Вы читаете книгу «Девочка в вязаной белой шапочке с огромным помпоном и большая белая собака на заснеженном берегу реки…» онлайн
ПОСОБИЕ ДЛЯ «ЧАЙНИКОВ»:
КАК ПРОСРАТЬ ЛЕТО, 10 ДНЕЙ ОРГАЗМА
И ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ РОМАН-ЭССЕ
2025 г.
ОТ АВТОРА:
Мой роман – он не о предательстве – это красивый и нежный памятник нашей юности. Памятник так и не состоявшимся человеческим судьбам, и не пришедшей в этот мир детской душе.
Напоминание людям о том, что Бог всегда помогает влюбленным, и только они сами, своими руками, разрушают его замыслы и свою жизнь.
Это напоминание – люди, будьте бдительны! Будьте нежны и бережны с тем бесценным даром, что иногда даёт нам Творец.
И имя этому дару – ЛЮБОВЬ!!!
Предающий любовь – будет многократно предан сам…
P.S. Для душевного спокойствия прототипов моих персонажей!
Прошу считать все события романа – плодом живого воображения автора, любые совпадения – случайными.
В. КУЗНЕЦОВ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Книга уникальная!
Читается легко – на одном дыхании.
Это настоящая литература!
Это не современное чтиво, а роман для гурманов, выросших на классике, на произведениях Бунина, Булгакова, Рыбакова. Именно такие взрослые искушенные читатели получат истинное удовольствие от прочтения этого романа.
По своей задумке книга необычна и психотерапевтична. Как филолог – я восхищаюсь этой книгой. Как психотерапевт и семейный психолог, я рекомендовала бы её к прочтению всем супружеским парам.
Книга написана искренне, от души. В ней нет ни одной фальшивой строчки! Это подкупает читателя. Её хочется перечитывать снова.
О чём эта книга?!
Она о любви, о человеческих отношениях.
Это история двух Душ в человеческих телах, обременённых программами матрицы, родительскими и родовыми программами-предписаниями.
Эта книга – вне времени, как вся настоящая литература. Она всегда будет вызывать интерес у людей, которые хотят понять себя и разобраться в отношениях.
Книга написана очень талантливо, роскошным литературным языком, а сцены любви, как, впрочем, и вся книга, написаны с большой искренностью и любовью к женщине.
Виктория Владиславовна
Потапова – филолог, психотерапевт.
г. Санкт-Петербург
Милой моему сердцу Коте и Аистёнку посвящается…
«Если предположить, что каждый день из тех 37 лет, что мы знакомы, вмещал бы в себя всего лишь один
наш коитус ежедневно, то при условии стандартной
длительности женского оргазма в 1 минуту…»
ТИГРА:
«СПРАВЕДЛИВОСТЬ – НАШЕ КРЕДО!»
– Тебя обидели сегодня…
– Двадцать четыре раза.
– Из них напрасно…
– Двадцать четыре раза.
– Ты заслужила сегодня похвалы…
– Триста тридцать три раза!
– А они тебя?
– Не похвалили ни разу.
«Золушка» Е. Шварц
Этот рассказ, он, пожалуй, выйдет совсем коротким и сумбурным. Я почти ничего не помню – так почему-то и хочется употребить набившее оскомину клише – из событий той ночи. Но общих-то ночей у нас с Котей и не было. По крайней мере, до моей армии. Правда, долго почти не было и после. Если честно, я могу сосчитать эти драгоценные ночи по пальцам. Одна – после моей срочной службы, ещё две – спустя 25 лет нашего знакомства, и нынешние три – 37 лет спустя. А-ля Дюма, блин!
А вот общие переживания и беды, как ни странно, были. Котина мама – терроризирующая и пользующая Котю заместо и в качестве штатной Золушки. Её отчим, занявший в сердце матери место Коти и её младшенького братца и поглядывающий на вполне себе физически оформившуюся падчерицу совсем не отцовским взглядом.
Моя девочка всегда искренне делилась своими печалями, не подозревая, какой вулкан она может пробудить. Конечно, однажды критическая масса зашкалила и получился маленький такой бах!
Признаюсь, я всегда был не сдержан на язык. Хазановское «в зоопарке тигру мяса недодают» – это про меня. Правдоруб. И ничего не могу с собой поделать. Ловлю себя за язык, осознаю, что надо бы смолчать, но… Как сказал старик Кант: «Две вещи удивляют меня – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». Генетическое отрицание несправедливости.
Её же мама априори восприняла меня как потенциальную угрозу своей голубой мечте. Мечтала она сделать из Катюши стюардессу. Чем так опасен пэтэушник-отличник, здоровенный тяж-дзюдоист для её маленькой девочки? Похоже – тем, что мог дать ей тепло семьи, ребёнка и всё то, о чем втайне мечтает большинство женщин. Но зачем всё это стюардессе? Только мешает строить карьеру. И это точно не положено Золушке.
Итак, как-то Котя совершила фатальную оплошность. Попыталась познакомить нас с мамой. Вполне себе допускаю, что из самых лучших побуждений. Такая попытка – легализовать наши отношения в глазах родительницы. Только вышло всё неуклюже.
И меня, как всегда, забыли об этом намерении предупредить. Сюрприз! Котя пригласила меня домой.
Дело было жутко холодной зимой, когда мы вместе забирали её самого младшего братика из детского сада. Я тогда не хотел, чтобы хрупкая Котя одна тащила санки со здоровенным бутузом по огромным сугробам, и впрягся в санки на место лошадки. У подъезда моя девочка зовёт покрытого инеем меня подняться в квартиру – испить чаю с дороги и трудов праведных. Выглядит всё как обычная благодарность за помощь. Я осторожничаю, сомневаюсь в гостеприимстве мамы моей возлюбленной, но, сраженный напором и непосредственностью Катюши, уступаю.
В квартире мамы сначала нет. Мы втроём – я, Катя и её брат – чинно пьём чай с какими-то вкусностями. Неожиданно возвращается мама. Немая сцена.
Следует монолог, обращенный ко мне, примерно следующего содержания:
– Ты чего тут делаешь? Я тебя не приглашала!
И что-то ещё высокопарное:
– Изволь выйти вон!
Как говорится, ни здрасьте тебе, ни до свидания. С места в карьер. Я всё же здороваюсь, но встаю и начинаю выбираться из-за стола на выход.
Котя, пытаясь апеллировать к маме и попутно удержать меня:
– Это я Володю пригласила!
И что-то ещё несвязное лепечет, как мы забирали братика, как замёрзли. Однако всё выглядит как неубедительное оправдание.
Продолжение монолога мамы уже в адрес Кати, приводится естественно в моей интерпретации:
– Ты в комнатах прибрала, окна вымыла, полы натёрла, кухню выбелила, грядки выполола, под окнами семь розовых кустов посадила, семь мешков фасоли (белую отдельно от коричневой) разобрала, самое себя познала и кофе на семь недель намолола?!
Поправку к этому сказочному квесту можете сделать на свой вкус, исходя из бытовых реалий 20-го века.
Я резко останавливаюсь, монолог потенциальной тёщи уже наложился на Котины сетования о родительских притеснениях:
– Да Вы Катю просто используете!!!
И далее по тексту – о том, как она устраивает личную жизнь за Катин счёт. Сумбурно, но, по существу.
Потенциальная тёща превращается в гранитный монолит. Сказать, что я её удивил – не сказать ничего. С теплотой гранитной же глыбы, театральными нотками в голосе и чуть ли не заламывая руки:
– Пошёл вон!
… С Галиной Васильевной мы впервые обнялись тоже 37 лет спустя. Это к тому, как устойчивы стереотипы.
ТИГРА:
«АИСТЕНОК»
Ну, вот зачем я пошел на курсы немецкого языка…?!
Надо отметить, что в благодатное советское время это были абсолютно правильные, я бы даже сказал академические курсы. Не чета нонешним псевдонаучным лохотронам по вытягиванию денег из граждан, возжелавших приобщиться к иноземным культурным ценностям. На правильных курсах учиться надо было три семестра, каждый по полгода. После каждого семестра обязательные переводные экзамены. Преподаватели, конечно, были родом из СССР, но с опытом проживания в европейских странах.
Группа у нас собралась небольшая, человек около пятнадцати, не более. Нам достался носитель баварского диалекта – такого немецкого, где речь, как листья шуршат или дождь идёт по крышам. Мягкий такой немецкий, почти музыкальный. Дядечка был похож на молодого Жана Габена. Главное, у него были великолепные манеры и поразительный кругозор. А ещё он изящно и со вкусом одевался. Я долго с благодарностью помнил его имя, но чехарда событий как-то нечаянно замылила и это. Пусть будет Юрий.
И вот, под католическое рождество, в лучших бюргерских традициях, дабы мы прониклись немецким духом и погрузились в атмосферу языка, нам был объявлен праздник. За чаепитием и танцами нам следовало общаться исключительно на немецком, дабы преодолеть языковой барьер и отточить навыки устной речи, умение входить в разговор. А какое же чаепитие без тортов? А главное достоинство любого торта – его свежесть. По этой причине, строго в день праздника, меня попросили сходить за тортами в ближайшую кулинарию.
Погода была так себе, одному идти не хотелось, и я прикинулся шлангом – типа, ничего не понимаю я в тортах и нужен мне при покупке консультант из числа лиц женского пола, как потенциальный специалист пищевой индустрии. Юрий согласился, и выбор спутницы был оставлен за мной, естественно на добровольных началах. Бегло анализируя наличествующий женский контингент на предмет соотношения критериев возраст-качество, я нечаянно наткнулся взглядом на огромные голубые глазищи, которые смотрели на меня несколько с вызовом и надеждой. При том, что чудо это сияло на лице абсолютно серого воробышка, ничем не выделявшегося до этого и сидевшего чуть ли не за последней партой. Вот интересно, поймёте ли вы меня, если свои ощущения тогда я переведу как – плеснуло синевой? Обладательницу волшебного колера звали Катя. Как оказалось впоследствии, звать её было бесполезно – она сама приходила. Или не приходила, но исключительно на свой выбор…
Мы пошли за тОртами, мы купили тОрты и, гордые выполненным поручением, принесли их к общему столу. Пустое. Главное в этой прогулке, что впервые в жизни я испытал к девушке нежность. Такую в детстве чувствуешь к птенцу, выпавшему из гнезда. Тому самому птенчику, которого аккуратно взяв в ковшик ладоней, ты сажаешь в картонку из-под обуви, заполненную ватой…
Она и похожа тогда была на птенчика. Тощая, голенастая, вся такая несуразная. И движения её тоже были птичьими, несколько дёрганными и неплавными. Желание уберечь – это, наверное, точный эквивалент того чувства. Это было ново, свежо и очень необычно. Тогда я уже знал и как выглядят влюблённость, и страсть. Но это…!
Кстати, о чём мы говорили и говорили ли вовсе, я абсолютно не помню. А вот первое чувство к ней помню. Она так навсегда и осталась для меня птенцом – голенастым Аистёнком! И это чувство я пронёс к ней через всю жизнь.
В итоге – праздник удался. Торты оказались вкусными, наш, всё ещё корявый немецкий, почти не мешал общению, и ещё мы танцевали. Медленные танцы. Конечно, не каждый раз с Катей, чтобы не выдать окружающим нарождающуюся привязанность.
В такой момент она и призналась, что её мучает жуткая мигрень, и мы собрались сбежать. Официальная часть мероприятия была окончена, и ничто не мешало нашему плану.
Мягкий морозец на улице после теплого чая бодрил. Между тем Катю не оставляли головные боли. Почти по пути к метро был один храм, очень уютный и с мягкой, сразу обволакивающей душу аурой. Мне показалось, что атмосфера его умиротворяюще подействует на юную натуру и её головную боль.
Тем более так удачно сложилось, что совсем недавно я уже был в этом храме. С другой девушкой и по её инициативе. Моей старшей подруге и наставнице в тонком искусстве поцелуя снова не повезло в любви. Она, комсомолка, активистка и тогда просто красавица, за каким-то лешим поперлась из нашего Свиблово в этот храм на 1905 года за моральной поддержкой. Прихватив попутно и меня в качестве верного Санчо Панса.
По сему я уже имел представление, куда Катю вёл, хотя и не говорил ей об этом. Как бы нечаянно оказавшись перед церковной папертью, я как бы и по случаю предложил ей зайти в церковь. На моё удивление она, не ломаясь, согласилась. В храме, по-моему, вела себя правильно, стянула с головы шапку с огромным помпоном, только что не крестилась. Тоже была комсомолка.
В церкви царил полумрак, было тепло и веяло ароматом ладана. Огоньки свечей в многочисленных поставцах иллюминировали и создавали атмосферу праздника. Церковный хор негромко тянул какие-то не очень понятные, но умиротворяющие слова церковных же песнопений. Атмосфера царила благостная. Я очень надеялся, что Катина боль здесь её отпустит. Увы, легче малышке не стало. Я осторожно взял её ладонь в свою. Ладошка-крошка была нежной и трепетной. Выпускать её совершенно не хотелось.
Мы вышли на улицу уже держась за руки. Второй раз в течение получаса морозный воздух коварно забрался под одежки. Даже мурашки побежали по коже. Катю же всё не отпускало, а ехать ей оказалось в Новогиреево, тмутаракань на другом конце Москвы. Честно сознавшись, что дома у меня сейчас никого нет, я галантно предложил ей наше Свиблово в качестве разумной альтернативы. Мол, и ехать ближе, и чаю горячего выпьем, а потом уже и до дому её провожу, как голова пройдёт. К моему удивлению Катя согласилась.
Дорога в метро прошла под чарами моей новой знакомой. Удивительно, но ничьих лиц, кроме её, я тогда не видел.
Дома действительно никого не оказалось. Я сразу повёл Катю в свою комнату, где предложил её прилечь на софу. При этом включил не верхний свет, а приглушенный ночник. И забота, и надежда на романтику одновременно. Принёс с кухни бокал крепкого и сладкого чаю. Из аптечки таблетку анальгина. Девочка с благодарностью приняла и то, и другое.
Я держал её за нежную ладошку, а ощущал, как держу её душу. Это было настолько интимно, что, пожалуй, даже секс не мог бы сравниться с этим. Пока она отдыхала, прикрыв глаза, я развлекал её чтением длинных стихов наизусть, когда-то ранее специально заученных для таких моментов. Блок, Есенин, серебряный век русской поэзии. Мерный ритм, возвышенные образы – что ещё нужно, чтобы убаюкать внимание и заворожить сердце девушки? Однако я чувствовал, как завораживаюсь и сам. Стихотворные волны неминуемо влекли меня к Кате. Хотя, надо признать, что ничего эротического в её фигуре тогда не было, и даже грудки смотрелись только скромными бугорками под её водолазкой болотного цвета.
Неожиданно Катя села на софе:
– Мне уже полегче. Пора, наверное, ехать!
Однако вставать с софы девочка не спешила и руки не отнимала. Наступал момент истины:
– Можно я тебя поцелую?
Она, казалось, ничуть не удивилась, а как бы даже и наоборот, ждала этого. Закрыла глаза, и я услышал:
– Можно!
Нельзя сказать, что я был тогда сильно искушен в любви, но, однозначно, достаточно подкован. В учительницы мне достались натуры творческие, увлекающиеся, я бы даже сказал, способные на самоотречение. И я понимал, что форсировать события не следует. Не выпуская её ладони, свободной рукой я привлек её за гибкую талию к себе и нежно приник к девичьим устам. Осторожно, как ноги невесты в первую брачную ночь, раздвинул её губы кончиком своего языка и коснулся её горячего язычка. Господи, кажется она пыталась вытолкать мой язык!
Я податливо уступил, однако тут же отвоевал, казалось, потерянные позиции и начал с её языком возвратно-поступательные движения, вынуждая её присоединиться к заданному ритму. Она старательно, как отличница на уроке, отвечала мне тем же. Постепенно мы ускорили взаимный ритм и глубину проникновений. Все действия Кати в тот момент походили на практический опыт естествоиспытательницы, ставящей эксперимент на себе в научных целях.
Для дальнейших манипуляций мне нужна была вторая рука. Я осторожно, боясь спугнуть мгновение, перенёс ладошку Кати на свой короткостриженый затылок и оставил её там. Девочка поняла меня правильно и взялась неискушенно гладить мои стриженные волосы. Касания её руки были очень ласковы и вызывали острое желание развить действие.
Боясь спугнуть момент, очень нежно я коснулся пальцами освободившейся руки её животика, а потом и погладил его всей ладонью. Катюша положила свою свободную ладошку поверх моей. Она то ли сдерживала мою руку, то ли прижимала её сильнее к своему одномоментно ставшему податливым телу.
По мере увеличения амплитуды наших языков смелее действовали и наши руки. Катя уже смело ерошила мне волосы по всей голове, а моя рука направилась к заветной цели своего рандеву. Почти невесомым движением моя ладонь поднялась выше по её животику, и кончики пальцев нечаянно коснулись милой выпуклости под тканью водолазки. Выпуклость эта неожиданно оказалась весьма себе упругой округлостью. Не веря своему счастью, я вернул ладонь на Катюшин живот, а потом снова поднялся к упругому холмику её груди, обнимая нежную округлость пальцами. Катюшина рука попыталась вернуть мою ладонь на свой живот, но я усилил нажим языка, и её рука сдалась.
Под ладонью я ощутил сразу набухший её сосочек и нежно зажал его между пальцами. Сосочек затвердел и увеличился в размерах, а Катюша часто задышала. Те же манипуляции я проделал и со вторым восхитительно упругим холмиком. И здесь сосочек немедленно отозвался сладким набуханием. Всё моё естество победно пело.
Я оторвался от сладких девичьих губ и нежно поцеловал её в шейку. Нежно пощекотал ароматную кожу языком. Её запах свежести я помнил потом всю жизнь. Катя склонила ко мне голову и замерла. Тут я наконец вспомнил уроки моих очаровательных наставниц и сообразил, что женщины любят ушами. Маленькое ушко моей юной возлюбленной пылало огнём, и требовалось что-то срочно в него сказать. Банальным Котёнком звать её не хотелось, тем более что этим именем я недавно называл совсем другую женщину. И тут я вспомнил навеянные ассоциации с птенчиком:
– Аистёнок…
Катюша протяжно застонала.
Хотелось ещё чего-то необычного. Только для неё и меня. Катюша, Катенька – всё это уже где-то и с кем-то было, что-то такое я уже когда-то и где-то читал.
– Котя…
Девочка на моём плече всхлипнула. Всепоглощающее ощущение нежности захватило и уже никогда не отпускало меня.
После мы ещё некоторое время продолжали наши экзерсисы. И, наверное, могли достичь гораздо большего, но было жаль разорвать то ощущение нежности, единения и общей ауры, что накрывала нас. Совсем не хотелось грубого физического контакта, тривиального соития, что убило бы и опошлило волшебную красоту момента. Время замедлило свой бег, а потом и вовсе как будто бы остановилось. Если есть на свете такие вещи, как катарсис1 и сатори2, то это были именно они. И поверьте, что лежат они вовсе не в плоскости духовного просветления, а именно в плоскости духовного единения. Наверное, в эти мгновения с нами был Бог…3*** А кто же захочет променять Его на какой-то там секс?
Наконец Котя вспомнила:
– Мне, наверное, пора домой? Мама будет волноваться.
Мы, пошатываясь, встали. Поцеловались ещё раз. Не ограничивая ни наши языки, ни наши руки. Как если бы впереди ждала разлука в тысячу лет.
Дороги до её дома я тоже не запомнил. Запомнил, что вокруг всё было очень-очень светло, хотя на улице стоял промозглый декабрьский вечер. Возможно, это аура любви сияла вокруг нас.
В её подъезде мы лифтом поднялись на последний этаж и снова целовались около лестницы, что вела на крышу. Возможно, нам действительно хотелось туда, где выше, к Богу? Жаль только, что на люке на крышу висел огромный ржавый амбарный замок. Тут я уже дал волю воображению. Шепча на ушко возлюбленной и придуманные недавно, и совсем банальные слова нежности, расстегнул ей дубленку и подняв вверх водолазку, добрался жадными руками до её маленьких соблазнительных грудок. Как сейчас помню её кипенно белый кружевной лифчик. Который детской простотой форм выгодно отличался от виденного прежде у моих бескорыстных подружек. Его-то я и поднял вверх, выпустив наружу восхитительные округлости, которые беззастенчиво то мял, то ласкал, ориентируясь на дыхание Катюши. Грудь её упруго отвечала на мои ласки, иногда настолько твердея, что напоминала полуяблочки, идеально вливавшиеся в мою ладонь.
Наша идиллия была бесцеремонно прервана голосом бдительной Катиной мамы, что, открыв дверь квартиры тремя этажами ниже, выкликала её имя в пропасть подъезда.
Моя Котя сразу отрезвела. Оторвалась от меня и принялась лихорадочно приводить в порядок свою одежду. Её пылающие щеки и уши вполне могли запалить весь дом. Нежно поцеловав меня распухшими губами, уже мой Аистёнок упорхнул вниз по лестнице.
Эти нацелованные предательские губы безмолвно скажут всё тревожной Катиной маме и в этот раз, и позже, и многократно. Они навсегда станут причиной не прекращающихся маминых претензий и объектом её постоянной критики…
АИСТЁНОК:
«РОЖДЕСТВО»
Мы вместе были на Рождество,
И церковь как будто венчала нас.
Поначалу жалел лишь всего
И смеялся, разыгрывал Вас.
Шалость юного шалопая.
Что может, вроде, невинней быть?
Со временем ближе Вас узнавая,
Не было сил уже не любить.
Володя Кузнецов (письмо Коте из армии)
Кой черт меня занес на эти галеры – курсы иностранного языка? Немецкий я не любила.
Эта нелюбовь возникла не сразу и была подогрета моим школьным преподавателем немецкого. Нет, старый еврей Давыдович прекрасно знал немецкий. Но он был преподавателем, а не педагогом. И потому мне, школьнице, у которой не было ни одной тройки, эту тройку поставил. И поставил только потому, что я проболела всю четверть (воспаление легких – штука серьезная). Я тогда очень просила его тройку не ставить, мол, я догоню, пересдам, но Давыдовичу было лень со мной возиться. Плюс я никогда не входила в число его любимчиков. Я не антисемитка, достаточно хорошо отношусь к евреям, но в случае с Давыдовичем вынуждена признать, что в отличниках у него ходили только свои. А именно: те, у которых фамилии были соответствующие. Моя же русская фамилия и курносый нос никак не подходили под критерии отличников, установленные Давыдовичем.
Памятуя о нанесенной обиде, я начала игнорировать сей предмет школьной программы и к концу восьмого класса была уже троечницей реальной. Немецкий мне казался языком лающим, некрасивым.
В девятом классе я перешла в другую школу, и тут встал вопрос: «кем быть и где учиться?». Родители мои не были уверены в необходимости института, но жужжали над ухом, что надо получить хорошую профессию. И тут возникла легенда (да какая легенда – это была целая сага, которую мне рассказывали) о том, что стюардесса международных линий – это очень хорошая профессия. Тут и денег можно заработать, и мир посмотреть. Мой отчим когда-то летал и потому сообщил, что если позаниматься иностранным языком, то я вполне могу пройти конкурс в Шереметьево. «А что? – говорили мне родители, – спортсменка (что было, то было), отличница (почти), комсомолка (еще и идейная, блин), ну и лицом, и фигурой (48 кг) вроде как тоже вышла. А еще и Давыдовичу отомстишь! Заткнешь его отличников за пояс!»
Я не особо хотела быть стюардессой, но желание утереть нос Давыдовичу как-то грело. И потому, получив от родителей 10 рублей (плата за занятия), я пошла на эти курсы иностранных языков Мосгорисполкома. Ну и плюс у меня в тот момент были не сильно хорошие отношения с отчимом, с матерью (пубертатный период он такой, ершистый), и я старалась меньше времени проводить дома. А тут законный повод отлучиться – обучение.
На мое удивление, в отличие от уроков Давыдовича, курсы оказались не скучными. Публика на курсах была разношерстная – от таких же школьников, как и я, до серьезных взрослых людей, планирующих уезжать за рубеж.
Преподаватель был великолепен. Юрий Владимирович, Вам низкий поклон!!!!! Это благодаря Вам я до сих пор могу достаточно сносно объясниться на немецком за рубежом, чем и пользуюсь до сих пор. И даже если я давно не говорила на языке и многое забываю, то, пообщавшись с носителями языка, я начинаю вспоминать и понимать немецкую речь. А это дорогого стоит!
Самое интересное, что Его на курсах я даже и не замечала особо. Ну ходит какой-то странный парень, достаточно громкий, большой, иногда чуть неуклюжий, иногда эпатажный.
И тут наш хитрый Юрий Владимирович устроил под Рождество праздник – чаепитие с обязательным общением на немецком. И надо сказать, что все, обучающиеся на курсах, восприняли это с энтузиазмом, и праздник удался. Мы пели песни на немецком, рассказывали анекдоты на немецком, ухахатывались над своими ошибками и куражились. Все обучающиеся разделились на две группы, две семьи. При этом одна из семей взяла фамилию Штирлиц, а вторая мгновенно отреагировала и назвалась…. Мюллерами.
И как-то так получилось, что в процессе подготовки этого праздника и на самом чаепитии я начала общаться с тем самым парнем, попала с ним в одну группу. Парня звали Володя или, как он сам представился, Вовка, Вовка Кузнецов. Парень, оказывается, мог быть достаточно юморным. А еще выяснилось, что мы оба занимаемся дзю-до, и это дало еще один повод для общения.
Юрий Владимирович предлагал нам ставить сценки на немецком, и мы с Вовкой наскоро попытались изобразить тренера дзю-до и его ученика. Я изображала незадачливого ученика, который считал до десяти на японском: «ити, ни, сан, си, го, ро, сти, хати, ку, дзю» и робко двигался, а Вовка – тренера, который не доволен тем, как ученик выполняет упражнения. И в процессе сценки Вовка вдруг схватил меня на руки, прижал к себе и достаточно высоко поднял (вроде как тренер показывал ученику, как надо выполнять захват). Я оторопела. Не договаривались мы так! Стушевалась. Вовка достаточно быстро вернул меня на землю, но то, что я залилась краской, не укрылось ни от кого. Юрий Владимирович хитро улыбнулся и как-то обратил эту неловкую сценку в шутку. Воспитание и манеры – великая вещь!
Уже после праздника, одеваясь в верхнюю одежду, я поняла, что у меня начинается головная боль. Мигрень, зараза. Эта бяка мучила меня давно, проявлялась всегда не вовремя. А тут еще помещение душное, народу много. И при выходе меня догнал Вовка и предложил погулять. И я согласилась. Авось на свежем воздухе и головная боль пройдет.
Мы бродили по переулкам Красной Пресни, смотрели на падающий снег. Скрыть от Вовки то, что у меня болит голова не удалось. Я еще тщетно искала в сумке таблетку, но ее там не оказалось. Мне бы сбежать домой, но с парнем мне расставаться не хотелось. Он меня чем-то зацепил, да и выглядел он гораздо старше меня, и мне было лестно, что такой взрослый мужчина обратил на меня внимание. Опыта общения с парнями, кроме детско-дружеского, у меня не было.
Мы проходили мимо какого-то очень красивого храма, и Вовка предложил зайти. Так и сказал: «В церкви заболеть нельзя! Да и запах ладана лечит. Может, головная боль пройдет? Зайдем?». И я до сих пор помню ту атмосферу в этом храме. В храме было немноголюдно, шла вечерняя служба, и очень красиво пел хор, мерцали в полумраке свечи. Мы немного постояли. И тут я обнаружила, что запах ладана не только не вылечил, а, напротив, усугубил мое состояние. А, простите, тошнота или, не дай Бог, рвота при парне, который мне понравился, никак не входила в мои планы. Я заторопилась домой.
Уже в метро Вовка заметил, что я вся белая. А я держалась из последних сил, хотя и пыталась вести светскую беседу. И поняла, что до дома могу не доехать. Руки-ноги ледяные, тошнота, голова раскалывается.
И тут Вовка замечает, что до его дома ближе, чем до моего, и дом его рядом с метро (а до моего ещё надо от метро ехать) и дома у него есть спасительный спазмалгон. Вот почему я тогда согласилась зайти к нему – я до сих пор понять не могу. Ведь я познакомилась с парнем первый раз – и сразу к нему домой? То ли действительно так себя плохо чувствовала и боялась позора (до туалета надо успеть, раньше Макдональдсов не было! А парень-то меня провожает, как тут от него скроешь рвоту), то ли моя наивная часть слепо доверилась и не видела никакой потенциальной угрозы.
В общем, до дома Вовки мы дошли вовремя. И слава Богу, что у него никого дома не было. В ванной, в которую я пошла мыть руки, меня и вывернуло. При этом я включила воду на всю мощь, чтобы звуки моей рвоты не были слышны. Потом спешно замыла следы своего позора, несколько раз прополоскала рот. Но надо сказать, что рвота облегчает мигрень, но не прекращает ее до конца. Потом тело, как тряпочка, хочется лежать и ничего не делать, яркий свет раздражает.
Вовка, увидев мое бледное лицо, предложил мне прилечь, пока он найдет таблетку. И я согласилась. Приняла из его рук и таблетку и чай. Поняла, что жутко замерзла (сосуды-то сузились). И только тут я осознала, что лежу на чужой постели, под чужим пледом, в чужой квартире и рядом со мной сидит почти не знакомый мне парень и пытается согреть мне руки в своих руках, развлекает меня. Стало как-то не по себе. Но….
Парень был так внимателен, так чуток, что это как-то сильно подкупало. Плюс мне всегда нравились большие парни, а тут… Косая сажень в плечах, высокий рост, серые внимательные глаза, большие руки и великолепно подвешенный язык (он меня просто заболтал во время прогулки, честно!). Ну и море внимания, которого я раньше не ощущала. И внимание это было какого-то другого, не известного мне, свойства. И мне очень нравилось, как Вовка грел мне руки. Я и боялась его, и… меня к нему тянуло. И тут…Тут он наклонился ко мне и спросил: «А можно я тебя поцелую?»
Вопрос был странный. Мне было и страшно, и интересно, но я, даже не осознавая себя, ответила: «Да».
Первый поцелуй был для меня удивительным и… немного не приятным. Я почему-то всегда думала, что люди целуются исключительно губами, и то что в процессе поцелуя участвует язык, было для меня открытием. Это был мой первый, полноценный поцелуй. А дальше…, дальше все только начиналось. Вовка целовал меня и шептал мне на ухо разные очень приятные слова, называл меня уменьшительно-ласкательными именами, от которых у меня просто снесло крышу. Меня превозносили на пьедестал, я была красивой, нежной, значимой!
Моя мигрень прошла, зато на смену ей пришло очень восторженное и вместе с тем настороженное чувство. Меня потряхивало от избытка чувств и вместе с тем страха. Ибо Вовка попытался не только обнимать и целовать, но и провел несколько раз руками по животу, а затем и по груди. Хорошо еще, что я была одета. Я рукой пыталась убрать его руку со своей груди и вместе с тем мне нравилось, как этот парень обнимал меня. Как я уже освободилась от его объятий и как настояла на отъезде домой, я уже не помню. Естественно, что Вовка пошел меня провожать и целовал около подъезда.
Я не помню, как я пришла домой и что говорила по поводу позднего прихода матери. По-моему, никто на это даже не обратил внимание (я же на праздник уезжала).
Но я четко помню свою первую ночь дома, в своей постели, после встречи с Володей. Имя Вовка как-то сразу стало мелким, не серьезным. А вот Володя, Владимир, осталось. Я не могла заснуть, все ворочалась и вспоминала прикосновения, слова, глаза, ощущения на губах и в теле. Я все повторяла: «Володя, Владимир, Володя…» Никогда еще у меня не было парня значимей, чем этот, поцеловавший меня всерьез.
У Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» есть описание, касающееся Оксаны: «Красавица всю ночь под своим одеялом поворачивалась с правого бока на левый, с левого на правый – и не могла заснуть. То, разметавшись в обворожительной наготе, которую ночной мрак скрывал даже от нее самой, она почти вслух бранила себя; то, приутихнув, решалась ни о чем не думать – и всё думала. И вся горела; к утру влюбилась по уши в кузнеца».
Со мною случилось то же самое. Я влюбилась за одну ночь. Гоголь-гений!
Я с нетерпением ждала нашей следующей встречи, которая случилась достаточно быстро. И вторая встреча принесла мне больше вопросов, чем ответов. Я, раззадоренная первым чувством, прибежала на эту встречу раньше положенного, но, как и полагается порядочной девушке, лишнее время промаялась на перроне соседней станции метро, ибо приходить девушке первой на свидание не прилично!!!! Что он может подумать? Я не прилипала какая-нибудь и не навязываюсь!
Но Володя был явно искушен в любовных вопросах более меня и решил зацепить наивную девочку посильнее. При второй встрече Володя меня приобнял, но целовать не стал. У меня возникло состояние близкое к панике. Более того, он пришел с букетом, который сразу мне не отдал. И, увидев у меня в глазах немой вопрос, сообщил, что букет предназначен для какой-то знакомой, у которой сегодня день рождения.
Услышав это, я почти заплакала, но с трудом сдержалась, втянула слезы обратно и попыталась изобразить равнодушие. Чего это мне стоило и как тогда мне было плохо, я помню до сих пор. Принцессу свергли с пьедестала, сказка кончилась, карета обратилась в тыкву, и на ногах у Золушки больше не было хрустальных туфелек. Широкоплечий принц был недосягаем.
Видно, актерские способности у меня были плохие, ибо Вовка (а потом я привыкла и к этому имени) увидел мое детское горе и захохотал. И тут же начал оправдываться, что на самом деле цветы предназначены мне. Просто он хотел посмотреть, как я держусь. Жестокий, дрянной мальчишка! Да как он смел? Но последовавший за этим поцелуй и объятия быстро вернули мне мою эйфорию и чувство покоя.
Но в этом весь Вовка. Разгон от нежного небожителя до коварного искусителя, и даже где-то тирана, у него короткий. Даже опомниться не успеваешь.
АИСТЁНОК:
«ОТЕЦ»
Забавно, но перед написанием данного я читала книгу Ани Чоинг – тибетской монахини.
У нее были плохие отношения со своим отцом – тот бил ее, ее мать, и она всю жизнь пыталась его простить. В своей книге она написала:
«Теперь я уже могу смотреть на мужчин, иногда даже любуюсь и восхищаюсь ими. Но где-то подсознательно во мне сидит мысль, что опасно заводить отношения с мужчиной. Допускаю, что возможно какой-то мужчина будет хорошим отцом и нежным мужем, но подсознательно боюсь, что он все равно когда-нибудь предаст. Слишком часто я видела такое в своей жизни…»
… Он, по мнению многих, был человеком сильным и успешным. Но был ли он сильным на самом деле – так никто и не разобрался. Его, к слову, мало кто знал хорошо.
Он вообще был имиджевым человеком. Есть такой человек, которого вроде все знают на публике. То есть знают его возможности с точки зрения социальной, общественной жизни, способности, какие-то черты характера. А вот какой он был на самом деле, знали немногие.
Можно задаться вопросом, а что же для него было важным в этой жизни? Что он чувствовал? Но на эти вопросы не так-то легко ответить.
Важным для него была работа. Да-да, его работа. Он получил хорошее, приносящее доход, ремесло в свои руки и был хорошим ремесленником. По-крестьянски основательный, он тут же почувствовал, что данное ремесло его, что надо совершенствоваться. И он внимательно подошел к делу, вникал, изучал. Хороший зубной техник по советским временам – это кум королю. Вот он им постепенно и стал. Дело свое знал добре, люди к нему шли, передавали его номер телефона из рук в руки. За качество работы его уважали. Работой он всегда интересовался и всегда стремился заработать.
Деньги, к слову, были его страстью. Он их любил. Поразительно, но он их не вкладывал в какие-то проекты, идеи, не стремился купить дачу, машину (хотя легко мог это сделать), он стремился жить в достатке, но не копил деньги на какие-то конкретные цели, он их просто копил. Иногда он их распределял, чтоб отдать часть. Эта часть всегда отдавалась с конкретной целью. Эта часть помогала заработать еще больше.
Он не был скрягой, мог жить на широкую ногу (на метро, к слову, не ездил), покупал лучшую одежду, домой таскал лучшие продукты, достаточно хорошо обеспечивал семью. И всегда копил на черный день. Впоследствии, по мере увеличения поступления денег, он стал страшно недоверчив и пытался контролировать жену, если она, по его мнению, неразумно тратила деньги. Жена дала ему прозвище «Гобсек» из-за его страсти к постоянному пересчитыванию купюр. Деньги приносили ему статус, вес. По крайней мере, он так всегда считал. И, кстати, по мере увеличения заработка, у него стал портиться характер.
Важным для него были книги. Книги он любил, глотал их, не разжёвывая. Не имея высшего образования, но имея хорошую память, он писал без единой ошибки, легко разгадывал сложные кроссворды, вел диспуты по историческим вопросам и, как правило, споры выигрывал. Он вообще любил читать. Детям своим он также прививал эту любовь, скупая книги в диких количествах. Хорошие, кстати, книги. Но была в этой страсти какая-то бессистемность.
Порою кажется, что он уходил в книги, чтобы не особо внимание обращать на действительность. С книгой он отдыхал, с книгой он был самим собой. А может, он представлял себя на месте героев книг. Об этом мы никогда не узнаем, т.к. он никогда о своем внутреннем мире не говорил ни с кем. Одну и ту же книгу он мог перечитывать бесчисленное количество раз, если она ему понравилась. И зачастую запоминал многие фрагменты наизусть и с выражением их пересказывал.
Странно, но при всей его общительности он не имел друзей. Были коллеги по работе, приятели, соседи, нужные люди, с которыми можно было посидеть, выпить, но друзей не было. По крайней мере, родные и близкие таких не помнят.
В любой компании, в любом обществе он старался сделать так, чтоб его заметили и считали важным. Он громогласно смеялся, рассказывал анекдоты, был неплохим рассказчиком. Он старался привлекать внимание. Но порою казалось, что он узурпирует это внимание, его бывало слишком много. Пускать пыль в глаза – было его любимым занятием. А еще у него совсем не было слуха, хотя он любил петь. Песни его были невыносимы, т.к. пел он их в одной тональности.
Он практически всегда приукрашивал свои действия в разговоре и видел их более успешными, чем они есть на самом деле. Он умел договариваться. Там, где это было необходимо, он был пробивным, умелым. Виртуозно умел дать взятку, договориться о продаже.
Иногда возникает вопрос: а верил ли он в Бога? Наверное, все-таки, нет. Он мог зайти в церковь, когда это было необходимо (на похоронах родственников или за компанию), крестился, но о Боге никогда не говорил. Он читал Библию. Но, скорее, он ее читал как очередную книгу, а не как священный текст. По крайней мере, со стороны он казался безбожником.
По мере накопления опыта и капитала у него стали проявляться вспышки агрессии. Особенно эти вспышки провоцировал алкоголь. Алкоголь вообще выявлял в нем все его теневые стороны: злобу, ярость, необузданность характера. А выпить он любил и к концу жизни, можно сказать, стал хроническим алкоголиком. Правда, он был сохранным алкоголиком. На работе – ни-ни, а вот после работы – пожалуйста.
В алкогольном припадке он бил жену, детей, расшвыривал мебель, бил посуду и не задумывался, как бьет, куда бьет, с какой силой. Картина была неприглядная и страшная… Похоже, что ему особо и повода не надо было для вспышки ярости. Он его находил сам, если было надо. Он, похоже, специально устраивал скандал. Ему надо было выплеснуть свою ярость.
Иногда ярость искала выход и при отсутствии алкогольного опьянения. Бывало, что он вымещал какие-то свои неудачи на детях или жене (придет домой злой и ищет, к чему бы придраться). В один из таких дней его отчитало начальство. Дома под руку подвернулась дочь, которая в тонкой курточке вернулась с катка. Куртку дочери надевать запрещали (слишком легкая для зимы). Он стащил с дочери эту куртку и курткой же отлупил по лицу. Тяжелый металлический замок от молнии на куртке рассек дочери губу и бровь, чудом не задел глаз. Дочь в тот день сбежала к матери на работу и ночевала в подсобке, т.к. домой идти категорически отказалась.
После подобных вспышек и избиения домашних в нем просыпалось чувство вины. Он просил прощения, картинно каялся, рыдал, начинал покупать дорогие подарки. Вообще подарки всегда были его извинениями. Но после прощения через какое-то непродолжительное время все повторялось.
Эту свою теневую сторону он знал и тщательно прятал от окружающих. Он на людях был другой: начищенный, нахоленый, с алмазной булавкой в шелковом галстуке, с чистым платком в кармане пиджака. При этом он был вежливым, компетентным, спокойным.
А вот дома он был другой. Это в молодости он помогал жене выбивать ковры и мыть окна. А потом, после его «успеха» и «посиделок с нужными людьми», он мог запросто прийти домой и не снять чистые наглаженные брюки и, начав есть масляные блины, сажал пятна на костюм. К вещам, надо сказать, он бережно не относился. Он вообще мало что берег. И дома он был не аккуратен, да и не интересовался домашней работой, обиходом. Его мало это интересовало. Он бросал вещи где попало и утром требовал чистую отглаженную рубашку и новый галстук.
Когда он развелся с женой, жил один, то он покупал новые рубашки, чтобы не стирать и не гладить ношеные. Я ухаживала за ним перед его смертью и нашла в его шкафу тридцать!!!! рубашек, которые требовали стирки.
Детей, которые появились в его молодости, он, видимо, хотел. По крайней мере, он с ними возился: кормил, старался образовывать, развивать, забирал из детского сада, водил в бассейн, к врачам, заботился, играл с ними. Успехами детей он гордился. Учил читать, считать, постоянно приносил детям какие-то головоломки, давал задания и загадывал загадки.
Бывали моменты, которые дети любили до тех пор, пока в нем не проснулся этот зверь: он возился с детьми на ковре, они в шутку боролись, или он читал им сказку. Дочь его обожала в раннем возрасте и считала за небожителя, пока он не начал свирепствовать.
Правда, когда наступил период развода, то и к детям он поостыл. Он думал, что во всем виновата жена, и сократил своим детям помощь до мизера. Он знал, что им приходится туго, но ничего не сделал для того, чтобы помочь. Более того, свою злобу по отношению к жене он выплескивал и на детей, обвиняя их в предательстве.
Периодически после развода у него случались приступы щедрости. Но они были так редки, что их можно пересчитать по пальцам, и, по-моему, они были напоказ, для кого-то. Но это ведь была щедрость материальная, а вот духовная… С этим вообще туго. Если он и брал детей погулять, то эти прогулки превращались в прогулки по магазинам, центрам развлечения. И за этими покупками, развлечениями, о чем-либо и не говорили.
Забавно, но он никогда не говорил с детьми по душам. И говорил ли он вообще с кем-то по душам? Это был какой-то замкнутый круг. Ведь он же что-то чувствовал? Кстати, в семье его родителей никогда не говорили по душам. Было ощущение, что они постоянно врали. В избе висела икона, но никто ни разу не видел, чтоб перед этой иконой крестились или чтоб перед ней зажигали лампаду.
Иногда он был похож на маленького крепкого бычка. Он пахал как вол, особенно в деревне. У него были родители, которые жили в деревне. Он к ним ездил, делал то, что они требовали, хотя часто был с ними не согласен. Но он никогда не шел с ними на конфликт. Если что-то ему особо не нравилось, то он просто спускал это на тормозах, отмалчивался, но на конфликт не шел. По крайней мере, ни одной ссоры с родителями не наблюдалось. Может, они и были, по молодости, но не на людях.
Он многое перенял от своих родителей: звериную, почти нечеловеческую работоспособность, упорство, когда работать надо было до боли, до дрожи в коленках. Отдыхать там не было принято. Работа в деревне была тяжелая и какая-то тягостная. Не приносила она удовлетворения и радости. Деньги? Да, деньги приносила. Но на этом – все. Но он ее делал.
Как и его родители, он много внимания уделял внешности, если выходил на люди. При подготовке к поездке в деревню он надевал самые лучшие свои костюмы, ботинки, разряжал детей. И было неважно, что идти придется в лучших туфлях через грязь, через лужи.
К животным он относился без особого трепета. Крестьяне так относятся к скоту. Они его любят, если он приносит пользу, но это не любовь, а, скорее, практическая сметка. Овцы приносят шерсть и мясо, корова – молоко, куры – яйца, кошки ловят мышей, собака охраняет дом. При необходимости, без особых сантиментов, скот режут. Кстати, он легко мог заколоть поросенка или зарезать овцу. В деревне это привычное дело.
Кстати, его не любила кошка его жены, моей матери. Кошку купили детям. Кошка обожала жену, детей, но его не любила, за что регулярно получала пинок. Кошка, к слову, была свободолюбивая и не упускала случая отомстить своему хозяину, цапая его за ногу. Но большей частью они старались не сталкиваться. Он эту сиамскую кошку немного, похоже, побаивался. И лишь однажды, когда он в очередном приступе ярости душил жену, кошка вцепилась ему в задницу и тем самым спасла хозяйку. От уголовного преследования в тот раз он откупился. Он вообще, как уже говорилось, умел договариваться.
На мой взгляд, в нем было много страха. Так испуганный зверь встает на задние лапы и рычит, чтобы показаться больше и страшнее в момент опасности. И этот страх он вытеснял агрессией, хитростью, наглостью. Перед самой смертью он из-за слабости уже не мог проявлять данные эмоции и затих, как затихает мышь под метлой. Он лежал и смотрел в одну точку. Все попытки поговорить с ним, вывести его на откровенный разговор, попытаться излить душу ни к чему не привели. Он замкнулся. Он читал книгу, но, как потом оказалось, он ее держал вверх ногами. Брат тогда сказал, что он мужественно принял смерть. Не думаю. Это отрицание смерти, он ее не принимал…
Единственное чувство он проявлял по отношению к младшей дочери от второго брака, у которой фактически отнял мать. Он беспокоился о ней, переживал, что он умирает рано, не дорастив ее. Парадокс, но девочка была абсолютно безразлична по отношению к нему. Эгоизм у девочки был махровый, а нервы крепкие. Но, по-моему, он ее воспитал по своему образу и подобию. Девочка до самой его смерти верила, что папа опять будет ее обеспечивать в том же режиме, что и раньше.
И он был моим отцом. И был таким, каким был. Спустя много лет я оглядываюсь назад и понимаю, что так оно действительно и было. Это объективный взгляд, изложены только факты, здесь нет ярости или ненависти.
Любила ли я отца? Люблю ли я его? Простила ли я его?
Простить – не означает забыть. Я все помню. Я просто поняла, что его не изменить. В этом я преуспела.
ТИГРА:
«ПАПА»
Мой отец алкоголиком не был…
А потом стал.
А потом, к вящей радости семьи, как-то одномоментно перестал им быть. Но это был уже совершенно другой человек, чувствовалась в нём какая-то перманентная злоба и ещё пустота. Алкоголь из чаши, как знания у студента после экзамена, выплеснули, а чего-то нового налить забыли. Правда, в последние лет десять отец сам нашел, чем себя заполнить. Курсы саентологии и практического гипноза по методу Геращенко отнимали почти всё его время. Даже дома он почти постоянно читал специальную литературу. И жил он на два дома – наш с мамой и свой, где долго и мучительно умирала моя бабушка, его мать, за которой он в меру сил и умений ухаживал. После его смерти, вычищая его квартиру, я вынес на свалку несколько шкафов таких книг и кучу конспектов. Похоже, что образования в жизни отцу всё же не хватило, и он жадно добирал и добирал знаний в тот недолгий век, что ему ещё оставался. А вот мне властвовать умами людей, введённых в транс, было почему-то не интересно. И отца это очень расстраивало, он сильно надеялся, что заниматься мы станем вдвоём.
Сначала о хорошем…
Папа прекрасно играл на баяне и аккордеоне. Инструменты, после его смерти, я тоже подарил профессиональному музыканту для коллекции. Мне они были ни к чему, слуха Бог не дал. Петь, правда, люблю, но окружающие способны выносить мои вокальные потуги исключительно сильно подшофе.
В детстве я каждый день с нетерпением ждал вечера. Мы встречали папу с работы, ужинать без него не садились. После ужина он доставал инструмент, чаще аккордеон, и час-полтора играл и пел. Я забивался в угол кровати около стенки и, боясь пошелохнуться, с замиранием сердца слушал домашний концерт. Господи, какое это было счастье! Как я любил отца в это время. После своего преображения в не алкоголика отец инструменты в руки больше никогда не брал, даже ни разу их не расчехлил. Забытые своим мастером навечно они так и пылились в стенном шкафу нашей двухкомнатной хрущёвки.
Каждый вечер мы с папой смотрели диафильмы. Для тех, кто по молодости не знает, это такой советский аналог видеофильмов с ручным управлением. В проектор вставляется рулончик из целлулоидной плёнки, и кадры вручную перематываются. Изображение транслируется на стене или, в нашем случае, на белые дверцы стенного шкафа. У нас была целая коллекция – две обувные коробки, набитые под завязку.
Ещё папа прекрасно играл в шахматы. Настолько здорово, что временами, по выходным, в Сокольниках или Измайловском парке сражался «на интерес» с местными профессионалами. И снова, после его смерти, я отнёс на помойку штук десять старинных канцелярских папок толщиной в ладонь. Все они под завязку были набиты вырезками партий из шахматных газет и журналов ещё 60-х годов. И мне он привил страсть к этой игре, но, в отличие от папы, меня здесь завораживала сама красота игры, а не результат. И опять-таки, в отличие от отца, знания мои по этой игре так никогда и не стали академическими.
Перед сном отец каждый вечер читал мне книги, и если начинали мы с обычных детских сказок, то крайняя книга, что он мне прочитал, была уже «Три мушкетёра». Но это не потому, что он больше не хотел мне читать, просто этого чтения для меня всегда было мало, и я просил читать ещё и ещё, а папе было рано вставать на работу. Для тех, кто помнит, в советское время рабочий день начинался в 8 часов, а на некоторых предприятиях и в семь.
И в один день папа сказал, мол, хочешь больше – учись читать сам. Буквы-то я уже знал. Замечу, что именно буквы, но не алфавит. Азбуку я выучил в нужном порядке где-то классе во-втором, по твёрдому настоянию отца.
Я взял книгу, и вдруг буквы сами собой начали складываться в слова, а слова, затем – в занимательные истории. Было мне на том момент года, наверное, четыре, может быть пять. Читал я взахлёб, но бессистемно. Для советского времени у нас была неплохая библиотека, битком набитый книгами книжный шкаф. И да, этот шкаф меня завораживал, не знаю, чем, но сейчас вот думаю, что своими возможностями с каждой книгой отворять дверь в новый удивительный мир. Уже в первом классе я открыл для себя школьную библиотеку. Но, классу где-то к третьему, и она перестала удовлетворять своими возможностями. И я познал удивительный мир библиотеки районной, с её специфическим книжным ароматом, который я так до сих пор люблю, и кучей тайн, скрывавшихся за обложкой каждой книги. Бывали дни, когда я «проглатывал» по 2-3 книги за день.
Папа постоянно покупал в дом книги, обычно для меня и чаще детские. Позже они с мамой стали приобретать серьёзные художественные книги за макулатуру. В советское время хорошие книги, всё же, были дефицитом и, сдав 20 кг. бумажной продукции, ты получал заветный талончик на дефицитное издание. Папа, конечно, старался для меня, но читал и сам. Зачем это делала мама, сказать не берусь. Наверное, для того, чтобы было «не хуже, чем у всех». Я никогда не видел мамулю с книгой в руках, да и не мудрено – домашние хлопоты съедали всё её время. Кроме того, и образования у неё было всего четыре класса сельской школы, а дальше она не успела. Сначала война, оккупация, а потом уже наступила и взрослая жизнь. В 14 лет сельская девчонка уже работала в Москве. Сначала нянечкой, а после уже и на стройке. Строили после войны много и активно.
Ещё папа постоянно покупал мне всякие развивающие детские игры и занимался со мной английским языком. Где-то лет в пять я даже как-то умудрялся разговаривать с ним на английском. С уходом папы в запой английский закончился, как и многое остальное.
А ещё, где-то классе во втором, родители купили мне собаку, немецкую овчарку, нашу Кичулю. «Кичи» предложил назвать её я – так звали мать Белого Клыка из одноименной повести Джека Лондона, которую я тогда как раз читал. Щенка для родословной надо было назвать именно на букву «К», и оно как-то само-собой всё сложилось. Как я узнал уже во взрослом возрасте, все ребята во дворе тогда мне жутко завидовали. Про Кичи, мою любовь, я обязательно напишу отдельно. Скажу только, что эти два образа – Кичули и моего Аистёнка – неразрывно связаны в моём сердце. Образ нежной девочки в вязаной белой шапочке с огромным помпоном и большой белой собаки. Это то самое дорогое, что в жизни у меня было. Наверное, ещё наш совсем ручной волнистый попугай Жорка, погибший мученической смертью от клыков приблудной кошки, сослепу запущенной в нашу квартиру соседкой. Но это было очень задолго до Катюши.
И да, отец был душой нашей детской компании! Каждый летний вечер он организовывал дворовую пацанву в две команды – мушкетёров и гвардейцев кардинала, и мы сражались на шпагах – выломанных с деревьев молодых прутьях. Тогда у нас только вышел в прокат французский фильм «Три мушкетёра», и мы всем двором по нескольку раз ходили его пересматривать.
Зимой мы вдвоём играли в разведчиков. Вставали на лыжи, папа убирал за пазуху маленький термос с кофе и пару бутербродов, наверное, в целлофановом пакете, и поймой Яузы мы совершали рейд по тылам врага. На клетчатом листочке, вырванном из тетради, мы отмечали все объекты на «вражеской» территории. Мост, дорогу, поваленные столбы и ржавые трубы, превращённые воображением в пушки и пулемётные гнезда. В нашей библиотеке была книга, такое пособие по туризму, откуда мы и брали все топографические знаки. Наградой, в итоге, был привал – совместное поедание бутербродов под кофе с молоком на свежем воздухе. Удивительно, сейчас всплывает в памяти, что папка ограничивался только стаканчиком кофе, а вот все бутерброды доставались мне. Потом уже мы катались с горок. Папа лихо прыгал с естественных «трамплинов», а вот я старался их объезжать. Ничего, кроме досадных падений, эти препятствия мне не сулили. Прыгать с таких «трамплинов» я, увы, так никогда и не научился.
Сейчас, оглядываясь назад, когда моих родителей уже со мной нет, когда стою первым в очереди перед вечностью, я думаю, что всем интеллектуальным, что во мне есть, я обязан, конечно, папе. А вот всему человеческому, душевному, безусловно – маме, мамочке, мамуле.
Ещё вспомнилось. У нашей Кичули родились щеночки. А породистые щенки, как и многое в Советском Союзе, были в дефиците. На них в клубе собаководства стояла многомесячная очередь. И младший брат отца уговорил его продать вне очереди щеночка какому-то своему корешу, который находился «в завязке», дыбы тот «не развязался» и было оному чем занять свои дни, освобождённые от алкогольного тумана. Отец любил брата и выполнил его просьбу. Но через пару месяцев, оказавшись волею случая всей семьёй около дома того «кореша», мы захотели посмотреть, как живется щенуле. Тогда, кстати, это была обычная практика – проверять судьбу потомства своих питомцев. Ну, и тем более, владелец – знакомец как-никак, пусть и «шапочный». И, о, ужас! Квартирная дверь – нараспашку, на диване – в собственной блевотине – вдрабадан пьяный дрых братов «кореш». Супруга последнего, в таком же невменяемом состоянии, почивала на тахте. На полу, в пятне выжженного паркета, перед сухой миской наш щенок грыз… обглоданную куриную кость! Кто-то, кто хоть немного понимает в собаководстве, знает, что трубчатые кости собакам нельзя никак, от слова «совсем». При разгрызании они превращаются в осколки-иголки, которые легко способны проткнуть стенки пищеварительного тракта, и собака умрёт от кровоизлияния в кишечнике. Со мной случилась истерика! Я в слезах кричал: «Давайте немедленно его заберём!!!» Мама присоединила свой голос к моему. Надо сказать, что отец не раздумывал ни минуты. Решительно, что было для него обычной практикой и чего мне от него совсем не досталось, и бесцеремонно он чуть ли не пинками растолкал ужратого «кореша». После чего достал портмоне, вытащил оттуда сторублёвую купюру и вложил в грязную ладонь «кореша». Папка даже не сказал тому ничего. Просто презрительно вернул стоимость щенка – немалую, надо сказать, как некоему недочеловеку, обманувшему лучшие папины ожидания. Тот попытался что-то возразить и даже махнул кулаком. Тут я окончательно залился слезами и скатился вниз по лестнице на лавочку у подъезда. Но долго рыдать мне не пришлось. Отец с мамой – неимоверно почему-то гордой – вышли спустя всего пару минут со щеником на руках. Папка практически тут же поймал такси, и мы привезли щеночка обратно домой к его маме. Несколько месяцев мы всей семьей приводили щенка в форму. Стоял даже вопрос, чтобы оставить его у себя. Но, после многочисленных семейных советов, было признано, что две собаки в доме – уже перебор, не потянем. После консультаций с клубом собаководства и предварительной проверки и будущих владельцев, и их жилищных условий щенок уехал в новую семью. Через пару лет мы встречались. Малыш превратился в огромного красивого пса с кучей золотых медалей. Вот и в этом случае я папой очень гордился!
И да, отец никогда в жизни не ударил мою маму, даже в алкогольном угаре! А вот я ударил свою ненаглядную Котю, один раз, и это перечеркнуло всю мою жизнь… Но, об этом тоже после.
О плохом…
Отец завсегда запрещал мне уступать место женщинам в транспорте. И это всегда вызывало жуткое возмущение у окружающих дам. Отца, похоже, это нисколько не волновало. Даже когда я пытался встать, он силой усаживал меня на место. А мама, наоборот, всегда учила меня обратному. Как-то я спросил у отца: «Почему?» И он рассказал свою историю.
Я родился богатырём, четыре семьсот. Метро в нашем районе тогда не было, и в детскую поликлинику отец таскал меня на себе и на автобусе. А поликлиника та была в соседнем районе, а моя детская медицинская карта, к моим двенадцати годам, была уже толщиной чуть ли не в ладонь, так что болел я, судя по карте, в младенчестве очень часто. И вот, что мне самому удивительно, ни одна женщина в транспорте, со слов отца, никогда не уступила своё место мужчине с весьма плотным бутузом на руках. А вот мужики уступали всегда. Похоже, не получив сострадания от бедных замордованных жизнью тёток, отец жил по законам Ветхого Завета – «око за око, зуб за зуб». Во мне этот отцовский запрет всегда вызывал чувство внутреннего возражения. Даже не тем, что в корне противоречил наставлениям мамы, а каким-то дискомфортом, животным ощущением, что это неправильно. Возможно, и прав был старик Кант: "Две вещи удивляют меня: звездное небо надо мной и моральный закон во мне …".
Наши детские игры в мушкетёров и гвардейцев были несколько жёсткими. Прежде всего, отец никогда не брал меня в свою команду. Кого он хотел воспитать из меня, я точно не знаю. Но что я определённо вырос не тем, кого он видел – это бесспорно. И, возможно, всю последующую жизнь это вызывало его разочарование. И я всегда это его разочарование чувствовал. И в мои 50, и даже после чеченской кампании.
Кроме того, наши бои больше напоминали не шпажный, а сабельный бой и рубящие удары прутьями, почему-то только по ногам и филейной части, оставляли многочисленные синяки. Возможно, таковы были тогда правила, но что поразительно, никого из детворы или их родителей это не возмущало. И вот однажды отец, вместе с парой членов его команды, шпагами-прутьями загнали меня во время игры на козырёк подъезда. Но на этом они не успокоились, а влезли на этот козырек через окно и отхлестали меня этими прутьями. Причём, чем громче я кричал «сдаюсь!», тем сильнее мне доставалось.
Мама, обрабатывая на кухонном столе мою голую попу йодом, попутно гневно высказывала отцу своё возмущение. А батя только хмыкал и ухмылялся, но общий контекст его мимики был примерно такой: «Пусть мужиком растёт!» Ну, в моей детской интерпретации, это тогда выглядело именно так. И снова внутри меня ощущалось какое-то противоречие.
Я не могу точно идентифицировать момент, когда отец начал серьёзно пить. Наверное, это происходило как-то постепенно. Было неприятно, но терпимо. Позитивные стороны отца были гораздо сильнее, выпуклее, что ли, чем лёгкое сивушное амбре, исходившее от отца, пришедшего укрыть меня одеялом на ночь. Но было уже чуть тревожно.
Потом начались скандалы, во время которых отец бил посуду, метая тарелки о стену кухни. Осколки разлетались по всей кухне, и больше всего в этот момент я боялся за нашего любимца – волнистого голубого попугайчика Жору, чья клетка стояла на «стиралке» в кухне. Не могу сказать, с чего это начиналось. Думаю, мама пыталась усовестить отца, а тот, в пьяном кураже, воспринимал этот акт как попытку его «попилить». Ошибка заключалась в том, что разговаривать с отцом надо было на трезвую голову, а пьяному, как известно, «море по колено». Между тем, я-то в этом вопросе целиком разделял позицию мамы. Недаром в народе говорится: «Пьяница в семье – горе семье!» А ещё – «Пьяный, что бешеный. Кто пьет, тот и горшки бьет», – так это вообще в точку про отца.
Как-то весной, уже вечером, мы с ним отправились в «поход» за берёзовым соком в ближайшую берёзовую же рощу. Отец в авоське нёс три трёхлитровых стеклянных банки, куда и предполагалось собирать сок. Был он «поддат», но вменяем. Пользуясь моментом поговорить наедине, я «завёл» ту же пластинку, что стараниями мамы уже набила отцу оскомину. Ну такая детская попытка беседы в целях антиалкогольной пропаганды. Реакция отца меня сильно удивила и да, испугала своей непредсказуемостью. Честно говоря, я вообще не понял, что и зачем это было. Отец с размаху запулил авоськой в ближайший фонарный столб, и осколки банок разлетелись по округе взрывом ручной гранаты. Съёжившаяся авоська опала к подножию столба. Само собой, ни за каким берёзовым соком мы в тот раз не пошли, да и больше никогда уже не ходили.