Вы читаете книгу «К феноменологии внутреннего сознания времени» онлайн

Часть первая. Лекции о сознании внутреннего времени 1905 года.

Аналитический обзор "О пассивном и активном синтезе и феноменологии сознания внутреннего времени" Эдмунда Гуссерля.

1. Введение: Эпохé объективного времени и вопрос об истоке времени.

Гуссерль начинает с феноменологической редукции (эпохé), исключающей объективное время как данность естественной установки. Это позволяет сосредоточиться на имманентном времени сознания. Вопрос об «истоке времени» ставится как проблема конституирования временности в самом потоке переживаний. Здесь Гуссерль отталкивается от Брентано, который пытался объяснить временность через ассоциативные модификации представлений, но критикует его за недостаточное внимание к интенциональной структуре времени (Husserl, "Zur Phänomenologie des inneren Zeitbewusstseins", 1905).

2. Критика теории времени Брентано.

Брентано объяснял восприятие прошлого через «первоначальные ассоциации» и модификации содержаний представлений. Однако Гуссерль показывает, что такой подход не учитывает активную роль сознания в удержании прошлого (ретенция) и предвосхищении будущего (протенция). Например, когда мы слышим мелодию, прошлые ноты не просто ассоциируются, но удерживаются в специфической интенциональной форме – как «только что бывшие» (Husserl, §6).

3. Анализ временного сознания: ретенция, первичное впечатление, протенция.

Гуссерль вводит триаду:

– Первичное впечатление – актуальное переживание «теперь».

– Ретенция – удержание только что прошедшего, но не как образ (это отличает её от вторичной памяти), а как модифицированное «живое» прошлое.

– Протенция – предвосхищение ближайшего будущего.

Эта структура иллюстрируется восприятием мелодии: каждая нота дана в «теперь», но её смысл возникает только в связи с удержанными предыдущими нотами и ожидаемыми последующими (Husserl, §11–13).

4. Память и фантазия: различие между ретенцией и репродукцией.

Гуссерль различает:

– Первичную память (ретенцию) – непосредственное удержание прошлого в восприятии.

– Вторичную память (репродукцию) – активное воспоминание, требующее воспроизведения прошлого.

Например, вспоминая вчерашний концерт, мы не просто удерживаем его (как в ретенции), а реконструируем в воображении (Husserl, §19). Это различие критически важно для понимания пассивного (ретенция) и активного (репродукция) синтеза.

5. Конституция объективного времени и поток сознания.

Временные объекты (например, мелодия) конституируются в потоке сознания через двойную интенциональность:

1. Поперечная интенциональность – направлена на объект во времени (ноты мелодии).

2. Продольная интенциональность – направлена на сам поток как единство (Husserl, §39).

Этот анализ предвосхищает поздние идеи Гуссерля о пассивном синтезе в "Анализах пассивного синтеза" (1918–1926), где он исследует, как сознание спонтанно организует опыт до рефлексивного осмысления.

6. Абсолютный поток и проблема саморефлексии.

Гуссерль приходит к выводу, что время-конституирующий поток – это «абсолютная субъективность», которая сама не может быть объективирована, но является условием всякого восприятия времени (Husserl, §36). Это порождает апорию: как поток может осознавать сам себя? Эта проблема остаётся открытой и позднее обсуждается в "Картезианских размышлениях" (1931).

7. Дополнения и развитие концепции (1905–1917).

В поздних текстах Гуссерль углубляет анализ:

– Приложение VI рассматривает «схватывание абсолютного потока» – попытку осмыслить само времяобразующее сознание.

– Приложение VIII развивает идею двойной интенциональности.

– Зеефельдские рукописи (1905–1907) исследуют проблему индивидуации временных объектов.

8. Источники для углублённого изучения.

1. Основные тексты Гуссерля:

– "Zur Phänomenologie des inneren Zeitbewusstseins (1893–1917)" (Husserliana X) – ключевой труд по теме.

– "Analysen zur passiven Synthesis (1918–1926)" (Husserliana XI) – развитие идей пассивного синтеза.

– "Cartesianische Meditationen" (1931) – связь времени с трансцендентальной субъективностью.

2. Комментарии и исследования:

– Rudolf Bernet, "Einleitung" в Husserliana X – лучший вводный анализ.

– Dan Zahavi, "Husserl’s Phenomenology" (2003) – ясное объяснение временного сознания.

– John Brough, "Husserl’s Phenomenology of Time-Consciousness" – детальный разбор.

3. Связь с другими философами:

– Брентано ("Psychologie vom empirischen Standpunkt") – исходная точка критики.

– Хайдеггер ("Sein und Zeit") – переосмысление гуссерлевской темпоральности.

– Мерло-Понти ("Феноменология восприятия") – развитие идей пассивного синтеза.

Заключение.

Гуссерлевский анализ времени – фундамент феноменологии, показывающий, как сознание конституирует временность. Его различение пассивных и активных синтезов остаётся ключевым для понимания восприятия, памяти и воображения. Для глубокого изучения стоит начать с "Husserliana X", затем перейти к "Analysen zur passiven Synthesis" и современным интерпретациям.

Как читать?

Шаг 1: Подготовка.

– Перед чтением ознакомьтесь с базовыми понятиями феноменологии:

– Интенциональность (сознание всегда "о чем-то").

– Эпохэ (воздержание от суждений о реальности).

– Ноэзис/ноэма (акт сознания и его предметный коррелят).

Шаг 2: Первое чтение (общее понимание).

– Читайте лекции 1905 года последовательно, отмечая:

– Как Гуссерль описывает восприятие времени?

– Чем ретенция отличается от памяти?

– Почему время нельзя свести к последовательности "точек"?

Шаг 3: Второе чтение (углубленное).

– Сопоставьте с более поздними приложениями:

– Как меняется понимание временного потока?

– Как Гуссерль критикует Брентано и Августина?

Шаг 4: Анализ примеров.

– Разбирайте конкретные случаи:

– Мелодия – почему мы слышим ее как целое, а не как отдельные ноты?

– Воспоминание – как прошлое дано в настоящем?

4. Критические моменты и сложности.

– Абстрактность – Гуссерль избегает метафор, опираясь на строгий феноменологический язык.

– Динамика ретенции – трудно ухватить, чем удержание отличается от воспоминания.

– Абсолютный поток – не является ни объектом, ни субъектом, но условием их возможности.

5. Дополнительная литература.

– Хайдеггер, "Бытие и время" – развитие идей временности.

– Мерло-Понти, "Феноменология восприятия" – телесный аспект времени.

– Р. Соколовски, "Введение в феноменологию" – ясное объяснение Гуссерля.

Введение.

Анализ временного сознания – это давняя проблема описательной психологии и теории познания. Первым, кто глубоко ощутил огромные трудности, скрытые в этом анализе, и кто боролся с ними почти до отчаяния, был Августин. Даже сегодня любой, кто занимается проблемой времени, должен тщательно изучить главы 14–28 книги XI «Исповеди». Ведь в этих вопросах наша современная эпоха, столь гордящаяся своими знаниями, не смогла превзойти и даже сравниться с великим достижением этого мыслителя, так искренне боровшегося с проблемой времени. Мы и сегодня можем повторить вслед за Августином: "«Если никто меня не спрашивает, я знаю; если хочу объяснить спрашивающему – не знаю»".

Разумеется, все мы знаем, что такое время – это самая привычная вещь. Но как только мы пытаемся дать отчет о временном сознании, установить правильное соотношение между объективным временем и субъективным временным сознанием и понять, как временная объективность – а значит, и любая индивидуальная объективность вообще – может конституироваться в субъективном сознании времени, мы запутываемся в самых странных трудностях, противоречиях и путанице. Более того, это происходит даже тогда, когда мы просто пытаемся подвергнуть анализу чисто субъективное временное сознание, феноменологическое содержание, относящееся к переживаниям времени.

В качестве отправной точки нашего исследования может послужить изложение анализа времени Брентано. К сожалению, Брентано никогда не публиковал свой анализ, сообщая его только в лекциях. Марти кратко описал его в своей работе о развитии цветового чувства, вышедшей в конце 70-х годов XIX века, а Штумпф также посвятил ему несколько слов в своей психологии звука.

§ 1. Исключение объективного времени.

Прежде чем перейти к делу, нам необходимо сделать несколько общих замечаний. Мы намерены провести феноменологический анализ временного сознания. Как и любой феноменологический анализ, он требует полного исключения любых допущений, предписаний и убеждений относительно объективного времени – полного исключения всех трансцендирующих предпосылок о существующем.

С точки зрения объективности, каждое переживание, как и любое реальное бытие и момент бытия, может иметь свое место в едином объективном времени – включая само переживание восприятия и представления времени. Кому-то может быть интересно определить объективное время переживания, в том числе переживания, конституирующего время. Также может представлять интерес исследование того, как время, полагаемое как объективное в акте временного сознания, соотносится с действительным объективным временем, соответствуют ли оценки временных интервалов объективно реальным временным интервалам или отклоняются от них. Но это не задачи феноменологии. Подобно тому, как действительная вещь, действительный мир не являются феноменологическими данными, так и мировое время, реальное время, время природы в смысле естествознания и даже психологии как науки о психическом – тоже не являются таковыми.

Когда мы говорим об анализе временного сознания, о временном характере объектов восприятия, памяти и ожидания, может показаться, что мы уже предполагаем течение объективного времени и затем, по сути, изучаем лишь субъективные условия возможности интуиции времени и его познания. Однако мы принимаем не существование мирового времени, не существование физической длительности и т. п., а "являющееся время", "являющуюся длительность" как являющиеся. Это абсолютные данные, которые бессмысленно подвергать сомнению. Конечно, мы допускаем существование времени в данном случае, но это время – имманентное время потока сознания, а не время переживаемого мира. То, что сознание тонального процесса, мелодии, которую я сейчас слышу, демонстрирует последовательность, – это то, в чем я обладаю очевидностью, делающей бессмысленным любое сомнение и отрицание.

Чтобы еще яснее показать, что означает исключение объективного времени, можно провести параллель с пространством, поскольку пространство и время демонстрируют столь значительные и часто отмечаемые аналогии. Сознание пространства – то есть переживание, в котором возникает «интуиция пространства» как восприятие и фантазия – принадлежит сфере феноменологически данного. Если мы открываем глаза, мы видим объективное пространство, что означает (как показывает рефлексивное рассмотрение), что у нас есть визуальные сенсорные содержания, которые образуют явление пространства, явление определенных вещей, расположенных так или иначе в пространстве. Если абстрагироваться от всех интерпретаций, выходящих за пределы данного, и свести перцептивное явление к данным первичным содержаниям, последние дадут континуум зрительного поля, который квази-пространственен, но очевидно не является пространством или поверхностью в пространстве. Грубо говоря, континуум зрительного поля – это двукратная непрерывная множественность. Мы находим там отношения, такие как «рядом», «одно над другим», «одно внутри другого», а также замкнутые линии, полностью ограничивающие часть поля, и т. д. Но это не отношения в объективном пространстве. Совершенно бессмысленно говорить, например, что точка зрительного поля находится в метре от угла этого стола или рядом с ним, над ним и т. д. Точно так же и явление физической вещи не имеет положения в пространстве или каких-либо пространственных отношений: явление дома не находится рядом с домом, над ним, в метре от него и т. п.

Аналогичное справедливо и для времени. Временные апперцепции, переживания, в которых является временное в объективном смысле, – это феноменологические данные. Опять же, моменты переживания, которые специфически обосновывают временную апперцепцию как апперцепцию времени (например, специфически временные содержания апперцепции – то, что умеренный нативизм называет изначально временным), – феноменологически даны. Но все это не имеет никакого отношения к объективному времени. Феноменологический анализ не может открыть ничего об объективном времени. «Изначальное временное поле» – это очевидно не часть объективного времени; переживаемое «теперь», взятое само по себе, – не точка объективного времени, и так далее.

Объективное пространство, объективное время и вместе с ними объективный мир действительных вещей и событий – все это трансценденции. Но важно отметить, что пространство и действительность не являются трансцендентными в каком-то мистическом смысле, как вещи в себе, а представляют собой феноменальное пространство, феноменальную пространственно-временную реальность, являющуюся пространственную форму, являющуюся временную форму. Ничто из этого не является переживанием. А упорядоченные связи, которые можно обнаружить в переживаниях как подлинные имманентности, не встречаются в эмпирическом, объективном порядке и не вписываются в него.

Исследование данных места (рассматриваемых нативизмом в психологической установке), составляющих имманентный порядок «поля зрительных ощущений», а также исследование самого этого поля также принадлежало бы развитой феноменологии пространственного. Данные места соотносятся с являющимися объективными местами так же, как данные качества – с являющимися объективными качествами. Если в первом случае мы говорим о «знаках места», то во втором следовало бы говорить о «знаках качества». Ощущаемое красное – это феноменологический данный элемент, который, будучи одушевлен определенной функцией апперцепции, представляет объективное качество; само оно не является качеством. Воспринимаемое красное, а не ощущаемое красное, – это качество в собственном смысле, то есть определение являющейся вещи. Ощущаемое красное называется красным лишь по аналогии, ведь «красное» – это имя реального качества. Если в связи с определенными феноменологическими процессами мы говорим о «совпадении» одного с другим, мы все же должны отметить, что только благодаря апперцепции ощущаемое красное приобретает значение момента, представляющего качество физической вещи. Рассматриваемое само по себе, оно не содержит в себе ничего подобного. Таким образом, «совпадение» представляющего и представляемого в данном случае – это вовсе не совпадение, свойственное сознанию тождества, коррелятом которого является «одно и то же».

Если мы назовем «ощущаемым» феноменологический данный элемент, который посредством апперцепции делает нас сознающими нечто объективное как данное «в персоне» (что затем называется объективно воспринятым), мы должны также различать между чем-то временным, что «ощущается», и чем-то временным, что воспринимается. Последнее относится к объективному времени. Первое же само по себе не является объективным временем (или позицией в объективном времени), а представляет собой феноменологический данный элемент, посредством эмпирической апперцепции которого конституируется отношение к объективному времени. Временные данные (или, если угодно, временные знаки) сами по себе не являются временами. Объективное время принадлежит контексту эмпирически переживаемой объективности. «Ощущаемые» временные данные не просто ощущаются; они также «заряжены» апперцептивными характерами, и к ним, в свою очередь, принадлежат определенные притязания и правомочия: сопоставлять между собой времена и временные отношения, являющиеся на основе ощущаемых данных, приводить их в тот или иной объективный порядок и различать различные кажущиеся и действительные порядки. То, что конституируется здесь как объективно значимое бытие, – это в конечном счете единое бесконечное объективное время, в котором все вещи и события (тела и их физические качества, души и их психические состояния) имеют свои определенные временные позиции, которые мы можем определить с помощью хронометра.

Возможно (нам не нужно здесь это утверждать), что эти объективные определения в конечном итоге основываются на установлении различий и отношений, принадлежащих временным данным, или даже на непосредственной эквивалентности этим данным. Однако, например, ощущаемая «синхронность» не эквивалентна просто объективной одновременности; ощущаемое равенство временных интервалов, данное феноменологически, не есть прямое объективное равенство временных интервалов; и ощущаемый абсолютный временной данный элемент – опять же, не есть непосредственное переживание объективного времени (это верно даже для абсолютного данного «теперь»). Схватить содержание – особенно схватить его с очевидностью, именно так, как оно переживается, – еще не значит схватить объективность в эмпирическом смысле, объективную реальность в том смысле, в каком говорят об объективных физических вещах, событиях, отношениях, о положении в объективном пространстве и времени, об объективно реальной пространственной форме и временной форме и т. д.

Давайте рассмотрим кусок мела. Мы закрываем и открываем глаза. Тогда у нас есть два восприятия. Тем не менее мы говорим, что видим один и тот же мел дважды. Здесь у нас есть содержания, разделенные во времени; мы даже видим феноменологически разделение во времени. Но в объекте нет разделения: он один и тот же. В объекте есть длительность; в явлении – изменение. Таким образом, мы можем также ощущать, субъективно, временную последовательность там, где объективно должны констатировать сосуществование. Переживаемое содержание «объективируется», и тогда объект конституируется в модусе апперцепции из материала переживаемых содержаний. Но объект – это не просто сумма или комбинация этих «содержаний», которые вообще не входят в него. Объект больше, чем содержание, и в определенном смысле иное, чем оно. Объективность принадлежит «эмпирическому опыту», а именно, единству эмпирического опыта, связи природы, управляемой эмпирическими законами. Выраженное феноменологически: объективность конституируется не в «первичных» содержаниях, а в апперцептивных характерах и в законах, принадлежащих сущности этих характеров. Полностью понять это и сделать ясно постижимым – как раз и есть задача феноменологии познания.

§ 2. Вопрос о «происхождении времени».

Следуя этим размышлениям, мы также понимаем различие между феноменологическим (то есть эпистемологическим) и психологическим вопросами о происхождении всех понятий, конституирующих опыт [Erfahrung], а значит, и понятия времени. Эпистемологический вопрос о возможности опыта – это вопрос о его сущности, и прояснение его феноменологической возможности требует возвращения к феноменологическим данным, поскольку переживаемое феноменологически состоит именно из них. Поскольку переживание разделено противоположностью «подлинного» и «неподлинного», а подлинный опыт, являющийся интуитивным и в конечном счете адекватным, задает критерий оценки всякого опыта, особенно необходима феноменология «подлинного» опыта.

Таким образом, вопрос о сущности времени приводит нас к вопросу о «происхождении» времени. Однако этот вопрос о происхождении направлен на первичные образования временного сознания, в которых интуитивно и подлинно конституируются изначальные различия временного как первоисточник всех очевидностей, связанных со временем. Этот вопрос о происхождении не следует смешивать с вопросом о психологическом происхождении, с той спорной проблемой, которая разделяет эмпиризм и нативизм. Последний касается исходного материала ощущений, из которого у человеческого индивида и даже у вида в целом возникают интуиции объективного пространства и объективного времени. Вопрос об эмпирическом генезисе для нас безразличен; нас интересуют переживания [Erlebnisse] в их предметном смысле и описательном содержании. Психологическая апперцепция, которая рассматривает переживания как психические состояния эмпирических личностей, психофизических субъектов, устанавливает связи – чисто психические или психофизические – между этими переживаниями и прослеживает становление, формирование и преобразование психических переживаний согласно законам природы, – эта психологическая апперцепция совершенно отлична от феноменологической. Мы не помещаем переживания в какую-либо реальность. Реальность интересует нас лишь постольку, поскольку она есть реальность, которая meant, объективируется, интуируется или мыслится концептуально.

Применительно к проблеме времени это означает, что нас интересуют переживания времени. То, что сами эти переживания закреплены в объективном времени, принадлежат миру физических вещей и психических субъектов, имеют в этом мире свое место, свою действенность, свое эмпирическое бытие и свое происхождение – нас это не касается, и мы ничего об этом не знаем. С другой стороны, нас интересует, что в этих переживаниях meant «данности в объективном времени». Именно это описание – что рассматриваемые акты означают ту или иную «объективность», или, точнее, выявление априорных истин, относящихся к различным конститутивным моментам объективности, – принадлежит сфере феноменологии.

Мы стремимся прояснить априори времени через исследование сознания времени, раскрытие его существенной конституции и демонстрацию содержаний схватывания и актных характеристик, которые – возможно, специфически – относятся ко времени и к которым по сути принадлежат априорные временные законы. Естественно, я имею в виду законы следующего очевидного рода: что фиксированный временной порядок есть двумерный бесконечный ряд, что два различных времени никогда не могут быть одновременными, что их отношение не является взаимным, что имеет место транзитивность, что каждому времени принадлежит более раннее и более позднее время, и так далее.

– Столько в качестве общего введения.

О введении к лекциям Гуссерля "О сознании внутреннего времени".

Введение Гуссерля к лекциям о сознании внутреннего времени (1905) представляет собой глубокий феноменологический анализ проблемы временного сознания, уходящей корнями в античную философию, особенно в размышления Августина. Гуссерль отмечает, что, несмотря на кажущуюся очевидность времени как феномена, его концептуальное осмысление сталкивается с парадоксами, сформулированными ещё Августином: «Если никто меня не спрашивает, я знаю; если хочу объяснить спрашивающему – не знаю» (Исповедь, XI, 14–28). Этот парадокс подчеркивает разрыв между непосредственным переживанием времени и попытками его рационального описания.

Гуссерль выделяет ключевую трудность: как объективное время (время физических процессов, измеряемое наукой) соотносится с субъективным временным сознанием (феноменологическим переживанием длительности, последовательности и «теперь»). Он отвергает наивный реализм, предполагающий, что время существует независимо от сознания, и вместо этого предлагает феноменологический подход, требующий «эпохе» – воздержания от суждений об объективном времени. Это означает, что феноменология изучает не время как физическую реальность, а то, как время является в сознании, то есть имманентные структуры временного восприятия.

Для пояснения Гуссерль проводит аналогию с пространством. Подобно тому как зрительное поле (феноменологическое пространство) не совпадает с объективным пространством (например, точка в зрительном поле не находится «в метре от стола»), так и переживаемое время (например, длительность мелодии) не тождественно объективному времени (измеряемому часами). Феноменологический анализ раскрывает «первичные временные данные» – такие как «теперь», «удержание» (ретенция) и «предвосхищение» (протенция), – которые конституируют временной поток, но не сводятся к физическим временным координатам.

Гуссерль критически относится к психологизму, который сводит время к эмпирическим процессам в психике (например, к ассоциациям ощущений, как у Брентано). Вместо этого он ставит эпистемологический вопрос: как возможно само восприятие времени? Этот вопрос требует анализа интенциональности – направленности сознания на временные объекты (например, мелодию, где прошлые ноты удерживаются в ретенции, а будущие антиципируются).

Важное различие проводится между психологическим и феноменологическим происхождением времени. Психология изучает, как у индивида формируется представление о времени (например, через привычку или нейробиологические механизмы), тогда как феноменология исследует априорные условия временного сознания – например, почему время всегда дано как непрерывный поток, а не как набор дискретных моментов. Здесь Гуссерль опирается на кантовскую традицию, но идёт дальше, детализируя механизмы временной конституции.

Пример из науки: подобно тому как теория относительности Эйнштейна показала относительность одновременности в физике, Гуссерль демонстрирует, что даже «объективное» время коренится в субъективных структурах сознания. Однако, в отличие от физикализма, он не редуцирует время к внешним измерениям, а раскрывает его как имманентную форму переживания.

Таким образом, Гуссерль закладывает основы феноменологии времени, которая повлияла на Хайдеггера («Бытие и время»), Мерло-Понти («Феноменология восприятия») и современные когнитивные науки. Его анализ показывает, что время – не просто объективная величина, а фундаментальный модус сознания, без которого невозможны ни восприятие, ни память, ни само мышление.

Источники и параллели:

– Августин. «Исповедь», XI – парадокс времени.

– Брентано (лекции о времени) – психологический подход, критикуемый Гуссерлем.

– Кант. «Критика чистого разума» – время как априорная форма созерцания.

– Хайдеггер. «Бытие и время» – развитие гуссерлевской проблематики в онтологическом ключе.

Гуссерль подчёркивает, что феноменология времени – не абстрактная теория, а исследование как время становится значимым для нас, что делает его работу ключевой для понимания связи между субъективностью и объективностью.

Первый раздел. Теория происхождения времени у Брентано.

§ 3. Первоначальные ассоциации

Теперь мы попытаемся подступиться к поставленным проблемам, связав их с теорией происхождения времени у Брентано. Брентано считает, что нашёл решение в первоначальных ассоциациях – в «возникновении непосредственных представлений памяти, то есть тех представлений, которые, согласно неизменному закону, присоединяются без какого-либо посредства к актуальным перцептивным представлениям».

Когда мы видим, слышим или иным образом воспринимаем что-либо, воспринятое всегда остаётся в нашем сознании на некоторое время, но не без изменений. Помимо прочих изменений (например, в интенсивности или полноте, которые происходят в большей или меньшей степени), мы неизменно обнаруживаем ещё одно, совершенно особое изменение: а именно, то, что остающееся в сознании предстаёт перед нами как более или менее прошлое, как бы отодвинутое во времени.

Например, когда звучит мелодия, отдельный тон не исчезает полностью с прекращением раздражения или вызванного им нервного движения. Когда звучит новый тон, предыдущий не пропадает бесследно. Если бы это было так, мы были бы совершенно неспособны уловить отношения между последовательными тонами: в каждый момент у нас был бы лишь один тон или, возможно, пустая пауза между звучанием двух тонов, но никогда – представление мелодии.

Однако одного лишь пребывания тональных представлений в сознании недостаточно. Если бы они оставались неизменными, вместо мелодии мы имели бы аккорд из одновременных тонов или, скорее, нестройное нагромождение звуков, будто мы разом ударили по всем ранее звучавшим нотам. Только благодаря особому изменению, благодаря тому, что каждая тональная ощущение после исчезновения вызвавшего её раздражителя пробуждает в себе сходное представление, снабжённое временной определённостью, и только потому, что эта временная определённость непрерывно меняется, может возникнуть представление мелодии, в которой отдельные тона занимают свои определённые места и следуют в заданном темпе.

Таким образом, существует всеобщий закон: к каждому данному представлению природой прикреплён непрерывный ряд представлений. Каждое из них воспроизводит содержание предыдущего, но так, что всегда добавляет к новому представлению момент прошлого.

Здесь фантазия проявляет себя как особо продуктивная. Это единственный случай, когда фантазия создаёт подлинно новый момент представления – временной момент. Тем самым мы обнаруживаем происхождение представления времени в сфере фантазии. Психологи до Брентано тщетно пытались найти подлинный источник этого представления. Тщетность их поисков объяснялась естественной, но роковой путаницей между субъективным и объективным временем, которая вводила исследователей в заблуждение и полностью закрывала от них реальную проблему.

Многие полагают, что вопрос о происхождении понятия времени не требует иного ответа, чем вопрос о происхождении наших понятий цвета, звука и т. п. Подобно тому, как мы ощущаем цвет, мы якобы ощущаем и длительность цвета; подобно качеству и интенсивности, временная длительность тоже является имманентным моментом ощущения. Внешний раздражитель возбуждает качество через форму физических процессов, интенсивность – через свою кинетическую энергию, а субъективно ощущаемую длительность – через своё продолжение. Но это – явная ошибка. То, что раздражитель длится, ещё не означает, что ощущение воспринимается как длящееся; это означает лишь, что ощущение тоже длится. Длительность ощущения и ощущение длительности – две совершенно разные вещи. То же самое относится и к последовательности: последовательность ощущений и ощущение последовательности – не одно и то же.

Разумеется, то же самое возражение следует выдвинуть против тех, кто хочет свести представление длительности и последовательности к факту длительности и последовательности психических актов. Однако мы проводим опровержение конкретно на примере ощущений.

Вполне мыслимо, что наши ощущения могли бы длиться или сменять друг друга, а мы бы ничего об этом не знали, поскольку наши представления не несли бы в себе никакой временной определённости. Если рассмотреть случай последовательности, допустив, что ощущения исчезают вместе с вызывающими их раздражителями, у нас была бы последовательность ощущений без малейшего намёка на временной поток. С появлением нового ощущения у нас не оставалось бы никакого воспоминания о предыдущих; в каждый момент мы осознавали бы лишь только что возникшее ощущение и ничего более.

Но даже сохранение уже возникших ощущений ещё не дало бы нам представления последовательности. Если бы в случае последовательности тонов предыдущие тоны сохранялись в неизменном виде, в то время как новые продолжали бы звучать, в нашем представлении возникла бы одновременная совокупность тонов, но не их последовательность. Не было бы никакой разницы между этим случаем и тем, когда все эти тоны звучат разом. Или другой пример: если бы в случае движения движущееся тело удерживалось в сознании неизменным в каждой из своих последовательных позиций, пройденное им пространство казалось бы нам сплошь заполненным, но у нас не было бы представления о движении.

Представление последовательности возникает только в том случае, если предыдущее ощущение не сохраняется в сознании неизменным, а подвергается первоначальной модификации – то есть непрерывно изменяется от момента к моменту. При переходе в фантазию ощущение приобретает непрерывно меняющийся временной характер: содержание предстаёт как всё более отодвигающееся в прошлое.

Но эта модификация уже не относится к сфере ощущения; она не порождается раздражителем. Раздражитель создаёт настоящее сенсорное содержание. Если раздражитель исчезает, исчезает и ощущение. Однако затем само ощущение становится продуктивным: оно порождает фантазийное представление, сходное (или почти сходное) по содержанию, но обогащённое временным характером. Это представление, в свою очередь, пробуждает новое, непрерывно с ним связанное, и так далее. Брентано называет это непрерывное присоединение временно модифицированного представления к данному представлению «первоначальной ассоциацией».

Вследствие своей теории Брентано приходит к отрицанию восприятия последовательности и изменения. Нам кажется, будто мы слышим мелодию, а значит, всё ещё слышим только что прошедшее, но это иллюзия, проистекающая из живости первоначальной ассоциации.

§ 4. Приобретение будущего и бесконечного времени.

Интуиция времени, возникающая посредством оригинальной ассоциации, ещё не является интуицией бесконечного времени. Она претерпевает дальнейшее развитие, и не только в отношении прошлого: она обретает совершенно новую ветвь через добавление будущего. На основе появления мгновенной памяти фантазия формирует представления о будущем в процессе, аналогичном тому, посредством которого, при соответствующих обстоятельствах, мы приходим к представлениям определённых новых видов цветов и звуков, следуя известным отношениям и формам. В фантазии мы способны транспонировать в другие регистры мелодию, которую слышали в определённой тональности и на основе совершенно определённого звукового вида. При такой транспозиции вполне может случиться, что, исходя из знакомых тонов, мы придём к тонам, которые никогда прежде не слышали. Подобным же образом фантазия формирует – в ожидании – представление о будущем из прошлого. Ошибочно полагать, что фантазия не способна предложить ничего нового, что она исчерпывается повторением моментов, уже данных в восприятии. Наконец, что касается полного временного представления – представления бесконечного времени – оно в той же мере является формированием концептуального представления, как и бесконечный числовой ряд, бесконечное пространство и тому подобное.

§ 5. Модификация представлений посредством временных характеристик.

Согласно Брентано, мы должны отметить ещё одну особенно важную особенность представлений времени. Временные виды прошлого и будущего обладают той особенностью, что они не определяют элементы чувственных представлений, с которыми сочетаются, как это делают другие накладывающиеся модусы, а, напротив, изменяют их. Более громкий тон "до" – всё же тон "до", равно как и более тихий тон "до". С другой стороны, тон "до", который "был", – это уже не тон "до", красное, которое "было", – это не красное. Временные определения не определяют: они существенно изменяют, точно так же, как определения «представленное», «желанное» и тому подобные. Представленный талер, возможный талер – это не талер. Лишь определение «теперь» составляет исключение. "А", которое существует теперь, – это, безусловно, актуальное "А". Настоящее не изменяет, но, с другой стороны, и не определяет. Если я добавляю «теперь» к представлению о человеке, человек не приобретает тем самым никакой новой характеристики, равно как и не обозначается никакая характеристика в нём. То, что восприятие представляет нечто как теперь, не добавляет ничего к качеству, интенсивности и пространственному определению представляемого. Согласно Брентано, модифицирующие временные предикаты ирреальны; лишь определение «теперь» реально. Примечательно здесь то, что ирреальные временные определения могут принадлежать к непрерывному ряду вместе с единственным действительно реальным определением, к которому ирреальные определения присоединяются в бесконечно малых различиях. Реальное «теперь» становится ирреальным снова и снова.

Если спросить, как реальное может превращаться в ирреальное посредством наложения модифицирующих временных определений, то нельзя дать иного ответа, кроме следующего: временные определения всякого рода присоединяются определённым образом и как необходимое следствие ко всякому возникновению и исчезновению, происходящему в настоящем. Ибо совершенно очевидно и ясно, что всё, что есть, вследствие того, что оно есть, будет тем, что "было"; и что, с точки зрения будущего, всё, что есть, вследствие того, что оно есть, есть то, что "было".

§ 6. Критика.

Если мы теперь обратимся к критике изложенной теории, то должны прежде всего спросить: что она делает и что она намерена делать? Очевидно, она не движется в той сфере, которую мы признали необходимой для феноменологического анализа временного сознания: она работает с трансцендентными предпосылками, с существующими временными объектами, которые оказывают на нас «стимулы» и «вызывают» в нас ощущения, и тому подобное. Таким образом, она предстаёт как теория психологического происхождения представления времени. Но она также содержит фрагменты эпистемологического рассмотрения условий возможности сознания объективной временности – сознания, которое само появляется и должно быть способным появляться как временное. К этому можно добавить обсуждения особенностей временных предикатов, которые должны стоять в отношении к психологическим и феноменологическим предикатам – отношениям, которые, однако, не исследуются дальше.

Брентано говорит о законе оригинальной ассоциации, согласно которому представления мгновенной памяти присоединяются к восприятиям момента. Брентано, очевидно, имеет в виду психологический закон, управляющий новым образованием психических переживаний на основе данных психических переживаний. Эти переживания психические, они объективированы, они сами имеют своё время, и для Брентано речь идёт об их генезисе и развитии. Всё это принадлежит к области психологии и не интересует нас здесь. Однако в этих рассуждениях скрыто феноменологическое ядро, и последующие утверждения предназначены для ограничения лишь этим ядром.

Длительность, последовательность, изменения появляются. Что подразумевается под этим появлением? В последовательности, например, появляется «теперь» и, в соединении с ним, «прошлое». Единство сознания, которое интенционально охватывает настоящее и прошлое, является феноменологическим данным. Теперь вопрос в том, появляется ли прошлое в этом сознании, как утверждает Брентано, действительно в модусе фантазии.

Когда Брентано говорит о приобретении будущего, он различает между оригинальной интуицией времени, которая, по его словам, является творением оригинальной ассоциации, и расширенной интуицией времени, которая также происходит из фантазии, но не из оригинальной ассоциации. Мы также можем сказать, что интуиция времени противопоставляется непрезентирующему представлению времени – представлению бесконечного времени, времён и временных отношений, которые не реализуются интуитивно.

Теперь самое необычное то, что в своей теории интуиции времени Брентано вообще не принимает во внимание различие между восприятием времени и фантазией времени, различие, которое здесь навязывается и которое он не мог упустить. Даже если он отказывается говорить о восприятии чего-то временного (за исключением точки «теперь» как границы между прошлым и будущим), различие, лежащее в основе нашего разговора о восприятии последовательности и воспоминании о последовательности, воспринятой в прошлом (или даже просто фантазии о восприятии), несомненно, не может быть отрицаемо и должно быть каким-то образом прояснено.

Если оригинальная интуиция времени уже является творением фантазии, то что отличает эту фантазию временного от той, в которой мы сознаём нечто временное, принадлежащее более отдалённому прошлому – нечто, следовательно, не принадлежащее сфере оригинальной ассоциации и не соединённое в одном сознании с текущим восприятием, но соединённое когда-то с восприятием, которое теперь прошло? Если репрезентация пережитой вчера последовательности включает репрезентацию временного поля, изначально пережитого вчера, и если последнее уже представляет собой континуум изначально ассоциированных фантазий, то мы имеем дело с фантазиями фантазий. Здесь мы сталкиваемся с неразрешёнными трудностями в теории Брентано, которые ставят под сомнение точность его анализа изначального сознания времени.

То, что он не смог преодолеть эти трудности, зависит и от других недостатков, помимо указанных. Брентано не различает между актом и содержанием или, соответственно, между актом, содержанием аппрегензии и аппрегенируемым объектом. Однако мы должны определиться, к какому из этих аспектов следует отнести временной момент. Если оригинальная ассоциация присоединяет непрерывную последовательность представлений к текущему восприятию и если посредством этого производится временной момент, то мы должны спросить: что это за момент? Принадлежит ли он к акт-характеру как различие, существенно ему присущее, или к содержаниям аппрегензии – скажем, к чувственным содержаниям, когда, например, мы рассматриваем цвета или тона в их временном бытии?

Следуя учению Брентано о том, что представление как таковое не допускает различий, что нет разницы, помимо их первичных содержаний, между представлениями как представлениями, единственная оставшаяся возможность состоит в том, что фантазмы и ещё фантазмы, качественно одинаковые по содержанию, хотя и уменьшающиеся в полноте и интенсивности, непрерывно присоединяются к первичным содержаниям восприятия. Параллельно этому процессу фантазия добавляет новый момент – временной.

Эти объяснения неудовлетворительны в различных отношениях. Мы находим временные характеристики, последовательность и длительность, не только в первичных содержаниях, но также в аппрегенируемых объектах и аппрегенирующих актах. Анализ времени, ограниченный одним слоем, недостаточен; он должен, скорее, следовать всем слоям конституции.

Но давайте оставим все трансцендирующие интерпретации и, сосредоточившись на имманентных содержаниях, попытаемся подтвердить взгляд, что временная модификация должна пониматься через наложение момента – называемого временным моментом – который сочетается с другими элементами содержания, с качеством, интенсивностью и так далее.

Пережитый тон "А" только что прозвучал; он возобновляется посредством оригинальной ассоциации и, что касается его содержания, непрерывно удерживается в сознании. Но это означает: "А" вовсе не прошлое (во всяком случае, за исключением уменьшений его интенсивности), а остаётся настоящим. Вся разница состояла бы в том, что ассоциация считается творческой и что она добавляет новый момент, называемый «прошлое». Этот момент оттеняется и изменяется непрерывно, и в зависимости от степени изменения "А" является более или менее прошлым. Таким образом, прошлое, поскольку оно попадает в сферу оригинальной интуиции времени, должно в то же время быть настоящим. Временной момент «прошлое» должен был бы быть настоящим моментом переживания в том же смысле, как момент красного, который мы переживаем сейчас, – что, несомненно, является очевидным абсурдом.

Возможно, кто-то возразит, что "А" само по себе действительно прошлое, но что в сознании благодаря оригинальной ассоциации появляется новое содержание: "А" с характеристикой «прошлое». Тем не менее, если содержание, совершенно подобное "А", постоянно находится в сознании, даже с новым моментом, то "А" именно не прошлое, а длящееся. Следовательно, оно есть теперь и постоянно есть, и есть вместе с новым моментом «прошлое» – прошлое и настоящее одновременно.

Но как в таком случае мы знаем, что "А" существовало раньше, что оно уже существовало до существования настоящего "А"? Откуда мы получаем идею прошлого? Наличие "А" в сознании через присоединение нового момента, даже если мы называем этот новый момент моментом прошлого, неспособно объяснить трансцендирующее сознание: "А" прошлое. Оно не может дать ни малейшего представления о том, что то, что я теперь имею в сознании как "А" с его новой характеристикой, тождественно с чем-то, чего теперь нет в сознании, но что существовало.

Что же тогда представляют собой моменты оригинальной ассоциации, которые теперь переживаются? Быть может, они сами являются временами? В таком случае мы сталкиваемся с противоречием: все эти моменты есть теперь, заключённые в том же сознании объекта; они, следовательно, одновременны. И всё же последовательность времени исключает одновременность. Быть может, эти моменты – не сами временные моменты, а временные знаки? Но это лишь даёт нам новое слово. Сознание времени всё ещё не проанализировано: остаётся необъяснённым, как на основе таких знаков конституируется сознание прошлого, или каким образом, каким путём и посредством каких аппрегензий эти переживаемые моменты функционируют иначе, чем моменты качества, и функционируют так, что сознание, которое должно быть теперь, приходит к отношению с не-теперь.

Попытка трактовать прошлое как нечто нереальное и несуществующее также весьма сомнительна. Налагающийся психический момент не может создать ирреальность, равно как и не может устранить настоящее существование. Фактически вся сфера оригинальной ассоциации является настоящим и реальным переживанием. К этой сфере принадлежит весь ряд оригинальных временных моментов, произведённых оригинальной ассоциацией, вместе с остальными моментами, принадлежащими временному объекту.

Таким образом, мы видим, что бесполезен анализ временного сознания, который стремится сделать интуитивную протяжённость времени понятной лишь посредством новых моментов, непрерывно оттеняемых, которые каким-то образом прикрепляются или сливаются с моментами содержания, конституирующими объект, локализованный во времени. Короче говоря: временная форма не является ни самим временным содержанием, ни комплексом новых содержаний, которые каким-то образом присоединяются к временному содержанию.

Теперь, даже если Брентано не впал в ошибку редукции, по образцу сенсуализма, всех переживаний к простым первичным содержаниям, и даже если он первым признал радикальное разделение между первичными содержаниями и акт-характерами, его теория времени всё же показывает, что он просто не принял во внимание теоретически решающие акт-характеры. Вопрос о том, как возможно временное сознание и как его следует понимать, остаётся без ответа.

Аналитический обзор теории происхождения времени у Брентано в интерпретации Гуссерля.

В §3–6 первой части Лекций о сознании внутреннего времени (1905) Гуссерль анализирует теорию происхождения времени, предложенную Францем Брентано. Ключевая идея Брентано заключается в том, что временное сознание формируется через «первоначальные ассоциации» – механизм, посредством котором актуальные перцептивные представления автоматически порождают связанные с ними мнемические образы, обогащённые временной характеристикой. Брентано утверждает, что без этого механизма мы не смогли бы воспринимать последовательности, такие как мелодия, поскольку каждый тон исчезал бы бесследно, оставляя лишь изолированные моменты, лишённые временной связи.

Гуссерль подробно разбирает пример с мелодией: если бы предыдущие тоны сохранялись в сознании без изменения, мы воспринимали бы не последовательность, а нагромождение звуков, подобное аккорду. Однако благодаря непрерывной временной модификации – постепенному «отодвиганию» тонов в прошлое – возникает структура временного потока. Брентано называет этот процесс «первоначальной ассоциацией», подчёркивая, что фантазия (воспроизводящее воображение) играет ключевую роль, добавляя к содержанию ощущений новый временной момент, отсутствующий в исходном восприятии.

Однако Гуссерль указывает на двусмысленность в теории Брентано. Во-первых, Брентано смешивает трансцендентный (объективный) и имманентный (феноменологический) уровни анализа. Он говорит о «раздражителях», «психических переживаниях» и «законах ассоциации», что относится к психологии, а не к феноменологии, которая должна исследовать чистое сознание времени без натуралистических предпосылок. Во-вторых, Брентано не различает восприятие времени и фантазию времени, что ведёт к парадоксальному выводу: прошлое существует лишь как ирреальный продукт воображения, а не как данность в интенциональном сознании.

Гуссерль также критикует редукционистский подход Брентано, который сводит временное сознание к присоединению новых моментов к чувственным содержаниям. Если прошлое – это просто «настоящее с модификацией», то как объяснить, что мы осознаём его именно как ушедшее, а не как вариацию актуального переживания? Например, если тон А «прошёл», но продолжает удерживаться в сознании как А + «прошлое», то он одновременно и есть, и был, что противоречит самому понятию временной последовательности (ср. с апориями времени у Августина в Исповеди, XI).

Кроме того, Брентано не учитывает акт-характеры сознания – интенциональные модусы, через которые время конституируется. Для Гуссерля временность – не просто свойство содержаний, а форма сознания, проявляющаяся в протяжённости переживаний (удержании, текущем восприятии и протенции). Брентано же, несмотря на своё различение актов и содержаний, остаётся в рамках ассоциативной психологии, не раскрывая, как именно временные предикаты («было», «будет») соотносятся с интенциональностью.

В §6 Гуссерль подводит итог: теория Брентано содержит феноменологическое ядро (идею модификации времени), но затемняет его натуралистическими и психологизирующими допущениями. Критика Гуссерля предвосхищает его более поздние разработки в Формальной и трансцендентальной логике (1929), где подчёркивается, что время – не объект, а горизонт всякого опыта.

Таким образом, гуссерлевский анализ выявляет две ключевые проблемы теории Брентано:

1. Смешение уровней: психологический генезис времени ≠ феноменологическое описание.

2. Неадекватность объяснения: временные модификации нельзя сводить к «приклеиванию» предикатов к содержаниям.

Этот разбор служит основой для последующего гуссерлевского учения о временном сознании как самоконституирующемся потоке, где прошлое дано не как фантазма, а как удержание (Retention), а будущее – как протенция (ср. с анализом времени у Хайдеггера в Бытии и времени, 1927).

Примеры и параллели.

– Мелодия: аналогичный пример использует Анри Бергсон в Творческой эволюции (1907), критикуя «кинематографический» подход к времени.

– Парадокс прошлого: ср. с дискуссией о «присутствии отсутствующего» у Мерло-Понти (Феноменология восприятия, 1945).

– Критика психологизма: ср. с гуссерлевской критикой в Логических исследованиях (1900–1901).

Важно: Гуссерль показывает, что Брентано, несмотря на прорыв в понимании времени как активно конституируемого, не преодолел натуралистическую иллюзию. Это подчёркивает необходимость феноменологической редукции для анализа времени как имманентной структуры сознания.

Второй раздел. Анализ сознания времени.

§ 7. Толкование схватывания временных объектов как мгновенного схватывания и как длящегося акта.

Идея, восходящая к Гербарту, подхваченная Лотце и игравшая важную роль в последующий период, служит движущим мотивом в теории Брентано: а именно, идея о том, что для схватывания последовательности представлений (например, a и b) необходимо, чтобы эти представления были абсолютно одновременными объектами познающего акта, который соотносит их и охватывает совершенно нераздельно в едином и неделимом действии. Все представления пути, прохождения, расстояния – короче говоря, все представления, содержащие сравнение нескольких элементов и выражающие отношение между ними, – могут быть поняты только как продукты познающего акта, который охватывает свои объекты вне времени. Они были бы невозможны, если бы сам акт представления полностью растворялся во временной последовательности.

Кажется очевидным и совершенно неизбежным допущение этой концепции, что интуиция временного протяжения происходит в "теперь", в одной временной точке. Просто кажется трюизмом, что всякое сознание, направленное на целое, на множество различимых моментов (а значит, всякое сознание отношения и связи), охватывает свой объект в неделимой временной точке. Везде, где сознание направлено на целое, части которого последовательны, интуитивное сознание этого целого возможно только в том случае, если части, в форме представителей, соединяются в единстве мгновенной интуиции.

В. Штерн возражал против этого «догмата моментальности целого сознания» (как он его называет). Существуют случаи, когда схватывание происходит только на основе временно протяженного содержания сознания, то есть случаи, когда схватывание растянуто на отрезок времени (так называемое «время присутствия»). Так, например, дискретная последовательность может удерживаться вместе без ущерба для неодновременности её членов благодаря связующему единству сознания, единому акту схватывания. То, что несколько последовательных тонов образуют мелодию, возможно только потому, что последовательность психических событий объединяется «сразу» в целостное образование. Они присутствуют в сознании последовательно, но попадают в один и тот же целостный акт. Очевидно, мы не имеем все тона сразу, и мы не слышим мелодию благодаря тому, что предыдущие тона продолжают длиться, пока звучит последний. Скорее, тона образуют последовательное единство с общим эффектом – формой схватывания. Естественно, последняя завершается только с последним тоном.

Таким образом, существует восприятие единств, следующих друг за другом во времени, так же как и восприятие сосуществующих единств; а поскольку это так, существует и непосредственное схватывание тождества, равенства, сходства и различия. Нет необходимости в искусственном допущении, что сравнение всегда происходит потому, что образ памяти первого тона существует одновременно со вторым тоном; скорее, всё содержание сознания, разворачивающееся во «времени присутствия», становится в равной мере основой для возникающих схватываний равенства и различия.

То, что мешает прояснению проблем, обсуждаемых в этих утверждениях и во всей связанной с ними дискуссии, – это отсутствие абсолютно необходимых разграничений, которые мы уже установили в связи с Брентано. Теперь остается задаться вопросом: как следует понимать схватывание трансцендентных временных объектов, протяженных на длительность, непрерывно заполняющих её одинаково (как неизменные вещи) или заполняющих её в постоянном изменении (как, например, в случае физических процессов, движения, изменения и т. п.)? Объекты такого рода конституируются в множественности имманентных данных и схватываний, которые сами протекают как последовательность. Возможно ли объединить эти последовательно протекающие данные представления в одном моменте "теперь"? В таком случае возникает совершенно новый вопрос: как, помимо «временных объектов» (имманентных и трансцендентных), конституируется само время – длительность и последовательность объектов?

Эти различные линии описания (лишь намеченные здесь и требующие дальнейшего различения) необходимо, конечно, держать в уме во время анализа, хотя все эти вопросы тесно связаны между собой, и ни один из них не может быть решен в отрыве от других.

Очевидно, что восприятие временного объекта само обладает временностью, что восприятие длительности само предполагает длительность восприятия, что восприятие любой временной формы само имеет свою временную форму. Если отвлечься от всех трансценденций, у восприятия во всех его феноменологических составляющих остается феноменологическая временность, принадлежащая его нередуцируемой сущности.

Поскольку объективная временность всегда конституируется феноменологически и предстает перед нами в явлении как объективность или как момент объективности только через эту конституцию, феноменологический анализ времени не может прояснить конституцию времени без рассмотрения конституции временных объектов. Под временными объектами в специфическом смысле мы понимаем объекты, которые не только являются единствами во времени, но и содержат временную протяженность в самих себе.

Когда звучит тон, мое объективирующее схватывание может сделать сам тон, который длится и затухает, объектом, но не делает длительность тона или тон в его длительности объектом. Последнее – тон в его длительности – является временным объектом. То же самое относится к мелодии, к любому изменению вообще, но также и к любому постоянству без изменения, рассматриваемому как таковое.

Возьмем пример мелодии или связной части мелодии. Сначала дело кажется очень простым: мы слышим мелодию, то есть воспринимаем её, ведь слышание – это и есть восприятие. Однако первый тон звучит, затем второй, потом третий и так далее. Разве мы не должны сказать: когда звучит второй тон, я слышу его, но уже не слышу первый тон и т. д.? В действительности, значит, я слышу не мелодию, а лишь отдельный настоящий тон. Что прошедшая часть мелодии является для меня чем-то объективным, я обязан – как можно склоняться к мысли – памяти; а то, что я не предполагаю с появлением текущего тона, будто это всё, я обязан предвосхищающему ожиданию.

Но мы не можем удовлетвориться этим объяснением, потому что всё сказанное применимо и к отдельному тону. Каждый тон сам обладает временной протяженностью. Когда он начинает звучать, я слышу его как "теперь"; но пока он продолжает звучать, у него появляется всё новое "теперь", и непосредственно предшествующее "теперь" превращается в прошлое. Следовательно, в любой момент я слышу только актуально настоящую фазу тона, а объективность всего длящегося тона конституируется в акт-континууме, который частично является памятью, в наименьшей точечной части – восприятием, а в дальнейшей части – ожиданием.

Это, кажется, возвращает нас к теории Брентано. Здесь, следовательно, должен начаться более глубокий анализ.

§ 8. Имманентные временные объекты и их модусы явленности

Теперь мы исключаем все трансцендентные аппрегензии и полагания и рассматриваем тон исключительно как гилетический данность. Он начинается и заканчивается; и после его завершения вся его длительностная целостность – единство всего процесса, в котором он начинается и заканчивается, – «отступает» во всё более отдалённое прошлое. В этом погружении назад я всё ещё «удерживаю» его, сохраняю в «ретенции». И пока ретенция длится, тон обладает своей собственной темпоральностью; он остаётся тем же самым, его длительность неизменна. Я могу направить своё внимание на то, как он дан. Я сознаю тон и заполняемую им длительность в непрерывности «модусов», в «непрерывном потоке». Одна точка, одна фаза этого потока называется «сознанием начинающегося тона»; и в этой фазе я сознаю первую временную точку длительности тона в модусе «теперь». Тон дан – то есть я сознаю его как «теперь». Но я сознаю его как «теперь» «до тех пор», пока любая из его фаз интендируется как «теперь». Однако если какая-либо временная фаза (соответствующая временной точке длительности тона) является актуально настоящим «теперь» (за исключением начальной фазы), то я сознаю непрерывность фаз как «непосредственно прошедших» и весь отрезок временной длительности от начальной точки до точки «теперь» как истекший. Остающаяся часть длительности, однако, ещё не осознаётся. Когда достигается конечная точка, я сознаю саму эту точку как «теперь» и всю длительность как истекшую (или сознаю её как истекшую в начальной точке нового временного отрезка, который уже не является тональным).

«На протяжении» всего этого потока сознания один и тот же тон интендируется как длящийся, как теперь длящийся. «До этого» (если он не был ожидаем) он не интендируется. «После» он «ещё» какое-то время интендируется в «ретенции» как бывший; он может быть удержан и зафиксирован в нашем внимании. Вся длительность тона или «тон» в своей протяжённости предстаёт передо мной как нечто мёртвое, так сказать – больше не порождаемое жизненно, образование, больше не одушевлённое порождающей точкой «теперь», но непрерывно модифицируемое и погружающееся в «пустоту». Модификация всего отрезка, таким образом, аналогична или сущностно идентична той модификации, которую претерпевает истекшая часть длительности при переходе сознания к новым актам порождения, пока тон актуально присутствует.

То, что мы описали здесь, – это способ, каким объект в имманентном времени «является» в непрерывном потоке, способ, каким он «дан». Описание этого способа не означает описания самой являющейся временной длительности, ибо это тот же самый тон с принадлежащей ему длительностью, который, собственно, не описывался, а предполагался в описании. Та же самая длительность есть актуально строящая себя настоящая длительность, а затем – прошедшая, «истекшая» длительность, длительность, которая всё ещё интендируется или воспроизводится в воспоминании «как если бы» она была новой. Это тот же самый тон, который теперь звучит, о котором в «последующем» потоке сознания говорится, что он был, что его длительность истекла. Точки временной длительности отступают для моего сознания аналогично тому, как отступают точки объекта, неподвижного в пространстве, когда я удаляю «себя» от объекта. Объект сохраняет своё место, как и тон сохраняет своё время. Каждая временная точка фиксирована, но для сознания она улетает вдаль. Расстояние от порождающего «теперь» становится всё больше и больше. Сам тон остаётся тем же самым, но тон «в способе», каким он является, непрерывно иной.

§ 9. Сознание явлений имманентных объектов

При ближайшем рассмотрении мы можем выделить здесь и другие линии описания.

1. Мы можем высказывать очевидные утверждения об имманентном объекте самом по себе: что он теперь длится; что определённая часть длительности истекла; что точка длительности тона, схваченная в «теперь» (с её тональным содержанием, конечно), непрерывно погружается в прошлое и что всё новая точка длительности вступает в «теперь» или есть «теперь»; что истекшая длительность удаляется от актуально настоящей точки «теперь», которая постоянно чем-то заполнена, и отступает во всё более «далёкое» прошлое, и тому подобное.

2. Но мы можем также говорить о том, как мы «сознаём» все эти различия, относящиеся к «явленности» имманентного тона и его длительностного содержания. Мы говорим о восприятии в связи с длительностью тона, достигающей актуально настоящего «теперь», и утверждаем, что тон, длящийся тон, воспринимается, и что в каждый данный момент из протяжённой длительности тона только точка длительности, характеризующаяся как «теперь», воспринимается в полном собственном смысле. Мы говорим об истекшем отрезке, что он интендируется в ретенциях; причём части длительности или фазы длительности, лежащие ближе всего к актуально настоящей точке «теперь» (которые не могут быть резко отграничены), интендируются с убывающей ясностью. Более удалённые фазы – те, что лежат дальше в прошлом, – интендируются совершенно смутно и пусто. И то же самое происходит после того, как вся длительность истекла: то, что лежит ближе всего к актуально настоящему «теперь», в зависимости от его удалённости, может сохранять немного ясности; целое [затем] исчезает в смутность, в пустое ретенциональное сознание и, наконец, исчезает вовсе (если позволительно так утверждать), как только ретенция прекращается.

В сфере ясности мы находим бо́льшую отчётливость и разделённость (тем бо́льшую, чем ближе эта сфера к актуально настоящему «теперь»). Но чем дальше мы удаляемся от «теперь», тем сильнее проявляется слияние и сжатие. Рефлексивное проникновение в единство многочленного процесса позволяет нам наблюдать, что членистая часть процесса «сжимается» по мере погружения в прошлое – своего рода временная перспектива (в рамках изначального временного явления) как аналог пространственной перспективы. При отступлении в прошлое временной объект сжимается и при этом также становится смутным.

Теперь речь идёт о том, чтобы ближе исследовать, что мы можем здесь обнаружить и описать как феномен время-конституирующего сознания, сознания, в котором конституируются временные объекты с их временными определениями. Мы различаем длящийся имманентный объект и объект в его способе явленности, объект, интендируемый как актуально настоящий или как прошедший. Всякое временное бытие «является» в некотором непрерывно изменяющемся модусе течения, и в этом изменении «объект в его модусе течения» всегда и постоянно есть иной объект. И тем не менее мы продолжаем говорить, что объект и каждая точка его времени и само это время суть одно и то же. Мы не сможем назвать это явление – «объект в его модусе течения» – «сознанием» (так же как не назовём «сознанием» пространственный феномен, тело в его способе явленности с той или иной стороны, вблизи или вдали). «Сознание», «переживание» относится к своему объекту посредством явления, в котором как раз «объект в его способе явленности» ["Objekt im Wie”] предстаёт перед нами. Очевидно, мы должны признать, что наши отсылки к интенциональности неоднозначны – в зависимости от того, имеем ли мы в виду отношение явления к являющемуся или отношение сознания, с одной стороны, к «являющемуся в его способе явленности» и, с другой стороны, к являющемуся просто.

§ 10. Континуумы феноменов течения. Диаграмма времени

Поэтому мы предпочли бы избегать использования слова «явления» для феноменов, конституирующих имманентные временные объекты; ибо эти феномены сами суть имманентные объекты и являются «явлениями» в совершенно ином смысле. Мы говорим здесь о «феноменах течения» или, ещё лучше, о «модусах временной ориентации»; а в отношении самих имманентных объектов мы говорим об их «характерах течения» (например, теперь, прошлое). Мы знаем, что феномен течения есть континуум постоянных изменений. Этот континуум образует неразделимое единство, неразложимое на протяжённые отрезки, которые могли бы существовать сами по себе, и неразложимое на фазы, которые могли бы существовать сами по себе, на точки континуума. Части, которые мы выделяем абстракцией, могут существовать только в целом течения; и то же самое относится к фазам, точкам, принадлежащим континууму течения. Мы можем также сказать об этом континууме с очевидностью, что в определённом смысле он неизменен – а именно, в отношении своей формы. Немыслимо, чтобы континуум фаз содержал один и тот же модус фазы дважды или даже был бы протяжён над целым составным отрезком. Подобно тому как каждая точка времени (и каждый отрезок времени) «индивидуально», так сказать, отличается от любой другой и ни одна из них не может повториться, так и ни один модус течения не может повториться. Однако здесь нам ещё предстоит провести дальнейшие различения и дать более ясные описания.

Прежде всего, мы подчеркиваем, что режимы течения имманентного временного объекта имеют начало, исходную точку, так сказать. Это режим течения,

AE – Серия точечных "теперь".

AA' – Погружение в прошлое.

EA' – Континуум фаз ("теперь"-точка с горизонтом прошлого).

E – Серия "теперь", возможно, заполненных другими объектами.

с которого имманентный объект начинает существовать, характеризуемый как "теперь".

В устойчивой прогрессии режимов течения мы обнаруживаем замечательное обстоятельство: каждая последующая фаза течения сама является континуумом – непрерывно расширяющимся континуумом прошлого. Континууму режимов течения длительности объекта мы противопоставляем континуум режимов течения, принадлежащих каждой точке этой длительности. Этот второй континуум, очевидно, включен в первый – континуум режимов течения длительности объекта. Таким образом, континуум течения длящегося объекта – это континуум, фазы которого суть континуумы режимов течения, принадлежащих различным временным точкам длительности объекта.

Если мы движемся вдоль конкретного континуума, мы продвигаемся вперед в процессе постоянных модификаций, и в этом процессе режим течения – то есть континуум течения рассматриваемых временных точек – непрерывно изменяется. Поскольку новое "теперь" постоянно появляется на сцене, "теперь" превращается в прошлое, и по мере этого весь континуум прошлого, принадлежащий предыдущей точке, равномерно "опускается" в глубины прошлого.

На нашей диаграмме непрерывный ряд ординат иллюстрирует режимы течения длящегося объекта. Они растут от A (одной точки) до определенного протяжения, имеющего последнее "теперь" в качестве конечной точки. Затем начинается серия режимов течения, которые больше не включают "теперь" (то есть "теперь", принадлежащее этой длительности); длительность больше не является актуально присутствующей, а становится прошлым, непрерывно погружаясь глубже в него. Таким образом, диаграмма дает полную картину двойного континуума режимов течения.

§11. Первичное впечатление и ретенционная модификация.

"Исходная точка", с которой начинается "производство" длящегося объекта, – это первичное впечатление. Это сознание находится в состоянии постоянного изменения: "теперь" тона, присутствующее "лично", непрерывно превращается (то есть в сознании) в нечто, что было; новое "теперь" тона постоянно сменяет то, что перешло в модификацию.

Но когда сознание "теперь"-тона, первичное впечатление, переходит в ретенцию, сама эта ретенция, в свою очередь, является "теперь" – чем-то актуально существующим. Будучи актуально присутствующей (но не актуально присутствующим тоном), она является ретенцией прошедшего тона. Луч внимания может быть направлен на "теперь" – на ретенцию; но он также может быть направлен на то, что ретенционно интендируется – на прошлый тон.

Однако каждое актуальное "теперь" сознания подчиняется закону модификации. Оно непрерывно превращается в ретенцию ретенции. Таким образом, возникает фиксированный континуум ретенций, где каждая последующая точка является ретенцией для каждой предыдущей. И каждая ретенция сама уже является континуумом.

Тон начинается и "он" продолжается. "Теперь"-тон превращается в "бывший" тон; импрессиональное сознание, непрерывно текущее, переходит во все новые ретенционные сознания. Двигаясь вдоль потока, мы имеем непрерывный ряд ретенций, относящихся к начальной точке. Однако каждая более ранняя точка этого ряда, в свою очередь, является "теперь" в смысле ретенции. Таким образом, к каждой из этих ретенций прикрепляется континуум ретенционных модификаций, и этот континуум сам является актуально присутствующей точкой, которая ретенционно оттеняется.

Это не приводит к простому бесконечному регрессу, поскольку каждая ретенция сама по себе есть непрерывная модификация, которая несет в себе, так сказать, наследие прошлого в форме ряда оттенений. Однако здесь не происходит простой замены каждой предыдущей ретенции новой, даже если это происходит непрерывно. Скорее, каждая последующая ретенция – это не только постоянная модификация, возникшая из первичного впечатления, но и постоянная модификация всех предыдущих непрерывных модификаций той же исходной точки.

До сих пор мы рассматривали главным образом восприятие или изначальную конституцию временных объектов и пытались аналитически понять данное в них временное сознание. Однако осознание временности достигается не только в этой форме.

Когда временной объект завершился, когда актуальная длительность окончена, сознание теперь-прошедшего объекта отнюдь не исчезает вместе с объектом, хотя оно больше не функционирует как перцептивное сознание или, точнее, как импрессиональное сознание. (Как и прежде, мы рассматриваем здесь имманентные объекты, которые, строго говоря, не конституируются в "восприятии".)

Первичная память, или, как мы сказали, ретенция, непрерывно присоединяется к "впечатлению". По сути, мы уже проанализировали это сознание в ранее рассмотренном случае. Ведь континуум фаз, присоединяющийся к актуальному "теперь", был не чем иным, как такой ретенцией или континуумом ретенций.

В случае восприятия временного объекта (неважно, имманентного или трансцендентного, в данном рассмотрении это не имеет значения), восприятие в каждый момент завершается схватыванием-как-теперь, восприятием в смысле полагания-как-теперь. Пока воспринимается движение, происходит моментальное схватывание-как-теперь, и в этом схватывании конституируется актуально присутствующая фаза самого движения. Но это схватывание-теперь – это, так сказать, голова, прикрепленная к хвосту кометы ретенций, относящихся к предыдущим точкам "теперь" движения.

Однако если восприятие больше не происходит, если мы больше не видим движение, или, если речь идет о мелодии, мелодия завершилась и наступила тишина, то конечная фаза восприятия сменяется не новой фазой восприятия, а просто фазой свежей памяти, которая, в свою очередь, сменяется другой фазой свежей памяти, и так далее. Таким образом, происходит постоянное оттеснение в прошлое. Один и тот же непрерывный комплекс постоянно подвергается модификации, пока не исчезает, поскольку ослабление, в конце концов переходящее в незаметность, идет рука об руку с модификацией.

Изначальное временное поле, очевидно, ограничено, как и в случае восприятия. Более того, можно даже утверждать, что временное поле всегда имеет одинаковую протяженность. Оно движется, так сказать, над воспринятым и свежезапомненным движением и его объективным временем так же, как зрительное поле движется над объективным пространством.

§12. Ретенция как уникальный вид интенциональности .

Нам еще предстоит более точно обсудить, какого рода модификацию мы обозначили как ретенционную.

Говорят о затухании, исчезновении и т. д. сенсорных содержаний, когда собственно восприятие переходит в ретенцию. Уже из наших предыдущих объяснений ясно, что ретенционные "содержания" вовсе не являются содержаниями в исходном смысле.

Когда тон затухает, он сначала ощущается с особой полнотой (интенсивностью), а затем происходит быстрое ослабление интенсивности. Тон еще есть, еще ощущается, но лишь в виде отзвука. Это подлинное ощущение тона следует отличать от тонального момента в ретенции. Ретенционный тон – это не настоящий тон, а именно тон, "первично вспоминаемый" в "теперь": он не дан в ретенционном сознании как наличный. Но и тональный момент, принадлежащий этому сознанию, не может быть другим, реально наличным тоном – он не может быть даже очень слабым тоном того же качества (например, эхом).

Настоящий тон может "напоминать" о прошлом тоне, иллюстрировать его, образно представлять его, но это уже предполагает другую репрезентацию прошлого. Интуиция прошлого сама по себе не может быть образным представлением. Это оригинальное сознание.

Конечно, мы не можем отрицать существование эха. Но когда мы распознаем и различаем его, легко подтвердить, что оно явно не принадлежит ретенции как таковой, а относится к восприятию. Отзвук скрипичного тона – это именно слабый настоящий скрипичный тон и абсолютно отличается от ретенции только что прозвучавшего громкого тона. Эхо и послеобразы любого рода, оставленные более сильными сенсорными данными, не только не обязательно принадлежат к сущности ретенции, но и вообще не имеют к ней никакого отношения.

Однако к сущности интуиции времени, безусловно, относится то, что в каждой точке его длительности (которую мы можем рефлексивно сделать объектом) есть сознание только что бывшего, а не просто сознание точки "теперь" объекта, являющегося как длящийся. И это только что бывшее интендируется в этом сознании в соответствующем континууме, и в каждой фазе оно интендируется в определенном "способе явления" с различиями "содержания" и "аппрегензии".

Мы сосредотачиваем внимание на свисте, который звучит сейчас: в каждой точке передо мной предстает протяжение, и оно предстает в протяжении "явления". В каждой фазе этого протяжения явление имеет свой момент качества и свой момент аппрегензии. Однако момент качества – это не реальное качество, не тон, который реально существовал бы сейчас, то есть который можно было бы принять за наличное, хотя и имманентное, тональное содержание.

Реальное содержание сознания "теперь" возможно включает ощущаемые тоны; эти ощущаемые тоны должны тогда обязательно характеризоваться в объективирующей аппрегензии как воспринятые тоны, как настоящие тоны, но ни в коем случае не как прошлые.

Ретенционное сознание действительно содержит сознание прошлого тона, первичную память о тоне, и его нельзя разделить на ощущаемый тон и аппрегензию как память. Подобно тому, как фантазийный тон – это не тон, а фантазия тона, или как фантазия тона и ощущение тона – это принципиально разные вещи, а не одно и то же, только по-разному интерпретируемое, так и первично вспоминаемый в интуиции тон – это нечто фундаментально и существенно иное, чем воспринимаемый тон; и коррелятивно, первичная память (ретенция) тона – это нечто иное, чем ощущение тона.

§ 13. Необходимость предшествования впечатления каждому удержанию.

Данные, относящиеся к удержанию.

Существует ли закон, согласно которому первичная память возможна только в непрерывном присоединении к предшествующему ощущению или восприятию? Закон, согласно которому каждая ретенционная фаза мыслима только как фаза, то есть закон, исключающий возможность расширения ретенционной фазы в протяжённость, идентичную во всех своих фазах? Можно решительно утверждать: это абсолютно очевидно. Эмпирический психолог, привыкший рассматривать всё психическое как простой факт, конечно, это отрицает. Он скажет: почему нельзя представить себе начинающееся сознание, которое стартует с нового воспоминания, без предшествующего восприятия? Восприятие действительно может быть необходимо для возникновения нового воспоминания. Может быть так, что человеческое сознание способно иметь воспоминания, даже первичные, только после того, как имело восприятия; но обратное тоже мыслимо.

Против этого мы утверждаем априорную необходимость предшествования соответствующего восприятия или соответствующего первоначального впечатления ретенции. Прежде всего, мы должны настаивать на том, что фаза мыслима только как фаза, без возможности расширения. И фаза "теперь" мыслима только как предел непрерывности ретенций, подобно тому как каждая ретенционная фаза сама мыслима только как точка, принадлежащая такому континууму; и это верно для каждого "теперь" временного сознания. Но тогда даже полностью завершённая серия ретенций не мыслима без предшествующего ей соответствующего восприятия. Это означает, что серия ретенций, принадлежащая "теперь", сама является пределом и неизбежно подвергается изменению; вспоминаемое "погружается всё дальше в прошлое". Но не только это – оно обязательно является чем-то погружённым, чем-то, что неизбежно допускает очевидное припоминание, ведущее назад к "теперь", данному вновь.

Но тогда можно возразить: разве я не могу иметь воспоминание об А, даже первичное, если А на самом деле не происходило? Конечно, могу. Более того, я могу зайти ещё дальше. Я могу также иметь восприятие А, хотя А вообще не существует в реальности. Следовательно, когда у нас есть ретенция А (при условии, что А – трансцендентный объект), мы ни в коем случае не утверждаем наличие ретенции как доказательство того, что А должен был ей предшествовать; но мы действительно утверждаем это как доказательство того, что А должен был быть воспринят. Теперь, был ли А первично замечен или нет, он был дан "в персоне" для моего сознания, даже если остался незамеченным или замеченным лишь попутно.

Но если речь идёт о имманентном объекте, имеет место следующее: когда "является" последовательность, изменение или alteration имманентных данных, это тоже абсолютно достоверно. И внутри трансцендентного восприятия имманентная последовательность, принадлежащая по сути его структуре, также абсолютно достоверна.

В корне ошибочно рассуждать так: как в "теперь" я могу знать о "не-теперь", если я не могу сравнить "не-теперь" (которое, конечно, уже не существует) с "теперь" (а именно, с образом памяти, имеющимся у меня в "теперь")? Как если бы сущность памяти заключалась в том, что я принимаю образ в "теперь" за другую, подобную ему вещь и мог бы (и должен был бы) сравнивать их, как в случае образного представления. Память – и это в равной степени относится к ретенции – это не сознание-образа; это нечто совершенно иное. Вспоминаемое, конечно, не существует сейчас – иначе это было бы не нечто бывшее, а нечто настоящее; и в памяти (ретенции) оно дано не как "теперь", иначе память, или ретенция, была бы не памятью, а восприятием (или, соответственно, первоначальным впечатлением). Сравнение того, что больше не воспринимается, а лишь удерживается в ретенции, с чем-то вне этого не имеет никакого смысла.

Подобно тому как в восприятии я вижу бытие-теперь, а в расширенном восприятии – длящееся бытие, так в памяти я вижу прошлое, поскольку память является первичной. Прошлое дано в первичной памяти, а данность прошлого и есть память.

Теперь, если мы снова зададимся вопросом, мыслимо ли ретенционное сознание, которое не было бы продолжением импрессионального сознания, мы должны сказать: такое сознание невозможно, ибо каждая ретенция внутренне отсылает к впечатлению. "Прошлое" и "теперь" исключают друг друга. Одно и то же действительно может быть теперь и прошлым, но только потому, что оно длилось между прошлым и теперь.

§ 14. Воспроизведение временных объектов (вторичная память).

Мы охарактеризовали первичную память, или ретенцию, как хвост кометы, прикреплённый к восприятию момента. Вторичную память, воспоминание, необходимо абсолютно отличать от первичной памяти, или ретенции. После того как первичная память завершилась, может возникнуть новое воспоминание об этом движении, о той мелодии. Теперь нам нужно подробнее прояснить различие между ними, уже обозначенное ранее.

Если ретенция присоединяется к актуально present восприятию – либо во время его перцептивного потока, либо в непрерывном единстве с ним после его полного завершения, – то естественно сначала сказать (как это делал Брентано), что актуальное восприятие конституируется как презентация на основе ощущений, а первичная память – как репрезентация, как вос-представление [Vergegenwärtigung], на основе фантазмов.

Подобно тому как вос-представления могут присоединяться непосредственно к восприятиям, они могут возникать и независимо, без связи с восприятиями, и это – вторичные воспоминания. Однако против этой точки зрения возникают серьёзные возражения (как мы уже отмечали в критике теории Брентано).

Рассмотрим случай вторичного воспоминания: мы вспоминаем, скажем, мелодию, недавно услышанную на концерте. Очевидно, что в этом случае весь феномен воспоминания имеет, mutatis mutandis, точно такую же конституцию, как и восприятие мелодии. Как и восприятие, оно имеет привилегированную точку: now-точке восприятия соответствует now-точка воспоминания. Мы пробегаем мелодию в фантазии; мы "как бы" слышим сначала первый тон, затем второй и так далее. В каждый момент времени в now-точке всегда есть тон (или фаза тона). Однако предыдущие тоны не стираются из сознания. Первичная память о тонах, которые "как бы" только что были услышаны, и ожидание (протенция) тонов, которые ещё предстоит услышать, сливаются с аппрезентацией тона, который "как бы" появляется сейчас и который "как бы" слышится теперь. Now-точка снова имеет для сознания временную кайму, которая производится в континууме мемориальных аппрезентаций; и полное воспоминание мелодии состоит в континууме таких континуумов временных каём и, коррелятивно, в континууме аппрезентационных континуумов описанного рода.

Но когда воспроизведённая мелодия, наконец, завершается, к этому "как бы-слышанию" присоединяется ретенция; "как бы-слышимое" продолжает угасать некоторое время – континуум аппрезентации ещё есть, но уже не как слышимый. Следовательно, всё происходит как в восприятии и первичной памяти, но само по себе не является ни восприятием, ни первичной памятью.

Конечно, мы на самом деле не слышим и не слышали, когда пропускаем мелодию в памяти или фантазии тон за тоном. В предыдущем случае мы говорили: мы действительно слышим, сам временной объект воспринимается, сама мелодия является объектом восприятия. И времена, временные определения и временные отношения также даны и воспринимаются сами. И снова: после того как мелодия затихла, мы больше не воспринимаем её как present, но она всё ещё есть в сознании. Это не present-мелодия, а только что прошедшая. Её только что прошедшее бытие – не просто нечто подразумеваемое, а данный факт, данный сам по себе и, следовательно, "воспринимаемый".

В противоположность этому, временная present во воспоминании – это remembered, re-presented present; и прошлое тоже remembered, re-presented прошлое, но не актуально present прошлое, не воспринимаемое прошлое, не первично данное и интуитивно схваченное прошлое.

С другой стороны, само воспоминание является актуально и изначально конституированным воспоминанием, а впоследствии – только что прошедшим воспоминанием. Оно само строится в континууме первоначальных данных и ретенций и в единстве с ними конституирует (или, вернее, реконституирует) имманентную или трансцендентную длящуюся объективность (в зависимости от того, направлено ли воспоминание на что-то имманентное или трансцендентное).

Ретенция, напротив, не производит никаких длящихся объективностей (ни изначально, ни репродуктивно), а лишь удерживает в сознании произведённое и накладывает на него характер "только что прошедшего".

§ 15. Способы осуществления воспроизведения.

Воспоминание может осуществляться в разных формах. Либо мы выполняем его в простом схватывании, как когда воспоминание "всплывает на поверхность", и мы в мгновение ока смотрим на вспоминаемое. В этом случае вспоминаемое расплывчато; возможно, воспоминание интуитивно выдвигает привилегированную momentary фазу, но не повторяет свой объект.

Либо мы осуществляем воспоминание, которое действительно воспроизводит и повторяет, воспоминание, в котором временной объект полностью заново строится в континууме вос-представлений и в котором мы "как бы" воспринимаем его снова – но только "как бы". Весь процесс является репрезентационной модификацией перцептивного процесса со всеми его фазами и стадиями вплоть до ретенций включительно: но всё имеет индекс репродуктивной модификации.

Мы также находим простое смотрение или схватывание, происходящее непосредственно на основе ретенции, как когда мелодия, лежащая в единстве ретенции, завершилась, и мы обращаем внимание назад (рефлексируем) на её часть, не воспроизводя её заново. Это акт, возможный для всего, что развивалось последовательными шагами, даже в шагах спонтанности – например, в последовательных шагах спонтанности мышления.

Конечно, объективности, произведённые мышлением, также конституируются последовательно. Поэтому, кажется, можно сказать: объективности, изначально построенные во временных процессах, конституируемые член за членом или фаза за фазой (как корреляты единых актов, непрерывно и сложно связанных), могут быть схвачены в ретроспективном взгляде, как если бы они были объектами, завершёнными в одной временной точке. Но тогда эта данность определённо отсылает назад к другой, "изначальной" данности.

Смотрение-на или оглядывание-назад на ретенционно данное – и сама ретенция – затем исполняется в собственном вос-представлении: данное как только что бывшее показывает себя идентичным вспоминаемому.

Дальнейшие различия между первичной и вторичной памятью проявятся, если мы соотнесём их с восприятием.

§ 16. Восприятие как презентация в отличие от ретенции и репродукции.

Здесь, конечно, требуется дальнейшее разъяснение употребления слова «восприятие». В случае «восприятия мелодии» мы отличаем сейчас звучащий тон, называя его «воспринимаемым», от уже прошедших тонов, называя их «не воспринимаемыми». С другой стороны, мы называем всю мелодию воспринятой, даже если непосредственно дан лишь текущий момент. Мы поступаем так, потому что протяжённость мелодии дана не только точечно в протяжённости акта восприятия, но и благодаря единству ретенционального сознания, которое «удерживает» в сознании сами прошедшие тоны и последовательно осуществляет единство сознания, относящегося к единому временному объекту – мелодии. Объективность, такая как мелодия, не может быть «воспринята» или исходно дана иначе, чем в такой форме. Конституированный акт, состоящий из сознания «теперь» и ретенционального сознания, является адекватным восприятием временного объекта. Этот объект должен включать временные различия, и они конституируются именно в таких актах – в первоначальном сознании, ретенции и протенции.

Если интенциональный акт направлен на мелодию как целое, то мы имеем дело исключительно с восприятием. Но если он направлен на отдельный тон или такт самих по себе, то восприятие сохраняется лишь до тех пор, пока воспринимается то, что имеется в виду, и превращается в чистую ретенцию, как только этот элемент становится прошлым. Для объективности такт тогда уже не является «настоящим», но «прошлым». Однако вся мелодия остаётся настоящей, пока она ещё звучит, пока тоны, принадлежащие ей и схватываемые в единстве аппрегензии, ещё звучат. Она становится прошлой только после того, как исчезает последний тон.

Учитывая наши предыдущие разъяснения, мы должны сказать, что эта относительность распространяется и на отдельные тоны. Каждый тон конституируется в непрерывности тональных данных, и в каждый момент только одна точечная фаза дана как «теперь», тогда как остальные присоединены как ретенциональный «хвост». Но мы можем утверждать: временной объект воспринимается (или импрессионально интендируется) до тех пор, пока он продолжает генерироваться в непрерывно возникающих новых первоначальных впечатлениях.

Таким образом, мы охарактеризовали само прошлое как воспринимаемое. Разве мы не воспринимаем уходящее, разве в описанных случаях мы не осознаём непосредственно «только что бывшее», «только что прошедшее» в его самоданности, в модусе само-данности? Очевидно, что здесь значение «восприятия» не совпадает с предыдущим. Требуются дальнейшие различения.

Если при схватывании временного объекта мы различаем перцептивное и мнемическое (ретенциональное) сознание, то противоположности «восприятие – первичная память» соответствует на стороне объекта противоположность «теперь-настоящее» и «прошлое». Временные объекты – и это относится к их сущности – распространяют своё содержание на временную протяжённость, и такие объекты могут конституироваться только в актах, которые сами конституируют временные различия. Однако акты, конституирующие время, по сути своей суть акты, конституирующие настоящее и прошлое; они обладают характером тех «восприятий временных объектов», чью замечательную аппрегензионную структуру мы подробно описали.

Теперь, если мы соотнесём употребление слова «восприятие» с различиями данности, в которых временные объекты себя презентируют, противоположностью восприятию окажутся первичная память и первичное ожидание (ретенция и протенция), причём восприятие и не-восприятие непрерывно переходят друг в друга. В сознании, принадлежащем непосредственному интуитивному схватыванию временного объекта – например, мелодии – воспринимается такт, тон или часть тона, звучащая сейчас, а то, что интуитируется как прошлое в данный момент, не воспринимается. Аппрегензии здесь непрерывно сливаются друг с другом; они завершаются аппрегензией, конституирующей «теперь», но это лишь идеальный предел. Есть континуум, восходящий к идеальному пределу, подобно тому как континуум оттенков красного сходится к идеально чистому красному. Однако в нашем случае нет отдельных аппрегензий, соответствующих отдельным оттенкам красного, которые могли бы быть даны сами по себе; вместо этого у нас всегда есть – и, по сущности дела, может быть только – континуум аппрегензий, вернее, единый непрерывно модифицируемый континуум.

Таким образом, восприятие здесь – это акт-характеристика, объединяющая непрерывность акт-характеристик и отличающаяся обладанием этого идеального предела. Подобная непрерывность без этого предела есть чистая память. В идеальном смысле восприятие (импрессия) – это фаза сознания, конституирующая чистое «теперь», а память – любая другая фаза континуума. Однако «теперь» – это лишь идеальный предел, нечто абстрактное, что не может существовать само по себе. Более того, даже это идеальное «теперь» не является чем-то радикально отличным от «не-теперь», но непрерывно с ним опосредовано. И этому соответствует непрерывный переход восприятия в первичную память.

§ 17. Восприятие как акт, дающий нечто самоё себя, в противоположность репродукции.

Помимо противопоставления восприятия (или давания самого настоящего) и первичной памяти, коррелятом которой является данное прошлое, существует и другое противопоставление – между восприятием и воспоминанием (или вторичной памятью). В воспоминании нам «является» «теперь», но в совершенно ином смысле, чем в восприятии. Это «теперь» не «воспринимается» – то есть не даётся самоё себя – но репрезентируется. Оно представляет «теперь», которое не дано. Точно так же и течение мелодии в воспоминании представляет «только что прошедшее», но не даёт его. Даже в чистой фантазии каждый индивид каким-то образом протяжён во времени, имея своё «теперь», «до» и «после»; но «теперь», «до» и «после» лишь воображаются, как и весь объект.

Здесь, следовательно, встаёт вопрос о совершенно ином понятии восприятия. Восприятие в данном случае – это акт, который ставит нечто перед нашими глазами как самоё себя, акт, исходно конституирующий объект. Его противоположность – репрезентация, понимаемая как акт, который не ставит сам объект перед глазами, а лишь представляет его; который, так сказать, даёт его перед глазами в образе, хотя и не в точности в манере подлинного сознания-образа. Здесь мы вообще ничего не говорим о непрерывном опосредовании восприятия его противоположностью.

До этого момента сознание прошлого – то есть первичное сознание прошлого – не называлось восприятием, потому что восприятие понималось как акт, исходно конституирующий «теперь». Но сознание прошлого не конституирует «теперь»; оно конституирует «только что прошедшее», нечто, интуитивно предшествующее «теперь». Однако если мы назовём восприятием акт, в котором лежит весь «исток», акт, который конституирует исходно, то первичная память и есть восприятие. Ибо только в первичной памяти мы видим прошлое, только в ней прошлое конституируется – и конституируется презентативно, а не репрезентативно. «Только что прошедшее», «до» в противоположность «теперь», может быть непосредственно увидено лишь в первичной памяти; её сущность – давать это новое и исходное прошлое в первичной, непосредственной интуиции, подобно тому как сущность восприятия «теперь» – давать «теперь» непосредственно.

С другой стороны, воспоминание, как и фантазия, предлагает нам лишь репрезентацию; воспоминание – это, так сказать, то же самое сознание, что и акт, направленный на «теперь», и акт, направленный на прошлое, акты, создающие время, – то же самое, но всё же модифицированное. Воображаемое «теперь» представляет «теперь», но не даёт его самого; воображаемые «до» и «после» лишь представляют «до» и «после», и так далее.

§ 18. Значение воспоминания для конституирования сознания длительности и последовательности.

Конституирующее значение первичной и вторичной памяти предстаёт несколько иным, если вместо данности длящихся объективностей мы рассмотрим данность самой длительности и последовательности.

Предположим, что А возникает как первоначальное впечатление и длится некоторое время, и что вместе с ретенцией А на определённой стадии развития появляется В, конституируясь как длящееся В. На протяжении всего этого процесса сознание остаётся сознанием того же самого А, «уходящего в прошлое»; того же самого А в потоке этих модусов данности; и того же самого А в отношении его формы бытия – «длительности», которая принадлежит содержанию его бытия, и в отношении всех точек этой длительности. То же самое справедливо для В и для интервала между двумя длительностями или их временными точками.

Но здесь появляется нечто новое: В следует за А; дана последовательность двух длящихся данных с определённой временной формой, протяжённостью времени, охватывающей эту последовательность. Сознание последовательности – это сознание, которое исходно даёт свой объект: это «восприятие» данной последовательности.

Теперь рассмотрим репродуктивную модификацию этого восприятия – а именно, воспоминание. Я «повторяю» сознание этой последовательности; я представляю её себе мнемически. Я «могу» это делать и делаю это «сколько угодно раз». Априори репрезентация переживания лежит в сфере моей «свободы». («Я могу» здесь – практическое «я могу», а не «простая идея».)

Как же выглядит репрезентация пережитой последовательности, и что относится к её сущности? Сначала можно сказать: я представляю себе сначала А, затем В; если изначально у меня было А-В, то теперь (если индекс обозначает память) у меня А'-В'. Но это неадекватно, ибо это означало бы, что теперь у меня есть, в сознании последовательности этих воспоминаний, воспоминание А' и «после» воспоминание В'. Но тогда у меня было бы «восприятие» последовательности этих воспоминаний, а не мнемическое сознание последовательности.

Поэтому я должен представить ситуацию как (А-В)'. Это сознание действительно включает А', В', но также и «-». Последовательность, конечно, не является третьим элементом, как если бы запись знаков друг за другом означала саму последовательность. Тем не менее, я могу записать закон:

(А-В)' = А' – В',

в том смысле, что присутствует сознание воспоминания об А и В, но также и модифицированное сознание «В следует за А».

Если мы спросим о сознании, которое исходно даёт последовательность длящихся объективностей – а именно, последовательность самих длительностей – то обнаружим, что оно необходимо требует ретенции и воспоминания. Ретенция конституирует живой горизонт «теперь»; в ней у меня есть сознание «только что прошедшего». Но то, что исходно конституируется здесь – например, в удержании только что услышанного тона – это лишь «отодвигание» фазы «теперь» или, в случае полностью конституированной длительности, самой этой длительности, которая в этой завершённости уже не конституируется и не воспринимается.

Однако я могу осуществить репродукцию в «совпадении» с этим «результатом», который отодвигается назад. Тогда прошлое длительности даётся мне, даётся именно как «повторная данность» длительности как таковой. И мы должны отметить: лишь прошлые длительности я могу исходно интуировать в актах, повторяющих свои объекты – лишь прошлые длительности я могу актуально интуировать, идентифицировать и иметь объективно как идентичный объект многих актов. Я могу заново пережить настоящее, но оно не может быть дано вновь.

Если я возвращаюсь к одной и той же последовательности, как могу делать в любое время, и идентифицирую её как тот же самый временной объект, я создаю последовательность вспоминающих переживаний в единстве накладывающегося сознания последовательности.

Вопрос: как выглядит этот процесс идентификации? Прежде всего, последовательность – это последовательность переживаний: первое – исходное конституирование последовательности А-В; второе – воспоминание об этой последовательности; затем то же самое снова и так далее. Вся последовательность исходно дана как присутствие. Я могу снова иметь воспоминание об этой последовательности, и могу снова иметь воспоминание о таком воспоминании, и так до бесконечности. По эйдетическому закону, каждое воспоминание повторяемо не только в том смысле, что возможно неограниченное число уровней, но и в том, что это сфера «я могу». Каждый уровень по сущности есть акт свободы (что не исключает препятствий).

Как выглядит первое воспоминание этой последовательности?

[(А – В) – (А – В)']'

Тогда, в соответствии с предыдущим законом, я могу вывести, что в эту формулу входят (А-В)' и [(А-В)]’, следовательно, в неё входит воспоминание второго уровня – а именно, в последовательности; и, естественно, также воспоминание о последовательности (-'). Если я повторю это снова, у меня будут ещё более высокие модификации воспоминания и, вместе с ними, сознание того, что я несколько раз и последовательно осуществил репрезентацию, повторяющую свой объект. Это вполне обычное явление.

Я дважды стучу по столу. Я представляю себе последовательность; затем замечаю, что сначала у меня была последовательность, данная перцептивно, а затем я её вспомнил; затем замечаю, что я только что осуществил именно это наблюдение – а именно, как третий член ряда, который я могу повторять себе, и так далее. Всё это вполне обычно, особенно в феноменологическом методе работы.

В последовательности объектов, совершенно схожих (идентичных по содержанию) и данных только в последовательности, а не как сосуществующие, мы имеем своеобразное совпадение в единстве одного сознания: последовательное совпадение. Естественно, мы говорим условно, ибо объекты действительно отделены друг от друга, интендированы как образующие последовательность и разделены временной протяжённостью.

И всё же: если в последовательности даны несхожие объекты со схожими выдающимися моментами, то, так сказать, «линии схожести» проходят от одного к другому, а в случае сходства – линии сходства. Здесь есть взаимосвязь, которая не конституируется в акте созерцания, соотносящего то, что оно созерцает; есть взаимосвязь, предшествующая всякому «сравнению» и всякому «мышлению» как предпосылка интуиций схожести и различия. Только схожее действительно «сравнимо»; а «различие» предполагает «совпадение» – то есть реальное объединение схожих вещей, связанных в переходе (от одной к другой!) (или в их сосуществовании).

§ 19. Различие между удержанием и воспроизведением (первичная и вторичная память, или фантазия).

На этом месте наша позиция относительно теории Брентано, согласно которой происхождение аппрегензии времени лежит в области фантазии, окончательно определена. Фантазия – это сознание, характеризующееся как ре-презентация (воспроизведение). Безусловно, существует репрезентированное время, но оно необходимо отсылает к изначально данному времени, времени не фантазированному, а презентированному. Репрезентация противоположна акту, дающему нечто изначально; из неё не может «возникнуть» никакая презентация [Vorstellung]. То есть фантазия – это не сознание, которое может представить как данное ту или иную объективность или её существенный и возможный признак. Не давать сам объект – сама сущность фантазии. Даже понятие фантазии не возникает из фантазии. Ведь если мы хотим, чтобы нам было изначально дано, что такое фантазия, мы, конечно, должны создавать фантазии; но это само по себе ещё не означает, что нам дано, что такое фантазия. Мы должны, разумеется, созерцать фантазирование, воспринимать его: восприятие фантазии – это сознание, которое изначально даёт объект для формирования понятия фантазии. В этом восприятии мы видим, что такое фантазия; мы схватываем её в сознании данности самой вещи.

Внимательное сравнение переживаний с обеих сторон показывает, что между репрезентирующей памятью и первичной памятью, расширяющей теперь-сознание, существует сильное феноменологическое различие. Допустим, мы слышим два или три тона и во временном расширении акта имеем сознание только что услышанного тона. Очевидно, это сознание по сути одинаково, независимо от того, воспринимается ли элемент тональной структуры, образующей единство временного объекта, как теперь или же это уже не происходит, и образовавшаяся форма остаётся интендированной только в удержании. Теперь предположим, что пока непрерывная интенция, направленная на только что услышанный тон или тональный процесс, жива, мы воспроизводим его снова. Я репрезентирую себе такт, который только что слышал и на который моё внимание ещё направлено, внутренне воспроизводя его ещё раз. Различие бросается в глаза. В репрезентации у нас снова есть тон или тональное образование со всем его временным расширением. Репрезентирующий акт протяжён во времени точно так же, как был протяжён прежний перцептивный акт. Он воспроизводит его; он заставляет такт развёртываться тонально, фаза за фазой, интервал за интервалом. При этом он также воспроизводит фазу первичной памяти, которую мы выбрали для сравнения. Тем не менее, репрезентирующий акт – не простое повторение; и различие, очевидно, состоит не только в том, что в одном случае у нас есть простое воспроизведение, а в другом – воспроизведение воспроизведения. Напротив, мы находим радикальные различия в содержании. Они проявляются, когда мы спрашиваем, в чём состоит разница между звучанием тона в репрезентации и остаточным сознанием звучания, которое мы также ещё удерживаем в фантазии. Воспроизведённый тон во время «звучания» – это воспроизведение звучания. Сознание, остающееся после воспроизведённого звучания, уже не является воспроизведением звучания, а воспроизведением звучания, которое только что было и ещё слышится, и оно представляется совершенно иначе, чем представляется звучание. Фантазмы, представляющие тоны, очевидно, не остаются в сознании, как если бы каждый тон продолжался в репрезентации как данность, сохраняющая свою идентичность. Иначе интуитивное представление времени, представление временного объекта в репрезентации, конечно, не могло бы возникнуть. Воспроизведённый тон проходит. Его фантазм не остаётся там как идентично тот же самый, непрерывно подвергаясь своей аппрегензии; вместо этого он модифицируется изначальным образом и служит основой для репрезентирующего сознания длительности, изменения, последовательности и т. д.

Модификация сознания, превращающая изначальное теперь в воспроизведённое теперь, – это нечто совершенно иное, чем модификация, превращающая теперь, будь то изначальное или воспроизведённое, в прошлое. Последняя модификация имеет характер непрерывного оттенения; подобно тому, как теперь непрерывно оттеняется в прошлое и более отдалённое прошлое, так же и интуитивное временное сознание непрерывно оттеняется. С другой стороны, мы никогда не говорим о непрерывном переходе восприятия в фантазию, впечатления в воспроизведение. Последнее – это различие между дискретными вещами. Следовательно, мы должны сказать: то, что мы называем изначальным сознанием, впечатлением или даже восприятием, – это акт, который непрерывно оттеняется. Каждая конкретная перцепция подразумевает целый континуум таких оттенений. Но воспроизведение, фантазийное сознание, также требует точно таких же оттенений, только репродуктивно модифицированных. Существенно для обоих этих переживаний, что они должны быть расширены таким образом, что точечная фаза никогда не может существовать сама по себе.

Естественно, это оттенение данного, будь оно дано изначально или репродуктивно, касается (как мы уже видели) аппрегензионных содержаний. Восприятие основывается на ощущении. Ощущение, которое функционирует презентативно для объекта, образует непрерывный континуум; и фантазм точно так же образует континуум для репрезентации фантазийного объекта. Тот, кто предполагает существенное различие между ощущениями и фантазмами, конечно, не может утверждать, что аппрегензионные содержания для только что прошедших фаз времени – это фантазмы; ведь эти содержания непрерывно переходят в аппрегензионные содержания, принадлежащие теперь-моменту.

§ 20. «Свобода» воспроизведения.

Между изначальным и воспроизведённым течением, принадлежащим «процессу отступания назад во времени», возникают примечательные различия. Изначальное появление и утекание модусов течения в появлении – это нечто фиксированное, нечто, о чём мы сознаём через «аффекцию», на что мы можем только смотреть (если нам удаётся достичь спонтанности взгляда). Репрезентирование, напротив, – это нечто свободное, свободное протекание: мы можем осуществлять репрезентацию «быстрее» или «медленнее», более отчётливо и явно или более смутно, единым мгновенным актом или в артикулированных шагах и т. д. Более того, сама репрезентация – это событие, принадлежащее внутреннему сознанию, и как таковое она имеет своё актуальное теперь, свои модусы течения и т. д. И в том же самом протяжении имманентного времени, в котором репрезентация актуально происходит, мы можем «в свободе» разместить бо́льшие или меньшие части репрезентированного события вместе с его модусами течения и, следовательно, пробежать его быстрее или медленнее. Когда мы делаем это, относительные модусы течения репрезентированных точек временного протяжения остаются неизменными (при условии, что идентифицирующее совпадение происходит непрерывно). Я постоянно репрезентирую одно и то же – всегда ту же самую непрерывность модусов течения временного протяжения, всегда само временное протяжение в его способе явления [im Wie]. Но если я таким образом снова и снова возвращаюсь к той же начальной точке и той же последовательности временных точек, эта начальная точка тем не менее непрерывно отступает всё дальше и дальше назад во времени.

§ 21. Уровни ясности, относящиеся к воспроизведению.

Более того, репрезентированное предстаёт передо мной в более или менее ясной форме, и различные модусы этой неясности касаются всего репрезентированного объекта и его модусов сознания. В случае изначальной данности временного объекта мы также обнаружили, что объект сначала появляется ясно и живо, а затем с уменьшающейся ясностью переходит в пустоту. Эти модификации принадлежат течению. Но хотя те же самые модификации, безусловно, происходят в репрезентации течения, там нас ожидают и другие «неясности». А именно, «ясное» (в первом смысле) уже предстаёт передо мной как бы увиденным сквозь вуаль, неясно – и, более того, более или менее неясно и т. д. Поэтому мы не должны смешивать один вид неясности с другим. Специфические модусы яркости и неяркости репрезентации, её ясности и неясности, не принадлежат к репрезентированному или принадлежат к нему только благодаря специфическому способу, которым конкретная репрезентация интендирует свой объект; они принадлежат к актуальному переживанию репрезентирования.

§ 22. Эвиденция воспроизведения.

Также существует примечательное различие относительно эвиденции первичной и вторичной памяти. То, что я сознаю ретенционно, абсолютно достоверно, как мы видели. А как насчёт более отдалённого прошлого? Если я вспоминаю что-то, пережитое вчера, то я воспроизвожу вчерашнее событие, возможно, следуя всем шагам его последовательности. Я сознаю последовательность, пока делаю это: сначала воспроизводится один шаг, затем, следуя определённому порядку, второй и так далее. Но помимо этой последовательности, которая, очевидно, принадлежит воспроизведению, поскольку оно является потоком переживания, воспроизведение приводит к презентации прошлого временного потока. И действительно возможно не только то, что отдельные шаги мнемически присутствующего события отклоняются от шагов прошлого события (шаги, принадлежащие последнему, не следовали так, как они теперь репрезентируются), но и то, что актуальный порядок последовательности был иным, чем тот, который мнемический порядок теперь считает бывшим. Поэтому здесь возможны ошибки; а именно, ошибки, которые происходят от воспроизведения как воспроизведения и не должны смешиваться с ошибками, которым также подвержено восприятие временных объектов (то есть трансцендентных объектов). Что это так и в каком смысле это так, уже упоминалось: если я изначально сознаю временную последовательность, нет сомнения, что временная последовательность имела место и имеет место. Но это не означает, что событие – объективное событие – действительно происходит в том смысле, в каком я его аппрегендирую. Отдельные аппрегензии могут быть ложными; то есть они могут быть аппрегензиями, которым не соответствует никакая реальность. И тогда, если объективная интенция, направленная на аппрегендированное, сохраняется (относительно его конституирующего содержания и его отношения к другим объектам), когда оно отодвигается назад во времени, ошибка проникает во всю временную аппрегензию появляющегося процесса. Но если мы ограничимся последовательностью презентирующих «содержаний» или даже последовательностью «явлений», остаётся в силе несомненная истина: процесс стал данным, и эта последовательность явлений произошла, даже если последовательность событий, которые мне в них являлись, возможно, не произошла.

Теперь вопрос в том, может ли эта эвиденция, относящаяся к временному сознанию, сохраняться в воспроизведении. Это возможно только через совпадение репродуктивного потока с ретенционным потоком. Если у меня есть последовательность двух тонов c, d, то, пока свежая память сохраняется, я могу повторить эту последовательность, даже адекватно повторить её в определённых отношениях. Я повторяю c, d внутренне, с сознанием, что c произошёл первым, а затем d. И пока эта повторённая последовательность «ещё жива», я могу действовать таким же образом снова и так далее. Конечно, таким образом я могу выйти за пределы изначального поля эвиденции. Мы также видим здесь, как воспоминания находят своё исполнение. Если я повторяю c, d, эта репродуктивная репрезентация последовательности находит своё исполнение в ещё живой предыдущей последовательности.

§ 23. Совпадение воспроизведённого теперь с прошлым. Различие между фантазией и воспоминанием.

После того как мы разграничили репродуктивное сознание прошлого от изначального, возникает дальнейшая проблема. Когда я воспроизвожу услышанную мелодию, феноменальное теперь воспоминания репрезентирует прошлое: в фантазии, в воспоминании теперь звучит тон. Этот тон репродуцирует, скажем, первый тон мелодии, которая является прошлой мелодией. Сознание прошлого, данное вместе со вторым тоном, репрезентирует «только что прошлое», которое ранее было дано изначально, следовательно, прошлое «только что прошлое». Как же воспроизведённое теперь оказывается репрезентацией прошлого? Ведь воспроизведённое теперь непосредственно репрезентирует именно теперь. Как возникает отсылка к чему-то прошлому, что может быть дано изначально только в форме «только что прошлого»?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо заняться различием, на которое мы до сих пор лишь намекали, – а именно, различием между простой фантазией временно протяжённого объекта и воспоминанием. В простой фантазии не дано полагания воспроизведённого теперь и совпадения этого теперь с прошлым теперь. Воспоминание же полагает воспроизведённое и в этом полагании даёт ему позицию по отношению к актуально настоящему теперь и сфере изначального временного поля, к которому само воспоминание принадлежит. Только в изначальном временном сознании может быть установлено отношение между воспроизведённым теперь и прошлым. Репрезентационный поток – это поток фаз переживания, структурированный точно так же, как структурирован любой время-конституирующий поток, и поэтому сам являющийся время-конституирующим потоком. Здесь обнаруживаются все оттенки и модификации, конституирующие временную форму; и подобно тому, как имманентный тон конституируется в потоке тональных фаз, так единство репрезентации тона конституируется в потоке фаз репрезентации тона. Совершенно универсально, что в феноменологической рефлексии мы возвращаемся от всего, что в самом широком смысле является, представляется, мыслится и т. д., к потоку конституирующих фаз, подвергающихся имманентной объективации: а именно, объективации [превращающей их] в перцептивные явления (внешние восприятия), воспоминания, ожидания, желания и т. д. как единства, принадлежащие внутреннему сознанию. Таким образом, репрезентации всех видов, как потоки переживания, обладающие универсальной время-конституирующей формацией, также конституируют имманентный объект: «длящийся процесс репрезентации, протекающий так-то и так-то».

Но, с другой стороны, репрезентации обладают своеобразным свойством, что в самих себе и во всех своих фазах переживания они являются репрезентациями… в другом смысле, что у них есть второй и иной вид интенциональности, свойственный только им и не всем переживаниям. Теперь эта новая интенциональность имеет особенность, что по форме она является «отражением» [Gegenbild] интенциональности, конституирующей время; и так как она воспроизводит в каждом из своих элементов момент презентационного потока, а в своих элементах, взятых как целое, – целый презентационный поток, она производит репродуктивное сознание репрезентированного имманентного объекта. Таким образом, она конституирует нечто двойственное: во-первых, через свою форму как потока переживания она конституирует репрезентацию как имманентное единство; затем, поскольку моменты переживания, принадлежащие этому потоку, являются репродуктивными модификациями моментов, принадлежащих параллельному потоку (который в обычном случае состоит из нерепродуктивных моментов), и поскольку эти репродуктивные модификации включают интенциональность, поток соединяется в конституирующее целое, в котором я сознаю интенциональное единство: единство воспоминаемого.

§ 24. Протенции в воспоминании.

Чтобы понять включение этой конституированной единственности опыта – «памяти» – в единый поток опыта, необходимо учесть следующее: каждое воспоминание содержит интенции ожидания, чье осуществление ведет к настоящему. Каждый процесс, изначально конституирующий свой объект, одушевлен протенциями, которые пустотно конституируют грядущее как грядущее, схватывают его и приводят к осуществлению. Однако процесс воспоминания не просто обновляет эти протенции в памяти. Они присутствуют не только в процессе схватывания грядущего – они уже схватили его. Они осуществились, и мы осознаем это в воспоминании. Осуществление в воспоминательном сознании есть повторное осуществление (именно в модификации, принадлежащей полаганию памяти).

И если изначальная протенция, принадлежащая восприятию события, была неопределенной и оставляла открытой возможность того, что вещи будут иными или их вовсе не будет, то в воспоминании мы имеем заранее установленное ожидание, которое не оставляет все это открытым – за исключением формы «незавершенного» воспоминания, обладающего иной структурой, нежели неопределенная изначальная протенция. И тем не менее, это также включено в воспоминание. Таким образом, здесь уже возникают трудности интенционального анализа – сначала для события, рассматриваемого отдельно, а затем, по-новому, для ожиданий, касающихся последовательности событий вплоть до настоящего: воспоминание – не ожидание, но у него есть горизонт, направленный в будущее, а именно – в будущее воспоминаемого; и этот горизонт фиксирован. По мере продвижения воспоминательного процесса этот горизонт раскрывается все новыми способами, становясь богаче и живее. И в этом процессе горизонт наполняется все новыми воспоминаемыми событиями. Те, что прежде лишь предуказывались, теперь квази-присутствуют – квази в модусе актуализирующего настоящего.

§ 25. Двойная интенциональность воспоминания.

Если в связи с временным объектом мы отличаем содержание с его длительностью – которое может занимать разное место в контексте «того самого» времени – от его временной позиции, то в репродукции длящегося бытия мы имеем, помимо репродукции наполненной длительности, также интенции, касающиеся его позиции – и они необходимы. Длительность не может быть даже представлена, или, точнее, даже положена, без того, чтобы она не была положена во временном контексте, без присутствия интенций, направленных на временной контекст. Более того, необходимо, чтобы эти интенции имели форму либо интенций, направленных в прошлое, либо интенций, направленных в будущее.

Двойственности интенций – направленных на наполненную длительность и на место этой длительности во времени – соответствует двойное осуществление. Весь комплекс интенций, составляющий явление прошлого длящегося объекта, имеет свое возможное осуществление в системе явлений, принадлежащих тому же самому длящемуся объекту. Интенции, направленные на временной контекст, осуществляются посредством продуцирования наполненных связей вплоть до актуального настоящего.

Следовательно, в каждом повторном представлении мы должны различать между репродукцией сознания, в котором прошлый длящийся объект был дан (то есть был воспринят или каким-то образом изначально конституирован), и тем, что присоединяется к этой репродукции как конституирующее сознание «прошлого», «настоящего» (одновременного с актуальным теперь) или «будущего».

Является ли последнее также репродукцией? Этот вопрос может легко ввести нас в заблуждение. Естественно, воспроизводится целое – не только тогда-настоящее сознания с его потоком, но «имплицитно» весь поток сознания вплоть до живого настоящего. Это означает – и это фундаментальная часть априорной феноменологической генетики – что память течет непрерывно, поскольку жизнь сознания течет непрерывно и не просто складывается звено за звеном в цепь. Напротив, все новое воздействует на старое; направленная вперед интенция, принадлежащая старому, таким образом осуществляется и определяется, что придает репродукции определенную окраску. Здесь проявляется ретроактивный эффект, необходимый и априорный. Новое вновь указывает на новое, которое, появляясь, определяется и модифицирует репродуктивные возможности для старого, и так далее. Более того, ретроактивная сила простирается назад по цепи, поскольку репродуцированное прошлое несет характер прошлого и неопределенную интенцию, направленную на определенное местоположение во времени относительно теперь.

Таким образом, это не так, будто мы имеем простую цепь «ассоциированных» интенций, где одна вызывает в памяти другую, а та – следующую (в потоке); скорее, мы имеем одну интенцию, которая сама по себе является интенцией, направленной на ряд возможных осуществлений.

Но это неинтуитивная, «пустая» интенция. Ее объект – это объективный ряд событий во времени, и этот ряд есть смутное окружение того, что актуально воспоминается. Не является ли это универсальной характеристикой «окружения»: единая интенция, относящаяся к множеству взаимосвязанных объективностей и находящая свое осуществление в постепенной, отдельной и многообразной данности этих объективностей? Это также имеет место с пространственным фоном. И таким образом, каждая вещь в восприятии имеет свою обратную сторону как фон (ибо речь идет не о фоне внимания, а о апперцепции). Компонент «непрезентативного восприятия», который принадлежит каждому трансцендентному восприятию как существенная часть, есть «сложная» интенция, которая может осуществляться в связях определенного рода, в связях данных. Передний план – ничто без фона. Являющаяся сторона – ничто без неявляющейся.

То же самое в единстве временного сознания: репродуцированная длительность – это передний план; интенции, направленные на включение [длительности во время], делают осознаваемым фон, временной фон. И это определенным образом продолжается в конституции темпоральности самого длящегося объекта с его теперь, до и после. У нас есть аналогии: для пространственной вещи – ее включение в окружающее пространство и пространственный мир; с другой стороны, сама пространственная вещь с ее передним планом и фоном. Для временной вещи: ее включение во временную форму и временной мир; с другой стороны, сама временная вещь и ее изменяющаяся ориентация относительно живого теперь.

§ 26. Различия между памятью и ожиданием.

Мы также должны исследовать, стоят ли память и ожидание на одном уровне. Интуитивная память предлагает мне живую репродукцию длящейся событийности, и только интенции, указывающие назад на то, что предшествовало событию, и вперед – вплоть до живого теперь, остаются неинтуитивными.

В интуитивном представлении будущего события я теперь интуитивно имею репродуктивный «образ» события, которое репродуктивно разворачивается. К этому образу прикреплены неопределенные интенции, направленные в будущее и в прошлое, то есть интенции, которые с самого начала события касаются его временного окружения, завершающегося в живом теперь. В этом отношении интуиция, принадлежащая ожиданию, есть перевернутая интуиция памяти, ибо в случае памяти интенции, направленные на теперь, не «предшествуют» событию, а следуют за ним. Как пустые интенции, направленные на окружение, они лежат «в противоположном направлении».

Теперь что касается способа, которым дано само событие. Существует ли принципиальная разница в том, что в памяти содержание события определено? Но память также может быть интуитивной и при этом не очень определенной, поскольку многие ее интуитивные компоненты вовсе не имеют характера актуальной памяти. В случае «совершенной» памяти, конечно, все вплоть до мельчайших деталей было бы ясным и характеризовалось бы как память. Но идеально это также возможно в случае ожидания. В целом ожидание оставляет многое открытым, и эта открытость вновь является характеристикой рассматриваемых компонентов. Однако в принципе conceivable (представимо) пророческое сознание (сознание, выдающее себя за пророческое) – то есть сознание, для которого каждая характеристика, принадлежащая ожиданию грядущего, находится в поле зрения: как, например, когда у нас есть точно определенный план и, интуитивно представляя запланированное, мы принимаем его, так сказать, целиком как будущую реальность. Тем не менее, в интуитивном предвосхищении будущего также будет много незначительного, что заполняет конкретный образ, но во многих отношениях может существовать иначе, чем предлагает образ: изначально оно характеризуется как открытое.

Но существуют принципиальные различия в способе осуществления. Интенции, направленные в прошлое, необходимо осуществляются путем выявления контекстов, принадлежащих интуитивным репродукциям. Репродукция прошлого события с точки зрения его валидности (во внутреннем сознании) допускает завершение и подтверждение своих мнемических неопределенностей только путем превращения в репродукцию, в которой каждый компонент характеризуется как репродуктивный. Здесь речь идет о таких вопросах, как: Действительно ли я видел это? Действительно ли я воспринимал это? Действительно ли у меня было это явление с именно таким содержанием? В то же время все это должно быть включено в связь подобных интуиций, простирающихся вплоть до теперь.

Другой вопрос, конечно, следующий: Было ли являющееся реальным?

Ожидание, с другой стороны, находит свое осуществление в восприятии. Существенно для ожидаемого, что оно есть нечто, что будет воспринято. Более того, очевидно, что когда ожидаемое происходит, то есть становится настоящим, само состояние ожидания завершается; если будущее стало настоящим, то настоящее стало относительно прошлым. Это также относится к интенциям, направленным на окружение. Они также осуществляются через актуальность импрессионального переживания.

Несмотря на эти различия, интуиция, принадлежащая ожиданию, является столь же оригинальной и уникальной, как и интуиция прошлого.

§ 27. Память о настоящем.

В сфере интуиции внешнего времени и внешней объективности необходимо учитывать еще один тип непосредственной репродуктивной интуиции временных объектов (разумеется, все наши объяснения ограничивались непосредственной интуицией временных объектов, оставляя в стороне опосредованные, или неинтуитивные, ожидания и воспоминания).

На основе прежних восприятий, описаний или иным образом я могу представить себе нечто существующее сейчас, не имея его перед собой «в оригинале». В первом случае у меня действительно есть воспоминание, но я наделяю remembered (вспоминаемое) длительностью вплоть до актуального теперь – без внутренне запомненных «явлений» для этой длительности. «Образ памяти» служит мне, но я не полагаю вспоминаемое как вспоминаемое; я не помещаю объект внутренней памяти в присущую ему длительность. Мы полагаем длящееся так, как оно предстает в этом явлении, полагаем являющееся теперь и каждое новое теперь и так далее – но не полагаем его как «прошедшее».

Мы знаем, что «прошедшее» в случае памяти не означает, будто в акте воспоминания мы создаем образ того, что существовало ранее, или конструируем нечто подобное. Напротив, мы просто полагаем являющееся, интуируемое – то, что, в соответствии со своей временностью, может быть интуировано лишь во временных модусах. А тому, что таким образом является, мы придаем – в модусе памяти, через интенцию, направленную на окружение явления – позицию относительно актуального теперь.

Точно так же в случае репрезентации существующего-но-отсутствующего мы должны спросить об интенциях, направленных на окружение интуиции. Здесь, естественно, эти интенции совершенно иного рода: они не связаны с актуальным теперь через непрерывный ряд внутренних явлений, которые были бы целиком полагаемы.

Конечно, эта репродуктивная явленность не лишена контекста. Предполагается, что там является нечто длящееся, что было и есть сейчас, и будет. Таким образом, я «могу» так или иначе пойти и увидеть эту вещь, еще застать ее; затем вернуться и в повторяющихся «возможных» рядах явлений воспроизвести интуицию. И если бы я отправился некоторое время назад и пришел туда (а это предписанная возможность, которой соответствуют возможные ряды явлений), то сейчас я имел бы эту интуицию как перцептивную, и так далее.

Таким образом, репродуктивно являющееся не характеризуется как внутренне-импрессионально бывшее, а являющееся – как воспринятое в своей временной длительности. Но здесь тоже существует отношение к hic et nunc (здесь и сейчас), и явление несет определенный полагающий характер: оно принадлежит к определенной связи явлений (причем явлений, которые были бы «полагающими», позиционными на всем протяжении). И по отношению к последним оно обладает мотивирующим характером: интенции, направленные на окружение, всегда образуют ореол интенций для самих «возможных» явлений.

То же самое относится к интуиции длящегося бытия, которое я сейчас воспринимаю, полагаю как существовавшее ранее – без того, чтобы я воспринимал его ранее или теперь вспоминал, – и полагаю как нечто, что будет существовать в будущем.

§ 28. Сохранение объективной интенции в ретенционной модификации.

Нередко случается, что пока ретенция только что прошедшего еще жива, возникает репродуктивный образ этого: но, естественно, образ вещи так, как она была дана в точке теперь. Мы как бы повторяем только что пережитое. Эта внутренняя регенерация в репрезентации соотносит репродуктивное теперь с теперь, еще живым в свежей памяти, и здесь происходит сознание тождества, выявляющее идентичность одного и другого.

(Этот феномен также показывает, что, помимо интуитивной части, сфере первичной памяти принадлежит пустая часть, простирающаяся гораздо дальше. Пока мы еще удерживаем нечто прошлое в свежей – хотя и пустой – памяти, одновременно может возникнуть «образ» этого.)

Универсальный и фундаментально существенный факт состоит в том, что каждое теперь, погружаясь в прошлое, сохраняет свою строгую идентичность. Феноменологически выражаясь: сознание теперь, конституированное на основе материала «А», непрерывно преобразуется в сознание прошлого, в то время как одновременно строится ever new (все новое) сознание теперь. В этой трансформации модифицирующееся сознание сохраняет свою объективную интенцию (что принадлежит к сущности временного сознания).

Каждое изначальное временное поле содержит непрерывную модификацию относительно акт-характеристик, конституирующих поле. Эту модификацию нельзя понимать так, будто в ряду аппрегензий, принадлежащих фазе объекта (т.е. ряда, начинающегося с возникновения аппрегензий как now-полагающих и нисходящего в последнее доступное феноменальное прошлое), происходит непрерывная модификация объективной интенции. Напротив: объективная интенция остается абсолютно той же и идентичной.

Тем не менее, существует феноменальное «схождение на нет» – не только в отношении аппрегентных содержаний, которые угасают (определенный спуск от высшей точки ощущения в теперь к точке незаметности). Момент теперь характеризуется прежде всего как новое. Теперь, только что погрузившееся в прошлое, уже не ново, а то, что новое оттеснило. В этом быть-оттесненным лежит изменение.

Но хотя оттесненное утратило характеристику теперь, оно остается абсолютно неизменным в своей объективной интенции – интенции, направленной на индивидуальную объективность (а именно, интуитивной интенции). В этом отношении, следовательно, не представляется никакого изменения.

Однако здесь необходимо уточнить, что означает «сохранение объективной интенции». Полная аппрегензия объекта включает два компонента:

1) один конституирует объект относительно его вневременных определений;

2) другой производит временную позицию – быть-теперь, быть-прошедшим и т.д.

Объект как временной материал, как нечто, обладающее временной позицией и протяженностью, как длящееся или изменяющееся, как сейчас-сущее и затем-бывшее, возникает исключительно из объективации аппрегентных содержаний – а значит, в случае чувственных объектов, из объективации чувственных содержаний.

При этом мы не упускаем из виду, что эти содержания сами являются временными объектами, что они производятся в последовательности как континуум пра-импрессий и ретенций, и что эти временные абрисы данных ощущения имеют значение для временных определений конституируемых через них объектов. Но в своем качестве репрезентантов качеств физической вещи (поскольку речь идет о чистом «что» этих качеств) их временной характер не играет роли.

Аппрегентные данные, схватываемые вневременно, конституируют объект в его специфическом составе – и пока этот состав сохраняется, мы уже можем говорить о тождестве.

Но когда ранее мы говорили о сохранении отношения к чему-то объективному, это означало, что объект остается сохранен не только в своем составе, но и как индивидуальный объект – а значит, как временно определенный объект, который отступает во времени вместе со своей временной определенностью.

Это отступание есть изначальная феноменологическая модификация сознания, через которую образуется все увеличивающаяся дистанция по отношению к актуальному теперь, постоянно заново конституируемому. Эта растущая дистанция возникает благодаря непрерывному ряду изменений, удаляющихся от актуального теперь.

§31. Первичное впечатление и объективная индивидуальная временная точка

На этом этапе мы, кажется, приходим к антиномии: объект, уходя в прошлое, постоянно меняет свое положение во времени, и в то же время, уходя в прошлое, он должен сохранять свое временное положение. В действительности объект первичной памяти, который непрерывно отодвигается назад, вовсе не меняет своего места во времени, а лишь изменяет свое расстояние от актуально настоящего «теперь». И это происходит потому, что актуально настоящее «теперь» принимается за постоянно новую объективную временную точку, тогда как прошедший временной момент остается тем, чем он является. Теперь возникает вопрос: как, перед лицом феномена постоянного изменения временного сознания, возникает сознание объективного времени и, прежде всего, идентичных временных позиций? Этот вопрос тесно связан с вопросом о конституировании объективности индивидуальных временных объектов и событий: вся объективация осуществляется во временном сознании; без прояснения идентичности временной позиции не может быть прояснена и идентичность объекта во времени.

Изложенная более подробно, проблема такова. Фазы «теперь», принадлежащие восприятию, непрерывно подвергаются модификации; они не сохраняются в неизменном виде – они утекают. В этом процессе конституируется то, что мы называем «погружением в прошлое». Тон звучит сейчас и сразу же уходит в прошлое – он, тот же самый тон, погружается в прошлое. Это касается тона в каждой из его фаз, а значит, и тона в целом. Погружение в прошлое до некоторой степени кажется понятным благодаря нашим размышлениям до этого момента. Но как происходит, что, несмотря на уход тона в прошлое, мы тем не менее утверждаем, что ему принадлежит фиксированная позиция во времени, что временные точки и временные протяженности могут быть идентифицированы в повторяющихся актах, как показал наш анализ репродуктивного сознания? Тон и каждая временная точка в единстве длящегося тона действительно имеют свою абсолютно фиксированную позицию в «объективном» (пусть даже имманентном) времени. Время фиксировано, и в то же время время течет. В потоке времени, в непрерывном погружении в прошлое, конституируется не текущее, абсолютно фиксированное, идентичное, объективное время. В этом и состоит проблема.

Для начала давайте рассмотрим более внимательно ситуацию с тем же самым тоном, уходящим в прошлое. Почему мы говорим о том же самом тоне, который уходит в прошлое? Тон строится во временном потоке посредством своих фаз. Мы знаем, что каждая фаза (например, фаза, принадлежащая актуально настоящему «теперь»), подчиняясь закону непрерывной модификации, тем не менее должна являться, так сказать, объективно той же самой, той же самой тональной точкой, поскольку здесь представлен континуум аппрегенции, управляемый идентичностью смысла и существующий в непрерывном совпадении. Совпадение касается вневременного материала, который сохраняется в потоке именно как идентичность объективного смысла. Это верно для каждой фазы «теперь». Но каждое новое «теперь» именно ново и феноменологически характеризуется как новое. Даже если тон продолжается настолько неизменно, что малейшее изменение нам незаметно, то есть даже если каждое новое «теперь» обладает в точности тем же самым содержанием аппрегенции в отношении качества, интенсивности и т. д. и несет в себе ту же самую аппрегенцию – даже если все это так, тем не менее проявляется изначальное различие, принадлежащее новому измерению. И это различие является непрерывным. Рассматривая феноменологически, только точка «теперь» характеризуется как актуально настоящее «теперь», то есть как новое; предшествующая точка «теперь» предстает как подвергшаяся своей модификации, точка перед ней – своей дальнейшей модификации и так далее. Этот континуум модификаций в содержаниях аппрегенции и построенных на них аппрегенциях создает сознание протяженности тона вместе с непрерывным уходом в прошлое уже протяженного.

Но как, перед лицом феномена непрерывного изменения временного сознания, возникает сознание объективного времени и, прежде всего, сознание идентичной временной позиции и временной протяженности? Ответ таков: это происходит благодаря тому, что, в противовес потоку процесса отодвигания во времени, в противовес потоку модификаций сознания, объект, который предстает отодвинутым, аппрецептивно сохраняется в абсолютной идентичности – а именно, объект вместе с полаганием как «это», которое он претерпел в точке «теперь». Непрерывная модификация аппрегенции в непрерывном потоке не затрагивает её «как что», её смысл. Модификация не интендирует новый объект и не новую фазу объекта. Она не дает новых временных точек, но постоянно тот же самый объект с теми же временными точками. Каждое актуально настоящее «теперь» создает новую временную точку, потому что оно создает новый объект, точнее, новую объектную точку, которая удерживается в потоке модификации как одна и та же индивидуальная объектная точка. А континуум, в котором новое «теперь» конституируется снова и снова, показывает нам, что речь идет не о «новизне» как таковой, а о непрерывном моменте индивидуации, в котором временная позиция имеет свое происхождение. Сущность модифицирующего потока такова, что эта временная позиция предстает передо мной как идентичная и с необходимостью идентичная. «Теперь» как актуально настоящее «теперь» – это данность настоящего временной позиции. Когда феномен отступает в прошлое, «теперь» приобретает характеристику бытия прошлым «теперь»; но оно остается тем же самым «теперь», только предстает передо мной как прошлое по отношению к текущему актуальному и временно новому «теперь».

Таким образом, объективация временного объекта основывается на следующих моментах: содержание ощущения, принадлежащее разным актуально настоящим точкам «теперь» объекта, может оставаться абсолютно неизменным по качеству, но все же не обладать истинной идентичностью в этой идентичности содержания, как бы далеко она ни простиралась. То же самое ощущение сейчас и в другом «теперь» обладает различием – а именно, феноменологическим различием, – которое соответствует абсолютной временной позиции; это различие является первоисточником индивидуальности «этого», а тем самым и абсолютной временной позиции. Каждая фаза модификации имеет «по сути» то же самое качественное содержание и тот же временной момент, хотя и модифицированный; и она имеет их в себе таким образом, что благодаря им становится возможным последующее схватывание идентичности. Это относится к стороне ощущения или, коррелятивно, к стороне основы аппрегенции. Разные моменты поддерживают разные стороны аппрегенции, собственно объективации. Одна сторона объективации находит свою основу чисто в качественном содержании материала ощущения: это дает временной материал – например, тон. Этот материал сохраняется как идентичный в потоке модификации прошлого. Вторая сторона объективации происходит из аппрегенции репрезентантов временных позиций. Эта аппрегенция также непрерывно поддерживается в потоке модификации.

Подведем итог: тональная точка в своей абсолютной индивидуальности удерживается в своей материи и своей временной позиции, и именно последняя впервые конституирует индивидуальность. Добавим к этому, наконец, аппрегенцию, которая по сути принадлежит модификации и которая, удерживая протяженную объективность с её имманентным абсолютным временем, позволяет проявиться непрерывному процессу отодвигания в прошлое. Таким образом, в нашем примере с тоном каждая точка «теперь» постоянно нового звучания и затухания имеет свой материал ощущения и свою объективирующую аппрегенцию. Тон предстает передо мной как звук ударенной струны скрипки. Если мы снова отвлечемся от объективирующей аппрегенции и посмотрим чисто на материал ощущения, то, что касается его материи, это постоянно тон c, его тембр и качество неизменны, его интенсивность, возможно, колеблется и так далее. Это содержание, понимаемое чисто как содержание ощущения, лежащее в основе объективирующей апперцепции, является протяженным – то есть каждое «теперь» имеет свое содержание ощущения, и каждое другое «теперь» имеет индивидуально иное содержание, даже если содержание материально точно такое же. Абсолютно тот же самый c сейчас и позже совершенно одинаков с точки зрения ощущения, но c сейчас индивидуально отличается от c позже.

Что здесь означает «индивидуальное»? Это изначальная временная форма ощущения или, как я могу также выразиться, временная форма изначального ощущения, здесь – ощущения, принадлежащего текущей точке «теперь» и только ей. Но сама точка «теперь» должна, строго говоря, определяться через изначальное ощущение, так что высказанное утверждение следует воспринимать лишь как указание на то, что подразумевается. Впечатление, в отличие от фантазмы, отличается характером изначальности.

Теперь внутри впечатления нам следует особо выделить первичное впечатление, которому противостоит континуум модификаций в первичном мемориальном сознании. Первичное впечатление есть нечто абсолютно немодифицированное, первоисточник всего дальнейшего сознания и бытия. Первичное впечатление имеет своим содержанием то, что означает слово «теперь», взятое в самом строгом смысле. Каждое новое «теперь» есть содержание нового первичного впечатления. Все новые первичные впечатления непрерывно вспыхивают с новой материей, то той же самой, то изменяющейся. Что отличает первичное впечатление от первичного впечатления, так это индивидуализирующий момент впечатления изначальной временной позиции, который принципиально отличается от качества и других материальных моментов содержания ощущения. Момент изначальной временной позиции, конечно, сам по себе ничто; индивидуация – это ничто в дополнение к тому, что имеет индивидуацию. Вся точка «теперь», все изначальное впечатление претерпевает модификацию прошлого; и только посредством этой модификации мы исчерпываем полное понятие «теперь», поскольку оно является относительным понятием и отсылает к «прошлому», так же как «прошлое» отсылает к «теперь». Эта модификация затрагивает прежде всего ощущение, не отменяя его универсального импрессионального характера. Она модифицирует все содержание первичного впечатления как в отношении его материи, так и в отношении его временной позиции, но модифицирует именно в том смысле, в каком это делает модификация фантазии; то есть модифицирует всецело, но не изменяет интенциональную сущность (все содержание).

Таким образом, материя – та же самая материя, временная позиция – та же самая временная позиция, изменился лишь модус данности: это данность прошлого. Объективирующая аппрегенция, следовательно, основывается на этом материале ощущения. Даже если мы смотрим чисто на содержания ощущения (отвлекаясь от трансцендентных апперцепций, которые, возможно, на них основываются), мы осуществляем апперцепцию: «временной поток», длительность тогда оказывается в нашем поле зрения как своего рода объективность. Объективность предполагает сознание единства, сознание идентичности. Здесь мы схватываем содержание каждого первичного ощущения как оно-само. Первичное впечатление дает тональную точку-индивидуум, и этот индивидуум идентично тот же самый в потоке модификации прошлого: аппрегенция, относящаяся к этой точке, пребывает в непрерывном совпадении в модификации прошлого, и идентичность индивидуума есть eo ipso идентичность временной позиции. Непрерывное возникновение все новых первичных впечатлений, схватываемых как индивидуальные точки, снова и снова дает новые и разные временные позиции. Континуум дает континуум временных позиций. Таким образом, в потоке модификации прошлого передо мной предстает непрерывный отрезок времени, наполненный звуком, но таким образом, что только одна его точка дана через первичное впечатление, а оттуда временные позиции непрерывно проявляются в разных степенях модификации, уходя в прошлое.

Каждое воспринимаемое время воспринимается как прошлое, заканчивающееся в настоящем. А настоящее есть предел. Всякая аппрегенция, как бы трансцендентна она ни была, связана этим законом. Если мы воспринимаем стаю птиц или отряд кавалерии на галопе и тому подобное, мы находим в субстрате ощущения описанные различия: все новые первичные ощущения, несущие с собой характеристику, определяющую их временную позицию и вызывающую их индивидуацию; и, с другой стороны, те же модусы в аппрегенции. Именно таким образом нечто объективное само – полет птиц – предстает как изначально данное в точке «теперь», но как полностью данное в континууме прошлого, заканчивающегося в «теперь» и непрерывно заканчивающегося во все новом «теперь», в то время как то, что непрерывно предшествовало, отступает все дальше в континуум прошлого. Являющееся событие постоянно обладает идентичной абсолютной временной ценностью. По мере того как его прошедшая часть отодвигается все дальше в прошлое, событие отодвигается в прошлое вместе со своими абсолютными временными позициями и, соответственно, со всей своей временной протяженностью: то есть одно и то же событие с той же абсолютной временной протяженностью непрерывно предстает (пока оно вообще предстает) как идентично то же самое, за исключением того, что форма его данности иная. С другой стороны, в живой исходной точке бытия, в «теперь», одновременно возникает все новое первичное бытие, по отношению к которому расстояние временных точек события от актуально настоящего «теперь» непрерывно увеличивается; и, следовательно, возникает явление погружения назад, удаления.

§ 32. Роль воспроизведения в конституировании единого объективного времени.

Однако, даже при сохранении индивидуальности временных точек по мере их погружения в прошлое, мы еще не получаем сознания единого, однородного, объективного времени. В формировании этого сознания важную роль играет репродуктивная память (как интуитивная память, так и память в форме пустых интенций). Благодаря репродуктивной памяти каждая точка, отодвинутая в прошлое, может быть – и притом неоднократно – сделана нулевой точкой временной интуиции. Воспроизводится прежнее временное поле, в котором отодвинутое сейчас было настоящим; и воспроизведенное «теперь» отождествляется с временной точкой, еще живущей в свежей памяти: индивидуальная интенция остается той же самой.

Воспроизведенное временное поле простирается дальше, чем актуально presentное поле. Если мы возьмем точку прошлого в этом поле, то воспроизведение, частично совпадая с временным полем, в котором эта точка была «теперь», позволяет осуществить дальнейший регресс в прошлое – и так далее. Очевидно, этот процесс следует представлять как потенциально бесконечный, хотя на практике реальная память быстро иссякает.

Ясно, что каждая временная точка имеет свое «до» и «после», и что точки и протяженные отрезки, находящиеся «до», не могут сжиматься подобно приближению к математическому пределу, как, например, предел интенсивности. Если бы такой предел существовал, ему соответствовало бы «теперь», которому ничего не предшествовало, а это, очевидно, невозможно. «Теперь» всегда и по сути является граничной точкой временного протяжения. И очевидно, что все это протяжение должно погружаться назад, сохраняя при этом всю свою величину и полную индивидуальность.

Конечно, фантазия и воспроизведение не позволяют расширить интуицию времени в том смысле, что протяженность временных оттенков, действительно данных в одновременном сознании, увеличилась бы. В этом отношении может возникнуть вопрос: как в этих последовательно сменяющих друг друга временных полях возникает единое объективное время с его единственным фиксированным порядком? Ответ дает непрерывное совпадение временных полей, которое на самом деле не является простым упорядочиванием их во временной последовательности. Совпадающие части индивидуально отождествляются в ходе их интуитивного и непрерывного регресса в прошлое.

Допустим, мы движемся в прошлое от любой актуально переживаемой временной точки – то есть от точки, изначально данной в временном поле восприятия, или от точки, воспроизводящей отдаленное прошлое – и продвигаемся, так сказать, вдоль фиксированной цепи связанных объективностей, которые снова и снова отождествляются. Как здесь устанавливается линейный порядок, согласно которому любой временной отрезок, даже воспроизведенный без непрерывности с актуально presentным временным полем, должен быть частью единой цепи, продолжающейся вплоть до актуального «теперь»? Даже любое произвольно сфантазированное время подчиняется требованию, что оно должно существовать как отрезок в единственном объективном времени, если мы хотим мыслить его как актуальное время (то есть как время некоторого временного объекта).

§ 33. Некоторые априорные временные законы.

Очевидно, это априорное требование основано на значимости фундаментальных временных очевидностей, которые могут быть непосредственно схвачены и прояснены на основе интуиций данных временных положений.

Если сначала мы сравним два первичных ощущения – или, коррелятивно, два первичных данных – оба актуально являющиеся в одном сознании как первичные данные, как «теперь», то они различаются между собой по своему содержанию. Однако они одновременны: они имеют идентичное абсолютное временное положение; они оба суть «теперь»; и в одном и том же «теперь» они необходимо имеют одинаковое значение с точки зрения их временной позиции. У них одинаковая форма индивидуации; они оба конституируются в импрессиях, принадлежащих одному и тому же импрессиональному уровню. Они модифицируются в этой идентичности и сохраняют ее в модификации прошлого.

Первичное данное и модифицированное данное разного или эквивалентного содержания необходимо имеют разные временные позиции. А два модифицированных данных либо имеют одинаковые, либо разные временные позиции: одинаковые, если они происходят из одной точки «теперь»; разные, если из разных. Актуальное «теперь» – это одно «теперь» и конституирует одну временную позицию, сколько бы объективностей в нем ни конституировалось отдельно: все они имеют одну и ту же временную presentность и сохраняют свою одновременность в процессе схождения.

Здесь с очевидностью можно усмотреть, что временные позиции имеют интервалы, что эти интервалы суть величины и т. д.; равно как и дальнейшие истины, такие как закон транзитивности или закон, что если a раньше b, то b позже a.

К априорной сущности времени принадлежит то, что оно есть континуум временных позиций, иногда заполненных идентичными, а иногда изменяющимися объективностями, и что однородность абсолютного времени конституируется неопровержимо в потоке модификаций прошлого и в непрерывном возникновении «теперь» – генеративной временной точки, исходного пункта всех временных позиций вообще.

Кроме того, к априорной сущности ситуации принадлежит то, что ощущение, аппрегензия, занятие позиции – все это участвует в одном и том же временном потоке, и что объективированное абсолютное время необходимо тождественно времени, принадлежащему ощущению и аппрегензии. Преобъективированное время, принадлежащее ощущению, необходимо основывает уникальную возможность объективации временных позиций, которая соответствует модификации ощущения и степени этой модификации.

Объективированной временной точке, в которой, например, начинают звонить колокола, соответствует временная точка соответствующего ощущения. В начальной фазе ощущение имеет то же самое время; то есть, если оно впоследствии становится объектом, то оно необходимо сохраняет временную позицию, совпадающую с соответствующей временной позицией звона колоколов. Точно так же время восприятия и время воспринимаемого идентичны. Акт восприятия погружается назад во времени так же, как и воспринимаемое в своем явлении, и в рефлексии каждой фазе восприятия должна быть дана та же самая временная позиция, что и воспринимаемому.

Аналитический обзор гуссерлевской феноменологии внутреннего времени.

В Лекциях о сознании внутреннего времени (1905–1917) Эдмунд Гуссерль развивает радикальную феноменологическую теорию временности, преодолевая натуралистические и психологистские предпосылки предшественников (в частности, Франца Брентано). Ключевая проблема, которую он ставит, – как возможно сознание времени, если время не есть ни объективная данность, ни просто психологический конструкт. Гуссерль отвергает как сенсуалистский редукционизм (сведение времени к ощущениям длительности), так и ассоциативную модель Брентано, где временность возникает через «первоначальные ассоциации» фантазии, прикрепляющей к восприятию модифицированные образы прошлого.

Критика Брентано: время как продукт фантазии?

Брентано, как отмечает Гуссерль, объясняет временное сознание через механизм первоначальной ассоциации: актуальное восприятие (например, тон мелодии) автоматически порождает мнемический образ, обогащенный временным предикатом «прошлое». Так, звучащая нота, исчезая, не пропадает полностью, а трансформируется в «прошедшую» благодаря фантазии, которая добавляет к ней временной момент. Однако Гуссерль выявляет две фундаментальные ошибки этой модели:

1. Смешение уровней анализа: Брентано описывает генезис времени в психологических терминах («раздражители», «ассоциации»), тогда как феноменология требует исследования имманентных структур сознания, где время конституируется как явление, а не как продукт психических законов.

2. Неразличение восприятия и фантазии: если прошлое дано лишь как фантазма, то как возможно удержание («ретенция») только что прозвучавшего тона в единстве мелодии? Брентано отрицает восприятие последовательности, считая его иллюзией, но тогда само различение «теперь» и «прошлого» теряет почву.

Пример из §3: если бы предыдущие тоны мелодии сохранялись в сознании без изменения, мы слышали бы не последовательность, а аккорд. Однако Брентано не объясняет, как фантазия, добавляя предикат «прошлое», преодолевает парадокс: прошлое должно быть дано как ушедшее, а не как настоящее с модификацией. Гуссерль показывает, что такая модель приводит к абсурду: если тон А «прошёл», но продолжает существовать в сознании как А + «прошлое», то он одновременно есть и был, что противоречит самой идее временного потока (ср. с апориями времени у Августина в Исповеди, XI).

Собственная теория Гуссерля: ретенция, протенция и поток сознания.

Гуссерль заменяет ассоциативную модель трехчленной структурой временного сознания:

1. Первичное впечатление (Urimpression) – точка «теперь», где конституируется актуальное содержание (например, звучащий тон).

2. Ретенция – немедленное удержание только что прошедшего, не являющееся ни памятью, ни фантазией. Это не образ прошлого, а модификация самого впечатления, сохраняющая его в «живом» прошлом. Ретенция – «хвост кометы», прикрепленный к «теперь» (§11).

3. Протенция – предвосхищение будущего, пустое интенциональное направление, заполняемое в процессе восприятия.

Эта триада образует континуум потока, где каждая фаза неразрывно связана с другими. Ключевое отличие от Брентано: временность – не свойство содержаний, а форма сознания. В §8 Гуссерль описывает, как тон дан в «непрерывном потоке» модусов: «теперь»-фаза воспринимается, а истекшие фазы удерживаются в ретенции, образуя «временную кайму». При этом ретенция – не образ, а уникальный вид интенциональности (§12): она не репрезентирует прошлое (как вторичная память), а удерживает его в оригинальной данности.

Диаграмма времени и двойная интенциональность.

В §10 Гуссерль вводит схему временного континуума:

– Горизонтальная ось (AA') – последовательность «теперь»-точек.

– Вертикальная ось (EA') – ретенциональное погружение в прошлое.

Каждая точка «теперь» (E) сопровождается ретенциональным «хвостом», а весь поток обладает «двойной интенциональностью»:

1. Поперечная – удержание объекта в его временной протяженности (мелодия как целое).

2. Продольная – осознание самого потока как единства.

Этот анализ предвосхищает более поздние идеи Формальной и трансцендентальной логики (1929), где время – не объект, а горизонт всякого опыта.

Память и фантазия: вторичная репродукция.

Гуссерль строго различает:

– Первичную память (ретенцию) – непосредственное удержание прошлого в восприятии.

– Вторичную память – активное воспроизведение прошлого через репродукцию (§14).

Пример: если мелодия закончилась, её ретенциональное удержание сменяется воспоминанием, где прошлое дано как бы вновь, но с индексом «прошедшести». Здесь проявляется двойная интенциональность воспоминания (§25): оно не только репрезентирует событие, но и помещает его в объективное время через связь с актуальным «теперь».

Априорные законы времени.

В §33 Гуссерль формулирует априорные условия временного сознания:

1. Одновременность – два первичных впечатления в одном «теперь» имеют идентичную временную позицию.

2. Необратимость – «a раньше b» исключает «b раньше a».

3. Континуальность – время не состоит из дискретных точек, но есть непрерывный поток модификаций.

Эти законы коренятся не в психологии, а в феноменологической структуре сознания, где даже фантазия (например, воображаемая мелодия) подчиняется требованиям временного порядка.

Вывод: время как самоконституирующийся поток.

Гуссерль преодолевает антиномию «фиксированное время vs. текучесть», показывая, что временные точки идентичны в своей интенциональной данности, несмотря на непрерывное «погружение в прошлое». Объективное время конституируется через ретенционально-протенциональный синтез, где репродуктивная память (§32) связывает разрозненные фазы в единый поток.

Эта теория повлияла на Хайдеггера (Бытие и время, 1927) и Мерло-Понти (Феноменология восприятия, 1945), но её главное открытие – время как имманентная форма субъективности, без которой невозможны ни восприятие, ни память, ни даже само «Я».

Примеры и параллели:

– Мелодия: аналогичный пример у Бергсона (Творческая эволюция, 1907) для критики «кинематографического» времени.

– Ретенция и протенция: ср. с хайдеггеровскими «экстазами» временности.

– Критика психологизма: продолжение темы Логических исследований (1900–1901).

Источники:

– Husserl, E. Zur Phänomenologie des inneren Zeitbewusstseins (1893–1917).

– Augustine. Confessiones, XI.

– Heidegger, M. Sein und Zeit (1927).

Третий раздел. Уровни конституции, относящиеся ко времени и временным объектам.

§ 34. Различение уровней конституции.

Теперь, когда мы изучили временное сознание – начиная с его наиболее очевидных феноменов – в некоторых его основных измерениях и различных слоях, было бы полезно систематически выделить и последовательно рассмотреть различные уровни конституции в их существенной структуре.

Мы обнаружили:

1. Вещи эмпирического опыта в объективном времени (при этом следует различать еще разные уровни эмпирического бытия, которые до сих пор не принимались во внимание: переживаемая физическая вещь, принадлежащая индивидуальному субъекту; интерсубъективно тождественная вещь; вещь физики).

2. Конституирующие многообразия явлений, относящиеся к разным уровням, – имманентные единства в предэмпирическом времени.

3. Абсолютный временетворящий поток сознания.

§ 35. Различия между конституированными единствами и конституирующим потоком.

Прежде всего, следует рассмотреть подробнее это абсолютное сознание, предшествующее всякой конституции. Его особенность отчетливо проявляется в сравнении с конституированными единствами, принадлежащими к самым разным уровням:

1. Каждый отдельный объект (каждое единство, будь то имманентное или трансцендентное, конституированное в потоке) длится и необходимо длится – то есть непрерывно существует во времени и является чем-то тождественным в этом непрерывном существовании, что одновременно может рассматриваться как процесс. И наоборот: то, что существует во времени, непрерывно существует во времени и представляет собой единство, принадлежащее процессу, который неразрывно несет в себе единство того, что длится в процессе его развертывания. Единство тона, длящегося на протяжении процесса, заключено в тональном процессе; и наоборот, единство тона есть единство в наполненной длительности, то есть в процессе. Поэтому если что-либо определяется как существующее в момент времени, оно мыслимо только как фаза процесса – фаза, в которой длительность индивидуального бытия также имеет свою точку.

2. Индивидуальное или конкретное бытие необходимо является изменяющимся или неизменным; процесс есть процесс изменения или покоя, а длящийся объект сам есть изменяющийся или покоящийся объект. Более того, каждое изменение имеет свою скорость или ускорение изменения (если использовать образ) относительно той же длительности. В принципе, любая фаза изменения может быть развернута в покой, а любая фаза покоя может быть переведена в изменение.

Если же мы рассмотрим конституирующие феномены в сравнении с только что обсужденными, то обнаружим поток, каждая фаза которого есть непрерывность абрисов. Но в принципе ни одна фаза этого потока не может быть развернута в непрерывную последовательность; поэтому поток нельзя представить себе так преобразованным, чтобы эта фаза была продлена в тождестве с самой собой. Напротив, мы необходимо находим поток непрерывного «изменения», и это измененение обладает абсурдным характером: оно течет именно так, как течет, и не может течь ни «быстрее», ни «медленнее». Если это так, то здесь отсутствует какой-либо изменяющийся объект; и поскольку в каждом процессе «нечто» протекает, здесь не может идти речь о процессе. Здесь нет ничего, что изменялось бы, и поэтому бессмысленно говорить о чем-то длящемся. Следовательно, бессмысленно пытаться найти здесь что-либо, что оставалось бы неизменным даже на мгновение в течение своей длительности.

§ 36. Временетворящий поток как абсолютная субъективность.

Таким образом, временетворящие феномены – это, очевидно, объективности, принципиально отличные от конституированных во времени. Они не являются ни индивидуальными объектами, ни индивидуальными процессами, и предикаты таких объектов или процессов не могут быть осмысленно приписаны им. Поэтому также бессмысленно говорить о них (и говорить с тем же значением), что они существуют в теперь и существовали ранее, что они следуют друг за другом во времени или являются одновременными друг с другом, и так далее.

Однако, без сомнения, мы можем и должны сказать: определенная непрерывность явления – то есть непрерывность, являющаяся фазой временетворящего потока – принадлежит теперь, а именно тому теперь, которое она конституирует; и предшествующему, а именно как то, что конституирует (мы не можем сказать «было») предшествующее.

Но разве поток не является последовательностью? Разве у него нет теперь, актуально присутствующей фазы и непрерывности прошлого, о котором я теперь сознаю в ретенциях? Мы не можем сказать ничего, кроме следующего: этот поток есть нечто, о чем мы говорим в соответствии с конституированным, но он не есть «нечто в объективном времени». Это абсолютная субъективность, обладающая абсолютными свойствами того, что можно метафорически обозначить как «поток»; того, что берет начало в точке актуальности, в изначальной точке-источнике, «теперь», и так далее. В переживании актуальности у нас есть изначальная точка-источник и непрерывность моментов отзвука. Для всего этого у нас нет имен.

§ 37. Явления трансцендентных объектов как конституированные единства.

Кроме того, следует отметить, что когда мы говорим о «перцептивном акте» и утверждаем, что он есть точка подлинного восприятия, к которой присоединяется непрерывный ряд «ретенций», мы тем самым не описали никаких единств в имманентном времени, а лишь моменты потока.

То есть явление – скажем, явление дома – есть временное бытие, бытие, которое длится, изменяется и так далее, точно так же, как имманентный тон, который не является явлением. Но явление дома – это не перцептивное сознание и не ретенциональное сознание. Последнее может быть понято только как временетворящее сознание, как моменты потока.

Точно так же следует различать мнемическое явление (или вспоминаемый имманентный объект, возможно, вспоминаемый имманентный первичный контент) от мнемического сознания с его мнемическими ретенциями.

Везде мы должны различать:

– сознание (поток),

– явление (имманентный объект [Objekt]),

– трансцендентный объект [Gegenstand] (если имманентный объект не является первичным контентом).

Не всякое сознание отсылает к чему-то в «объективном» (то есть трансцендентном) времени, к объективной индивидуальности, как, например, сознание, принадлежащее внешнему восприятию. В каждом сознании мы находим «имманентный контент». В случае контентов, называемых «явлениями», этот имманентный контент есть либо явление чего-то индивидуального (чего-то во внешнем времени), либо явление чего-то вневременного.

Например, в суждении у меня есть явление «суждение» – как единство в имманентном времени; и в этом единстве «является» суждение в логическом смысле. Суждение всегда имеет характер потока.

Следовательно, то, что мы называли «актом» или «интенциональным переживанием» в «Логических исследованиях», в каждом случае есть поток, в котором конституируется единство в имманентном времени (суждение, желание и т. д.) – единство, обладающее своей имманентной длительностью и могущее протекать быстрее или медленнее. Эти единства, конституирующиеся в абсолютном потоке, существуют в имманентном времени, которое едино; и в этом времени единства могут быть одновременными или иметь равные длительности (или, возможно, одну и ту же длительность – в случае двух имманентных объектов, длящихся одновременно). Более того, единства обладают определенной определимостью относительно «раньше» и «позже».

§ 38. Единство потока сознания и конституирование одновременности и последовательности

Мы уже занимались конституированием таких имманентных объектов, их формированием из новых первичных ощущений и их модификаций. Теперь в рефлексии мы обнаруживаем единый поток, который распадается на множество потоков, однако это множество обладает своего рода единством, позволяющим и даже требующим говорить об одном потоке. Мы находим множество потоков, потому что множество рядов первичных ощущений начинается и заканчивается. Но мы обнаруживаем и объединяющую форму, поскольку закон превращения теперь в уже-не-теперь – и, в обратном направлении, ещё-не-теперь в теперь – применим к каждому из них, но не только к каждому в отдельности; скорее существует нечто вроде общей формы теперь, всеобщего и совершенного подобия в способе течения. Несколько, множество первичных ощущений происходят «одновременно». И когда какое-либо из них истекает, множество истекает «совместно» и в абсолютно том же модусе, с абсолютно теми же градациями и в абсолютно том же темпе: за исключением того, что, как правило, одно прекращается, в то время как другое ещё имеет своё ещё-не перед собой – то есть свои новые первичные ощущения, которые продолжают длительность того, что в нём интендируется. Или, если описать это более адекватно: множество первичных ощущений истекает, и с самого начала они обладают одинаковыми модусами схождения, за исключением того, что ряды первичных ощущений, конституирующие длящиеся имманентные объекты, продлеваются различным образом, соответствуя различным длительностям имманентных объектов. Они не все используют формальные возможности одинаковым образом. Имманентное время конституируется как единое для всех имманентных объектов и процессов. Соответственно, временное сознание имманентного является всеобъемлющим единством.

«Совместность» [Zusammen], «одновременность» [Zugleich] актуально присутствующих первичных ощущений всеобъемлюща; всеобъемлюще также «прежде», «предшествование» всех непосредственно предшествующих первичных ощущений, постоянное превращение каждого ансамбля первичных ощущений в такое «прежде». Это «прежде» является континуумом, и каждая его точка представляет собой однородную, идентичную форму схождения для всего ансамбля. Вся «совместность» первичных ощущений подчинена закону, согласно которому она превращается в устойчивый континуум модусов сознания, модусов истечения, и согласно которому в том же континууме возникает всё новое «совместное» бытие первичных ощущений, чтобы, в свою очередь, непрерывно перейти в состояние истечения. То, что является «совместностью» как ансамбль первичных ощущений, остаётся «совместностью» в модусе истечения.

Первичные ощущения имеют свою непрерывную «последовательность» в смысле непрерывного истечения, и первичные ощущения имеют свою «совместность», свою «одновременность». Актуальные первичные ощущения существуют одновременно; в последовательности же одно ощущение или группа совместно существующих ощущений является актуальным первичным ощущением, в то время как другие уже истекли. Но что это означает? Здесь нельзя сказать ничего, кроме «взгляните»: первичное ощущение или группа первичных ощущений, имеющая имманентное теперь в качестве объекта сознания (теперь-тон, в том же теперь цвет и так далее), непрерывно изменяется в модусы сознания «прежде», в котором имманентный объект интендируется как прошлый; и «одновременно» с этим возникает всё новое первичное ощущение, устанавливается всё новое теперь, и тем самым интендируется всё новое теперь-тон, теперь-форма и так далее.

В группе первичных ощущений первичное ощущение отличается от первичного ощущения по содержанию; только теперь является тем же самым. Сознание в своей форме как сознание первичного ощущения идентично. Однако «вместе» с сознанием первичного ощущения существуют непрерывные ряды модусов, относящихся к истечению «предшествующих» первичных ощущений, предшествующего теперь-сознания. Эта «совместность» является совместностью модусов сознания, непрерывно модифицированных в отношении формы, в то время как совместность первичных ощущений – это совместность модусов, чисто идентичных по форме. Мы можем выделить точку в континууме модусов истечения и тогда обнаружим в этой точке также совместность модусов истечения, совершенно схожих по форме; или, скорее, мы обнаружим идентичный модус истечения.

Необходимо провести существенное различие между этими двумя ансамблями. Один является местом конституирования одновременности, другой – местом конституирования временной последовательности – хотя также верно, что одновременность ничто без временной последовательности, а временная последовательность ничто без одновременности, и, следовательно, одновременность и временная последовательность должны конституироваться коррелятивно и неразделимо. Мы можем терминологически различить ретенциональную совместность флюксий [fluxionalem Vor-Zugleich] и импрессиональную совместность флюксий [impressionalem Zugleich von Fluxionen]. Мы не можем назвать ни ту, ни другую совместность одновременностью. Мы больше не можем говорить о времени, принадлежащем предельно конституирующему сознанию. Одновременность цвета и тона, например – их бытие в «актуально настоящем теперь» – изначально конституируется с первичными ощущениями, которые вводят ретенциональный процесс. Но сами первичные ощущения не являются одновременными, и мы не можем назвать фазы ретенциональной совместности флюксий одновременными фазами сознания, так же как не можем назвать последовательность сознания временной последовательностью.

Мы знаем из наших предыдущих анализов, что такое ретенциональная совместность: это континуум фаз, примыкающих к первичному ощущению, каждая из которых является ретенциональным сознанием предшествующего теперь («первоначальной памятью» о нём). Здесь мы должны отметить: когда первичное ощущение отступает и непрерывно модифицируется, мы не только имеем в целом переживание, которое является модификацией предшествующего переживания, но также можем обратить наш взгляд в нём таким образом, что мы «видим», так сказать, предшествующее немодифицированное переживание в модифицированном. Когда проходит тональная последовательность (не слишком быстро), мы не только можем «смотреть» на первый тон после его истечения как на тон, который «всё ещё присутствует», хотя уже не ощущается, но также можем заметить, что модус сознания, которым этот тон теперь обладает, является «памятью» о модусе сознания первичного ощущения, в котором он был дан как теперь. Но тогда мы должны резко различать между сознанием прошлого (ретенциональным сознанием, а также сознанием, которое представляет что-то «снова»), в котором имманентный временной объект интендируется как непосредственно прошлый, и ретенцией или (в зависимости от того, идёт ли речь об исходном потоке модификации ощущения или его репрезентации) «репродукцией» воспоминания о предшествующем первичном ощущении. И это мы должны делать для каждой другой флюксии.

Если какая-либо фаза длительности имманентного объекта является теперь-фазой и, следовательно, интендируется в первичном ощущении, то в ретенциональной совместности с этим первичным ощущением объединены ретенции, непрерывно соединённые друг с другом. Эти ретенции характеризуются в самих себе как модификации первичных ощущений, принадлежащих всем остальным точкам конституированной длительности; то есть тем, которые истекли во времени. Каждая из этих ретенций имеет определённый модус, которому соответствует временная дистанция от точки теперь. Каждая является сознанием прошлого соответствующей предшествующей точки теперь и даёт её в модусе непосредственного прошлого, соответствующего её позиции в истекшей длительности.

§ 39. Двойная интенциональность ретенции и конституирование потока сознания

Двойственность в интенциональности ретенции даёт нам ключ к решению трудности, касающейся того, как возможно осознавать единство, принадлежащее предельному конституирующему потоку сознания. Без сомнения, здесь действительно возникает трудность: если замкнутый поток (принадлежащий длящемуся процессу или объекту) истёк, я тем не менее могу оглянуться на него; он образует, как кажется, единство в памяти. Следовательно, поток сознания, очевидно, тоже конституируется в сознании как единство. Единство тональной длительности, например, конституируется в потоке, но сам поток, в свою очередь, конституируется как единство сознания тональной длительности. И разве мы не должны тогда также продолжать и говорить, что это единство конституируется совершенно аналогичным образом и в такой же мере является конституированным временным рядом, и что поэтому, несомненно, следует говорить о временном теперь, прежде и после?

В свете наших последних разъяснений мы можем дать следующий ответ: существует один, единственный поток сознания, в котором одновременно конституируются как единство тона в имманентном времени, так и единство самого потока сознания. Как бы шокирующе (если не сказать изначально абсурдно) это ни звучало – утверждать, что поток сознания конституирует своё собственное единство, – тем не менее, это так. И это может быть осмыслено на основе существенного конституирования потока. Наш взгляд может быть направлен, в одном случае, через фазы, которые «совпадают» в непрерывном продвижении потока и которые функционируют как интенциональности тона. Но наш взгляд может также быть направлен на поток, на участок потока, на прохождение текущего сознания от начала тона до его конца.

Каждая абризация сознания вида «ретенция» обладает двойной интенциональностью: одна служит для конституирования имманентного объекта, тона; это та интенциональность, которую мы называем «первичной памятью» (только что ощущенного) тона, или, точнее, просто ретенцией тона. Другая интенциональность конституирует единство этой первичной памяти в потоке; а именно, ретенция, поскольку она является всё ещё-бытием-сознания, сознанием, которое удерживает – поскольку она, собственно, и есть ретенция – также является ретенцией истёкшей тональной ретенции: в процессе её непрерывной абризации в потоке она является непрерывной ретенцией непрерывно предшествующих фаз.

Если мы фиксируем наш взгляд на какой-либо одной фазе потока сознания (фазе, в которой появляется тон-теперь и протяжённость тональной длительности в модусе только что истёкшего), то эта фаза охватывает континуум ретенций, объединённых в ретенциональной совместности. Этот континуум является ретенцией всей мгновенной непрерывности непрерывно предшествующих фаз потока. (В своём начальном члене это новое первичное ощущение; в следующем затем члене континуума – в первой фазе абризации – это непосредственная ретенция предшествующего первичного ощущения; в следующей мгновенной фазе это ретенция ретенции первичного ощущения, предшествующего упомянутому, и так далее.)

Теперь, если мы позволим потоку течь дальше, мы получим истекающий континуум потока, который вызывает ретенциональную модификацию только что описанной непрерывности; и в этом процессе каждая новая непрерывность фаз, существующих совместно в один момент, является ретенцией по отношению к полной непрерывности, принадлежащей совместности в предшествующей фазе. Таким образом, через поток простирается горизонтальная интенциональность, которая в ходе потока непрерывно совпадает сама с собой. В абсолютном прохождении, в процессе течения, первое первичное впечатление превращается в ретенцию самого себя, эта ретенция превращается в ретенцию этой ретенции и так далее. Но вместе с первой ретенцией возникает новое «теперь», новое первичное ощущение, и последнее непрерывно соединяется с первым в один момент таким образом, что вторая фаза потока является первичным ощущением нового теперь и ретенцией предшествующего теперь; третья фаза – снова новое первичное ощущение вместе с ретенцией второго первичного ощущения и ретенцией ретенции первого; и так далее.

Здесь мы также должны принять во внимание, что ретенция ретенции обладает интенциональностью не только по отношению к тому, что непосредственно удерживается, но также по отношению к тому, что в удерживании удерживается второй степени, и, в конечном счёте, по отношению к первичному данному, которое объективируется на протяжении всего процесса. Ситуация аналогична репрезентации явления физической вещи, которая обладает интенциональностью не только по отношению к явлению вещи, но также по отношению к являющейся вещи; или, ещё лучше, она аналогична памяти [о памяти] А, которая делает нас сознательными не только памяти, но также А как того, что вспоминается в памяти.

Таким образом, мы полагаем, что единство самого потока конституируется в потоке сознания как квази-временной порядок одной размерности благодаря непрерывности ретенциональных модификаций и благодаря тому обстоятельству, что эти модификации являются, непрерывно, ретенциями ретенций, которые непрерывно предшествовали им.

Если я направляю свой интерес к тону, если я погружаюсь внимательно в «поперечную интенциональность» (в первичное ощущение как ощущение актуально настоящего тона-теперь, в ретенциональные модификации как первичные памяти ряда истёкших тональных точек и как непрерывно переживающее единство в потоке ретенциональных модификаций первичных ощущений и уже имеющихся ретенций), то передо мной предстаёт длящийся тон, постоянно расширяющийся в своей длительности. Если я сосредотачиваюсь на «горизонтальной интенциональности» и на том, что конституируется в ней, я отворачиваю свой рефлексивный взгляд от тона (который длился столько-то времени) к тому, что является новым в виде первичного ощущения в одной точке ретенциональной совместности, и к тому, что удерживается «одновременно» с этим новым первичным ощущением в непрерывном ряду. Удерживаемым является прошлое сознание в его ряде фаз (прежде всего, его предшествующая фаза). И затем, в непрерывном течении сознания, я схватываю удерживаемый ряд истёкшего сознания вместе с границей актуального первичного ощущения и непрерывным оттеснением этого ряда, наряду с новым добавлением ретенций и первичных ощущений.

Здесь мы можем спросить: могу ли я найти и ухватить одним взглядом всё ретенциональное сознание, включённое в ретенциональную совместность, прошлого хода сознания? Очевидно, необходимый в этом случае процесс следующий: я должен сначала схватить саму ретенциональную совместность, и она непрерывно модифицируется; действительно, она является тем, чем является, только в потоке. Теперь поток, поскольку он модифицирует эту ретенциональную совместность, интенционально совпадает с самим собой, конституируя единство в потоке. И то, что является единым и тождественным, получает и сохраняет непрерывный модус оттеснения; нечто новое всегда добавляется «спереди», чтобы в свою очередь немедленно истечь вместе с тем, что связано с ним в этот момент. В течение всего этого процесса мой взгляд может оставаться фиксированным на мгновенной совместности, погружающейся в прошлое, но конституирование ретенционального единства выходит за её пределы, всегда добавляя нечто новое. Мой взгляд может быть обращён к этому в этом процессе, и я всегда сознаю это в потоке как конституированное единство.

Следовательно, две неразрывно связанные интенциональности, требующие друг друга, как две стороны одного и того же, переплетаются друг с другом в едином, уникальном потоке сознания. Благодаря одной из интенциональностей конституируется имманентное время – объективное время, подлинное время, в котором есть длительность и изменение длительности. Другая интенциональность конституирует квази-временную организацию фаз потока – потока, который всегда и необходимо обладает текущей «теперь»-точкой, фазой актуальности, а также рядом фаз, предшествующих актуальной фазе или следующих за ней (тех, что еще не актуальны). Эта префеноменальная, преимманентная темпоральность интенционально конституируется как форма время-конституирующего сознания и в нем самом.

Поток сознания, конституирующий имманентное время, не только существует, но и устроен столь удивительно и в то же время понятным образом, что в нем необходимо присутствует само-явление потока, а значит, сам поток необходимо должен быть схватываемым в течении. Само-явление потока не требует второго потока; напротив, он конституирует себя как феномен в себе самом. Конституирующее и конституированное совпадают, хотя, разумеется, не могут совпадать во всех отношениях. Фазы потока сознания, в которых феноменализируются фазы того же самого потока сознания, не могут быть тождественны этим конституированным фазам – и они не тождественны. То, что является в актуальной мгновенной фазе потока сознания – а именно, в его ряду ретенциональных моментов – это прошлые фазы потока сознания.

§40. Конституированные имманентные содержания.

Теперь обратимся к слою имманентных «содержаний», конституирование которых является достижением абсолютного потока сознания, и рассмотрим их несколько подробнее. Эти имманентные содержания суть переживания в обычном смысле: данные ощущения, даже если они не замечены (например, красное, синее и т. п.); далее, явления (явление дома, окружающей обстановки и т. д.), независимо от того, обращается ли на них внимание и на их «объекты»; затем «акты» утверждения, желания, воления и т. д., а также соответствующие им репродуктивные модификации (фантазии, воспоминания). Все это – содержания сознания, содержания первичного сознания, конституирующего временные объекты и в этом смысле само не являющегося содержанием или объектом в феноменологическом времени.

Имманентные содержания суть то, что они есть, лишь постольку, поскольку в течение своей «актуальной» длительности они указывают вперед на будущее и назад на прошлое. Но в этом указании назад и вперед остается еще кое-что, что следует различать: в каждой первичной фазе, изначально конституирующей имманентное содержание, у нас есть ретенции предшествующих фаз и протенции последующих фаз именно этого содержания, и эти протенции исполняются, пока это содержание длится. Эти «определенные» ретенции и протенции имеют смутный горизонт; утекающие, они превращаются в неопределенные ретенции и протенции, относящиеся к прошлому и будущему течению потока. Именно через неопределенные ретенции и протенции актуально наличное содержание встраивается в единство потока. Затем мы должны отличать ретенции и протенции от воспоминаний и ожиданий, которые не относятся к фазам, конституирующим имманентное содержание, а представляют собой ре-презентации прошлых или будущих имманентных содержаний. Содержания длятся; у них есть свое время; они суть индивидуальные объективности, являющиеся единствами изменения или постоянства.

§41. Эвиденция, относящаяся к имманентным содержаниям. Изменение и постоянство.

Если говорят об очевидной данности имманентного содержания, то, конечно, эвиденция не может означать несомненную достоверность относительно бытия тона в отдельный момент времени; я считал бы такую эвиденцию (как ее, например, еще принимал Брентано) фикцией. Если сущностно принадлежит воспринимаемому содержанию то, что оно временно протяжено, то несомненность, присущая восприятию, не может означать ничего иного, кроме несомненности относительно временно протяженного бытия. А это, в свою очередь, означает: все вопросы, направленные на индивидуальное существование, могут получить ответ лишь в возврате к восприятию, которое дает нам индивидуальное существование в самом строгом смысле. Постольку, поскольку в самом восприятии остается примесь того, что не есть восприятие, постольку в нем остается нечто проблематичное. Если же речь идет об имманентных содержаниях, а не об эмпирических реальностях, то длительность и изменение, сосуществование и последование могут быть реализованы вполне и полностью в восприятиях и нередко действительно реализуются. Это происходит в восприятиях, которые суть чисто интуитивные и которые в самом строгом смысле конституируют длящиеся или изменяющиеся содержания как длящиеся или изменяющиеся – восприятия, которые не содержат в себе ничего большего, что могло бы быть подвергнуто сомнению. Во всех наших исследованиях истоков мы приходим к таким восприятиям, но они сами исключают любой дальнейший вопрос об истоках. Ясно, что много обсуждавшаяся эвиденция восприятия внутреннего, эвиденция cogitatio, потеряла бы всякое значение и смысл, если бы мы исключили временную протяженность из сферы эвиденции и истинной данности.

Теперь рассмотрим это очевидное сознание длительности и проанализируем само это сознание. Если тон c (а именно, не просто качество c, но тональное содержание в целом, которое предположительно остается абсолютно неизменным) непрерывно воспринимается и дан как длящийся, то c протягивается на участке непосредственного временного поля; то есть в каждом теперь появляется не другой тон, но всегда и непрерывно один и тот же тон. То, что постоянно появляется один и тот же тон – эта непрерывность тождества – есть внутренняя характеристика сознания. Временные позиции не отделены друг от друга посредством саморазличающих актов; единство восприятия здесь есть нерушимое единство, без каких-либо внутренних различий, его прерывающих. С другой стороны, различия существуют, поскольку каждый временной пункт индивидуально отличен от любого другого – но именно отличен, а не отделен. Совершенное подобие временного материала, в котором нельзя провести различий, вместе с непрерывностью модификации временополагающего сознания, по сути, обосновывает слияние в единство беспрерывного протяжения c; и таким образом впервые вырастает конкретное единство. Тон c есть конкретное индивидуальное только как протяженное во времени. Конкретное дано лишь в определенное время, и очевидно, что процессы интеллектуального анализа делают возможными объяснения, подобные только что предпринятым. Нерушимое единство c, которое дано вначале, оказывается делимым единством, сплетением моментов, которые можно идеально различить и которые, возможно, можно найти внутри единства – например, посредством одновременной последовательности, благодаря которой в длящейся длительности, параллельно ей протекающей, различаются части, и по отношению к которым затем могут происходить сравнение и отождествление.

В других отношениях мы в таких описаниях уже в некоторой степени оперируем идеализирующими фикциями. Фикцией является то, что тон длится как абсолютно неизменный. Всегда в каких-то моментах будет происходить большее или меньшее колебание, и таким образом непрерывное единство в один момент будет связано с дифференциацией, принадлежащей другому моменту, придавая единству косвенное разделение. Разрыв качественного тождества, скачок от одного качества к другому в пределах того же рода качества в определенной временной позиции, дает новый опыт – опыт вариации; и здесь очевидно, что разрыв непрерывности невозможен в каждом временном пункте, принадлежащем временному протяжению. Разрыв непрерывности предполагает непрерывность – будь то в форме неизменной длительности или непрерывного изменения. Что касается последнего – непрерывного изменения, – то фазы сознания изменения также сливаются друг с другом без разрыва – следовательно, подобно сознанию единства и сознанию тождества, – как и в случае неизменной длительности. Но единство не проявляется как недифференцированное единство. По мере прогрессирования непрерывного синтеза то, что сначала сливается без различий, обнаруживает расхождение, которое становится все больше и больше; и таким образом смешиваются равенство и различие, и дается непрерывность, в которой с возрастающим протяжением увеличивается дифференциация. В то время как исходное теперь-интенция индивидуально сохраняется, она появляется во все новых одновременных сознаниях, полагаемых вместе с интенциями, которые, чем дальше они отстоят во времени от исходной теперь-интенции, вызывают все большее расхождение, различие. То, что сначала совпадает, а затем почти совпадает, все больше расходится; старое и новое уже не кажутся по сути совершенно одинаковыми, но все более различными и чуждыми, несмотря на их общий род. Так вырастает сознание «того, что постепенно изменяется», нарастающего различия в потоке непрерывного отождествления.

В случае неизменной длительности у нас есть непрерывное сознание единства, которое, продвигаясь вперед, постоянно остается сознанием однородного единства. Совпадение продолжается на протяжении всего ряда непрерывно продвигающихся интенций, и всепроникающее единство постоянно остается единством совпадения; оно не позволяет возникнуть сознанию «иного», отчуждения, различия. В сознании изменения также происходит совпадение; и в определенном смысле оно тоже проходит через все временное протяжение. Но поскольку касается универсального в совпадении, одновременно и все более возникает отклонение, падающее на сторону различия. То, как материал изменения распределен во временном протяжении, определяет сознание быстрого или медленного изменения, скорости и ускорения изменения. Но в любом случае – и не только в случае непрерывного изменения – сознание инаковости, различия предполагает единство. В вариации и изменении также должно быть нечто длящееся, что составляет тождество изменяющегося или подвергающегося вариации. Конечно, это отсылает к сущностным формам сознания индивидуального. Если качество тона остается неизменным, а его интенсивность или тембр изменяются, мы говорим, что тот же тон варьируется в тембре или изменяется в отношении интенсивности. Если во всем феномене ничего не остается неизменным, если он изменяется «во всех своих определениях», все равно останется достаточно для создания единства: именно та неразличенность, с которой соседние фазы сливаются друг с другом, создавая тем самым сознание единства. Тип и форма целого остаются родово теми же. Подобное переходит в подобное внутри многообразия подобия; и обратно: подобное есть то, что может принадлежать единству непрерывного перехода, или есть все, что находится на расстоянии – так же как тождественное есть то, что может быть основанием единства неизменной длительности (покоя), или есть то, что не находится на расстоянии. Так обстоит дело везде, где мы говорим об изменении и вариации. В их основе должно лежать сознание единства.

§42. Впечатление и репродукция.

Необходимо отметить в других отношениях, что если мы исследуем конституирование, скажем, мнемических содержаний, а не конституирование импрессиональных содержаний в их длительности, то мы не можем говорить о первичных впечатлениях, соответствующих теперь-точке этих содержаний. Здесь во главе стоят первичные воспоминания (как абсолютные фазы), а не нечто «отложившееся извне», «чуждое сознанию», не нечто, возникшее в первичном порождении, но скорее нечто, всплывшее на поверхность – или, как мы могли бы даже сказать (по крайней мере в случае памяти), нечто, всплывшее на поверхность вновь. Этот момент, хотя и не являясь сам впечатлением, всё же подобен впечатлению в том, что он не есть продукт спонтанности, но в определённом смысле нечто рецептивное. Здесь можно также говорить о пассивном принятии и различать пассивное принятие, собирающее новое, чужое, оригинальное, от пассивного принятия, которое лишь возвращает, ре-презентирует.

Всякое конституированное переживание есть либо впечатление, либо репродукция; как репродукция оно есть либо ре-презентация, либо нет. В любом случае оно само есть нечто (имманентно) настоящее. Но всякому настоящему и презентирующему сознанию соответствует идеальная возможность ре-презентации этого сознания, точно ему соответствующая. Импрессиональному восприятию соответствует возможность его ре-презентации; импрессиональному желанию – его ре-презентация; и так далее. Это репрезентирование касается также всякого чувственного содержания ощущения. К ощущаемому красному соответствует фантазматический красный, ре-презентационное сознание импрессионального красного. В этом случае к ощущению (то есть к восприятию гилетических данных) соответствует репрезентация ощущения. Но всякое ре-презентирование само, в свою очередь, присутствует через импрессиональное сознание. В определённом смысле, следовательно, все переживания интендированы через впечатления или впечатлены. Но среди таких переживаний есть те, что представляют себя как репродукции, как ре-презентирующие модификации впечатлений; и всякому сознанию соответствует такая модификация (мы не понимаем здесь ре-презентирование также как акт внимательного означивания).

Восприятие есть сознание объекта. Как сознание, оно также есть впечатление, нечто имманентно настоящее. К этому имманентно настоящему, к восприятию А, соответствует репродуктивная модификация: ре-презентация восприятия, восприятие в фантазии или в памяти. Но такая «перцепция в фантазии» есть одновременно фантазия воспринятого объекта. В восприятии объект – скажем, вещь или событие – предстаёт перед нами как наличный. Восприятие не только само налично, следовательно; оно также есть делание-наличным: в нём нечто наличное – вещь, событие – предстаёт перед нами. Подобно этому, ре-презентационная модификация восприятия есть также ре-презентация воспринятого объекта: объект, вещь, фантазируется, вспоминается, ожидается.