учреждения министерств в 1802 г. возникла проблема взаимоотношений и разделения власти министерств и генерал-губернаторов: первые управляли по признаку разделения ведомств, вторые – по территориальному началу. Генерал-губернаторы не могли ограничиваться лишь надзором, как было задумано изначально, для местных властей они являлись представителями главной политической и административной власти в регионе, в то время как учрежденные министерства должны были сосредоточить всю высшую отраслевую власть.

В начале царствования Александра Павловича эти противоречия были не столь заметны, как в последующие годы. Само учреждение министерств воспринималось как продолжение политики Екатерины Великой. В 1812 г. значение поста генерал-губернатора заметно возрастает, во время ведения военных действий на территории России на нем лежала ответственность за политическое и экономическое состояние подведомственной ему территории.

Военные губернаторы предпочитали обращаться для разрешения различных проблем прямо к императору, пользуясь его особым доверием. Получив указания, они начинали действовать и лишь затем ставили в известность о проводимых ими мерах министерства, которые видели в этом прямое нарушение порядка подчинения и ведения дел. «Чем энергичнее был военный губернатор, чем большим доверием у Государя он пользовался, тем чаще были столкновения, и замечательно, что в царствование Александра I столкновения эти чаще всего происходили между министром финансов и начальником областей»[168].

Как и в правление Екатерины Алексеевны, при Александре Павловиче генерал-губернаторами были лица, пользовавшиеся его полным доверием, например: граф М.А. Милорадович в Петербурге; граф Ф.В. Ростопчин в Москве; герцог А.Э. Ришелье, генерал А.Ф. Ланжерон и граф М.С. Воронцов в Одессе; А.П. Ермолов на Кавказе. Западные губернии в конце царствования находились в ведении цесаревича Константина Павловича.

Видные представители петербургской бюрократии М.М. Сперанский, Н.Д. Гурьев, Е.Ф. Канкрин были в целом против разделения России на генерал-губернаторства. Большинство министров являлись врагами такого управления страной, нарушавшего их права и дававшего возможность вмешиваться в их дела генерал-губернаторам. Централизация управления при этом бесспорно страдала, но централизация управления и не была идеалом императора Александра I, во вторую половину своего царствования слишком хорошо понимавшего, что различные части империи стоят на совершенно разных ступенях развития культуры и имеют много исторических особенностей[169].

Деятельность генерал-губернаторов способствовала некоторой децентрализации управления: присутствие их в провинции ослабляло власть центральных учреждений, как бы приближая население к источнику верховной власти; их власть могла быть своеобразной корректировкой власти министерской, слишком отдаленной: «министр был представитель интересов дела, генерал-губернатор – интересов края»[170].

В целом права и обязанности генерал-губернатора первой четверти XIX столетия можно определить следующим образом:

– генерал-губернатор – высший блюститель законности в своем регионе, контролировавший действия всех подведомственных ему лиц для предупреждения (а если возможно, для прекращения) нарушения законов;

– генерал-губернатор наблюдал за правильным рассмотрением дел в местных судебных инстанциях; его мнение учитывалось при составлении законов и принятии временных мер;

– генерал-губернатор имел право обращаться непосредственно к императору по вверенным ему делам;

– никакие представления гражданских губернаторов, кроме срочных ведомостей, не поступали к министрам, минуя генерал-губернаторов;

– генерал-губернатор должен был получать копии всех приказов министров для гражданских губернаторов, чтобы контролировать исполнение.

Присутствие генерал-губернатора являлось своеобразным гарантом судебно-правовой дисциплины в отдельных местностях. Анализируя документы канцелярии Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора[171] и рапорты Черниговского, Полтавского и Харьковского генерал-губернатора[172], мы видим, что практически каждое дело, интересы какой бы социальной группы оно ни затрагивало, направлялось генерал-губернатору.

Генерал-губернатор в одном лице представлял интересы всех министерств, он решал различные проблемы или просил высочайшего разрешения для связи с соответствующими инстанциями. В особых случаях генерал-губернатор отдавал самостоятельные приказы под свою ответственность, наконец, подобно министру, генерал-губернатор подавал на высочайшее рассмотрение и сообщал центральным властям подробные сведения о состоянии губернии и свои предложения по различным вопросам. При этом круг интересов, рассматриваемых генерал-губернатором, весьма обширен, в его ведении находились проблемы полицейских и судебных учреждений, вопросы экономики и административного управления.

Политический характер власти генерал-губернаторов заключался в следующем: через генерал-губернаторов правительство проводило законы и распоряжения; генерал-губернаторы направляли деятельность местной администрации согласно распоряжениям высших властей; в свою очередь, правительство узнавало от генерал-губернаторов о потребностях края[173].

Практически до середины XIX столетия, несмотря на выход отдельных указов, генерал-губернаторы (наместники) руководствовались в своих действиях практической необходимостью, примерами деятельности генерал-губернаторов (наместников) других регионов и так называемыми наставлениями правительства.

Между собой наместники общались как «полусуверенные государи». Наместник, по сути, являлся главным управителем внутренних и внешних подчинявшихся ему губерний.

Результаты функционирования данного института государственной власти во многом зависели от субъективного фактора, то есть от личности наместника (генерал-губернатора), его социального положения, воспитания, образования, черт характера. Начиная с Екатерины Великой этот пост занимали в большинстве своем выдающиеся государственные деятели России: Потемкин, Суворов, Румянцев, Мельгунов, Куракин, Репнин, Сперанский, Кауфман, Воронцов, Бибиков, Безак и другие.

Можно не сомневаться, что на определенных исторических этапах жизни Российской империи введение поста генерал-губернатора и предоставление ему особых полномочий было необходимым условием успешного развития конкретных регионов империи[174].

* * *

Кавказ хранит на своей земле следы глубокой древности. Почти все народы Старого Света, передвигаясь из Азии в Европу, оставляли на Кавказе поселения, которые, смешиваясь между собой и местными племенами, образовали множество типов языков. «Многоязычный Кавказ», «муравейник народов» – так назвали эту землю. Могущественные нации древности – финикияне, египтяне, греки, римляне, арабы – стремились основать здесь колонии и, поселившись, распространяли среди жителей свои языки, нравы, верования. Поэты, писатели древних времен воспевали красоты этой земли, храбрость, свободолюбие ее обитателей.

К началу 40-х гг. XIX столетия Россия на протяжении нескольких десятилетий вела на Кавказе непрерывные военные действия. «Закавказская Россия», состоящая из народов, имеющих различный общественно-экономический уклад, требовала выработки более глубокой и действенной административной системы. Сложность и многоступенчатость аппарата управления, медлительность делопроизводства, увеличение расходов заставили правительство Николая I вспомнить и апробированную административную форму – кавказское наместничество, впервые организованное в 1785 г. Оно состояло из Екатеринодарского, Кизлярского, Моздокского, Александровского и Ставропольского уездов. Затем территория наместничества значительно расширяется и согласно Положению о разделении Закавказского края 1846 г. к вышеуказанным областям влияния наместника добавляются губернии Тифлисская, Кутаисская, Шемахинская, Дербентская и с 1849 г. – Эриванская.

27 ноября 1844 г., находясь в Алупке, генерал-губернатор Новороссийского края и Бессарабской области М.С. Воронцов (1782–1856) получил личное послание императора, в котором тот сообщил ему об обострении ситуации на Кавказе, где к прежним проблемам края прибавилась еще одна, быть может, самая опасная – среди разобщенных племен, не знавших одной власти, появился лидер, сплотивший всех под своим началом.

Как известно, бороться с объединившимся противником несравненно труднее, чем с разобщенным.

«…Считаю нужным избрать исполнителем моей непременной воли лицо, облеченное всем моим неограниченным доверием и соединяющее с известными военными доблестями опытность гражданских дел, в сем поручении равномерно важных»[175], – писал Николай Павлович Воронцову, подчеркивая при этом, что ввиду особого уважения к графу М.С. Воронцову желает узнать мнение по этому поводу и только затем обнародовать приказ о его назначении.

Как вспоминал впоследствии М.П. Щербинин, прочитав письмо, Михаил Семенович сказал: «Государю угодно меня назначить на Кавказ; но могу ли я, при настоящем положении этого края, принесть ему какую-либо пользу? Я стар и дряхл; тут нужны силы свежия, не изнуренныя летами и трудами. Я должен отклонить от себя высокое назначение, которое не в состоянии буду выполнить»[176].

Но через некоторое время М.П. Щербинин был вызван к генерал-губернатору и услышал от него слова, в которых содержится основной смысл жизненной позиции М.С. Воронцова: «Я был бы не Русский, если б посмел не пойти туда, куда Царь велит»[177]. Решение было принято.

Назначение М.С. Воронцова на Кавказ стало неожиданным даже для близкого окружения графа. Согласно воспоминаниям Н.Н. Мурзакевича, письма императора М.С. Воронцову с предложением быть наместником и главнокомандующим на Кавказе были никому не известны и до приезда графа из Алупки в Одессу это назначение держалось в тайне. М.С. Воронцов был буквально атакован просьбами военных и гражданских чинов служить при нем на Кавказе. Одних просьб об адъютантстве насчитывалось около двухсот. Между приемами просителей, чтением докладов, просьб, записок, что продолжалось обычно с шести часов утра до шести часов вечера, М.С. Воронцов вместе с Н.Н. Мурзакевичем отбирал книжные тома для городской публичной библиотеки, в результате еще 368 томов книг были оставлены в Одессе.

В январе 1845 г. Михаил Семенович выехал в Петербург, где вскоре произошло падение военного министра Позена. Современники связывали это событие с намерением министра урезать права наместника, принятые императором и изложенные в «Высочайшем рескрипте графу Воронцову от 30 января 1845 года № 18679». Они заключались в следующем:

1. Кавказская область входит в состав территории, на которую распространяется гражданское управление, и областное начальство при решении дел, превышающих его полномочия, обязано обращаться к наместнику, минуя министерство.

2. Наместник должен сам решать, прибыв на место, какие вопросы может рассматривать совет Главного управления самостоятельно, а какие имеет право утвердить лишь наместник. Причем в совете обязан присутствовать начальник гражданского управления вместо М.С. Воронцова.

3. Наместник приобретает право принимать лично на месте решения по делам, которые ранее представлялись на разрешение министерствам от Главного управления Закавказским краем. Дела законодательные подчинялись старому порядку.

4. Сверх указанных мер М.С. Воронцову предоставлялось право, исходя из необходимости, на месте принимать любые меры, донося о них лично императору.

М.С. Воронцов имел возможность самостоятельно принять практически любое решение, если этого требовали обстоятельства, и уж затем сообщить о действиях и причинах императору.

Исходя из вышеуказанного, можно говорить о еще большей децентрализации управления Кавказского края в сравнении с теми правилами, которые и были высказаны в Наказе Главному управлению Закавказским краем, изданном в 1842 г.

Данная мера позволяла, минуя многочисленные инстанции, быстрее воплощать задуманное, что еще более превращало Кавказский край в самостоятельную административную единицу.

7 марта 1845 г. было назначено время отъезда М.С. Воронцова на Кавказ. «Чудесная, весенняя, ясная, тихая погода на море, почти весь город, высыпавший на приморский бульвар и на пристань пароходную, представляли картину великолепную. Толпы простаго народа, от искреннего сердца, провожая князя, высказывали ему пожелания всяких благ. Меховая кавказская шапка, надвинутая на глаза, отчасти прикрывала слезы доброго болярина, за всех болеющаго. Такое всеобщее народное заявление начальнику края, удаляющемуся, может быть, навсегда, есть венок гражданский… – в наше время награда, выходящая из уровня всех существующих знаков отличий!»[178]

Передав управление Новороссийского края генерал-лейтенанту Федорову, граф Михаил Семенович отправился к месту своего нового назначения и 25 марта (по старому стилю) 1845 г. прибыл в Тифлис.

После приезда в 1845 г. М.С. Воронцова на Кавказ в качестве наместника в его гражданской канцелярии в Тифлисе сосредоточились все нити по управлению Кавказом, Закавказьем, Новороссийским краем. Как и при всех главнокомандующих, при М.С. Воронцове на Кавказе состояли адъютанты, имелась не только центральная в Тифлисе, но и походная канцелярия. М.П. Щербинин, управляющий гражданской канцелярией наместника, считал себя исполнителем творческих планов Воронцова, удивляясь его замыслам и той быстроте, «…с которой он разрешал самые трудные вопросы»[179].

Одним из первых донесений М.С. Воронцова было «Отношение князя Воронцова к графу Киселеву, от 8 июня 1845 года № 557». Оно касалось переселения раскольников в Закавказский край.

Воронцов просил дать ему время для активного сбора сведений о землях, пригодных для жизни переселенцев и для личного посещения некоторых поселений раскольников. К тому же М.С. Воронцов предполагал создать комиссию, которая должна была объехать селения раскольников для выяснения их нужд и потребностей. М.С. Воронцов считал, что распространение русских поселений дело чрезвычайно важное для социально-экономического развития края. Впоследствии во время приема депутации в Прочном Окопе, объезжая край, М.С. Воронцов, услышав от раскольников об их притеснениях, приказал открыть молельню и разрешить богослужение. Этот эпизод характеризует веротерпимость князя, не совсем даже согласовавшуюся с тогдашними законами. «Если бы нужно было здесь исполнение законов, – говорил Воронцов, – то Государь не меня бы прислал, а свод законов!» Эта смелая фраза, сказанная с некоторой долей вызова, еще раз напоминала о широких полномочиях, данных М.С. Воронцову императором.

М.С. Воронцов, назначенный на пост главнокомандующего Кавказской армией, не отказался от проведения военных операций в регионе. Поход к аулу Дарго в 1845 г., по-разному оцениваемый историками, был одной из первых крупных операций М.С. Воронцова на Кавказе, за что он получит княжеский титул. Но М.С. Воронцов стремился к нравственному освоению Кавказа, к естественному слиянию всех его частей с землями Российской империи, а это возможно прежде всего через социально-экономическое и культурное развитие края.

Глубоко просвещенный и всесторонне образованный человек, М.С. Воронцов в Новороссии, Бессарабской области и на Кавказе демонстрировал глубокое уважение к духовным, культурным традициям местного населения, стремился к установлению самых дружеских отношений с представителями различных религиозных конфессий.

М.С. Воронцов понимал, что поддержка религиозных деятелей была лучшей гарантией в деле налаживания дружественных отношений с представителями различных национальностей края, в котором при М.С. Воронцове «все церкви, христианские и не христианские, свободно в нем существуют и находят в правительстве всегдашнее покровительство»[180]. Одним из главных принципов, которым руководствовался М.С. Воронцов в вопросе национальных взаимоотношений, была его уверенность, что он должен делать все от него зависящее, чтобы граждане края своим мирным трудом способствовали развитию региона.

Князь М.С. Воронцов помогал просвещенным трудам экзарха Грузии Исидора, впоследствии санкт-петербургского митрополита, к которому, по словам современника, он питал глубочайшее уважение. Сооружались новые и восстанавливались древние христианские храмы. Так, в 1853 г. князь Г.Г. Гагарин расписывает Сионский кафедральный собор экзархов Грузии, начало сооружения которого относится к царствованию Вагтанга Горгасала (V в.), а окончание к первой половине VII в. Храм, хранивший величайшую святыню Грузии – крест Святой Нины, сделанный из двух кусков виноградной лозы и перевитый, по преданию, волосами просветительницы Грузии, неоднократно разрушался.

Князь Гагарин, ставший в 1859 г. вице-президентом Академии художеств (занимал этот пост до 1872 г.), был поражен в свое время величием византийского искусства и в поисках его образцов изъездил европейскую и азиатскую Турцию и Италию. Он расписывает Сионский собор в византийском стиле, применив впервые в России так называемый энкаустический способ фресковой живописи – краски приготовлены из особой мастико-восковой эссенции. Князем составлены планы церквей на Кавказе: в Хасавюрте, Дербенте, Кутаиси, Грозном, Тифлисе (военный собор и гимназическая церковь), Боржоми и в других местах края.

Многосторонне образованный человек, остроумный рисовальщик, Гагарин поступил в 1848 году под начало князя М.С. Воронцова, принимал участие в военных экспедициях, удостоившись впоследствии чина генерала.

Как было упомянуто выше, оказавшись на Кавказе, М.С. Воронцов продолжал вести военные операции, в большинстве которых принимал личное участие, удивляя окружающих своей выдержкой и храбростью. «Воронцов был действительно русским солдатом, и таким, каким дай Бог много! Я отроду не встречал такой холодной и беззаботной храбрости. Сколько раз мне случалось видеть Воронцова в схватках с горцами. Всюду впереди, он отдавал приказания, шутил, улыбался и нюхал табак, точно у себя в кабинете»[181]. Эти слова графа Соллогуба созвучны с мнением князя А.И. Барятинского, победителя Шамиля: «…храбрость эта была истинно джентльменская, всегда спокойная, всегда ровная. Часто случалось, что во время сна главнокомандующего раздавалась тревога в самой главной квартире. Князь Воронцов просыпался, спокойно вынимал шашку и спокойно говорил: «Господа, будем защищаться»[182].

Но, стремясь к нравственному освоению Кавказа, он был уверен, что, лишь делая добро краю, можно приблизить его к России. То есть изучив историю, культуру, природные ресурсы этой земли, развивая промышленность, торговлю, сельское хозяйство. Деятельность М.С. Воронцова в этих направлениях была огромна.

М.С. Воронцов с рвением занимался устройством дорог, он, один из первых начавший завоевание Кавказа с помощью топора; были построены мосты на реках Куре и Тереке, Сунже, Лабе, Белой; положено начало пароходным сообщениям по Черному и Каспийскому морям и по реке Куре; проведено размежевание закавказских земель; устроение в 1850 г. Оллагирского сребро-свинцового завода. Так же как и в Новороссии, М.С. Воронцов заботился о развитии в крае виноградарства, виноделия, шелководства, коневодства и других направлений в сельском хозяйстве. Одной из главных сфер деятельности князя было и развитие просвещения, науки, искусства. Будучи прекрасно образованным человеком, он стремился к развитию культуры и в Новороссии и на Кавказе, считая, что это содействует улучшению нравов в обществе, без чего невозможно ведение никаких дел. Так, в Тифлисе в 1848 г. начинает издаваться газета «Кавказ», преобразуется «Закавказский вестник», заменивший для всех закавказских губерний «Губернские ведомости». Совокупное действие четырех газет в Одессе и Тифлисе приблизило отдаленные территории Новороссии и Кавказа к России. Успех «Новороссийского календаря» побудил М.С. Воронцова издавать в 1847 г. подобный в Тифлисе. Календарь содержал богатый исторический, географический, топографический и другой материал, собранный талантливыми и трудолюбивыми людьми.

Он учреждает при канцелярии наместника библиотеку из книг, пожертвованных им самим, частными лицами, присланных из разных университетов. Подготовив достойное здание, в 1859 г. в Тифлисе открывают Публичную библиотеку, что для многоязычного разноплеменного края было событием.

Владея древними языками – латинским и греческим, еще в детстве зачитываясь древними классиками, М.С. Воронцов прекрасно осознавал важность изучения древних цивилизаций на территории Кавказа. В 1846 г. в Тифлисе при наместнической канцелярии было положено начало местной нумизматической коллекции. Труды известных ученых, приглашенных князем, внесли неоценимую роль в изучение Кавказского края.

Для научного подхода к развитию сельского хозяйства в 1850 г. в Тифлисе учреждено Закавказское общество сельского хозяйства, подобное обществу сельского хозяйства Южной России, открытому М.С. Воронцовым в 1828 г. в Одессе. В 1850 г. на Кавказе было положено начало кавказскому отделу Русского географического общества: магнитной и метеорологической обсерватории; составлен план восхождения на Арарат.

По прибытии в Тифлис Воронцов учредил мусульманское училище Алиевой секты, основал в 1849 г. отдельный кавказский учебный округ; преобразовал и открыл уездные училища во многих городах.

При участии супруги М.С. Воронцова Елизаветы Ксаверьевны были открыты для дочерей недостаточно обеспеченных семей заведения Святой Нины в Тифлисе, Кутаиси, Шамахе, Святой Александры в Ставрополе, Святой Рипсилии в Ереване.

Уже после смерти Воронцова Елизавета Ксаверьевна пожертвовала 200 тыс. руб. серебром на пять основанных ею женских благотворительных учреждений с выдачей при выпуске каждой воспитаннице 200 руб. пособия.

М.С. Воронцов отправлял специалистов для исследований малоизученных областей Кавказского края. Так, академик Г.В. Абих совершал путешествие по Кавказу и на Арарат, И.А. Бартоломей – по всему Кавказу; академик М.И. Броссе – по Грузии, Кахетии.

Ученые, военные, чиновники, художники, литераторы, приезжая в то время на Кавказ, в большинстве своем останавливались в Тифлисе, как в резиденции наместника, к тому же многие были лично приглашены Воронцовым, человеком, умевшим ценить и приближать людей способных, трудолюбивых и исполнительных. «От самого обнищавшего туземца до горделивой княгини, ведущей свой род от царя Давида, все невольно покорялись воронцовской обаятельности и умению приласкать и покорять людей… Общество русское, хотя тогда еще небольшое, было тем не менее в Тифлисе избранное; общество туземное… с каждым днем все более и более примыкало к нему»[183].

Согласно воспоминаниям современников, с приездом М.С. Воронцова в Тифлис жизнь города начала приобретать иной склад и характер, отличный от прежнего.

Люди, прибывшие с князем в 1845 г. в Тифлис и приезжающие впоследствии из столиц, вносили в жизнь города новые понятия, новые взгляды. Европейская культура постепенно начала теснить восточную патриархальную обстановку. Модистки из Одессы и Парижа прививали вкус к европейским туалетам, постепенно заменяющим грузинские чадры и шелковые платья. Куафер Влотте, приехавший в Тифлис с ножницами и гребенкой, открывает огромный магазин и модное ателье. «На левом берегу Куры образовывались целые новые кварталы до самой немецкой колонии со всеми условиями европейского города, особенно с устройством нового Воронцовского моста, взамен прежняго… [Князь и княгиня] давали пример своею домашней обстановкой простоты и не особенной изысканности. В доме главнокомандующего оставалась та же казенная меблировка; стол князя, всегда впрочем вкусный, не отличался никакою изысканностью, вино подавалось кахетинское или крымское; в походе же и в дороге князь решительно ничем особенно не отличался от прочих, разве только в размерах широкого своего гостеприимства и обаяния своего простого и приветливого со всеми обращения… Именно вследствие естественной простоты его всякий сознавал невольно, что он принадлежит к другому высшему кругу, как по понятиям, так по нравам и привычкам прошлого»[184]. С годами доброта князя к некоторым лицам стала доходить до крайности, он не мог отказывать слишком настойчивым просителям, чем не замедлили воспользоваться многие из тех, кто последовал в Тифлис, узнав о назначении М.С. Воронцова. Но в целом тифлисское общество тех лет состояло из людей ярких, незаурядных личностей, многие из которых по праву вошли в историю Грузии и России.

Одной из первых мер в гражданском управлении Кавказским краем было назначение князя В.О. Бебутова начальником Закавказского гражданского управления и председателем совета Главного управления. Человек редкого ума, преданный верховной власти, замечательно образованный и опытный правитель, князь В.О. Бебутов был прекрасной кандидатурой на этот пост, к тому же при грузинских царях должность тифлисского полицмейстера была наследственной в семействе Бебутовых; поэтому назначение князя Василия Осиповича льстило, с одной стороны, непомерному природному самолюбию армян, с другой стороны, не возбуждало негодование грузинской аристократии, видевшей в этом возвращение к правилам управления ее царей. Таким образом, выбор удачной кандидатуры позволял М.С. Воронцову быть в курсе проблем края и одновременно льстил интересам местной аристократии. Этому способствовало также назначение начальником Тифлисской губернии сына любимой дочери последнего грузинского царя, генерал-майора князя Ивана Малхазовича Андронникова, уступавшего в образовании князю В.О. Бебутову, но бывшего добросовестным, исполнительным губернатором. Талантливый руководитель умеет создавать вокруг себя окружение, способное практически в любой ситуации находить выход из создавшегося положения.