Вы читаете книгу «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья» онлайн

Глава первая. Различные регионы реальности.

(материальная вещь, живой организм, психика), соответствующие им основные виды апперцепции и возникающие из них науки.

В нашем феноменолого-кинетическом методе мы установили фундаментальное различие между просто материальной вещью, живым организмом и психикой, или психическим Эго, которое господствует во всяком восприятии мира, и одновременно исследовали его в отношении его феноменологических первоисточников. Как интуитивно данная артикуляция переживаемой реальности оно предшествует всякому мышлению, особенно научно-теоретизирующему, и поскольку опытное мышление вообще способно черпать свой окончательный обосновывающий базис только из опыта – а это означает, прежде всего, связывать себя с собственным смыслом переживаемого – то с самого начала ясно, что такие основополагающие различия объективностей, возникающие из базовых конститутивных апперцепций, должны быть решающими для разделения научных областей и для смысла их проблематики. Теперь займемся этим вопросом.

§1. Материальная вещь, материальное восприятие, материальная естественная наука (физика).

Прежде всего, у нас есть материальные вещи. Как бы тесно – согласно нашим анализам – конституирование этих вещей ни было переплетено с конституированием других категорий реальности, их единство задается особым типом и связью конститутивных актов. Изначально презентирующим актом является материальное восприятие (восприятие физических вещей), восприятие тел. Тем самым обозначен базовый вид восприятия, полностью отграниченный от всякого иного. Мы намеренно не говорим «внешнее восприятие», поскольку восприятие живого организма, представляющее собой новый базовый вид, также могло бы и должно было бы так называться. Кроме того, никто не сможет осудить наше выражение на том основании, что восприятие не является чем-то материальным. Обозначение восприятия чего-то материального как материального восприятия столь же оправдано, как и обозначение восприятия внешнего как внешнего восприятия – которое, конечно, само по себе не является внешним – и вообще оно столь же оправдано, как любое подобное и совершенно неизбежное именование через перенос. Материальное восприятие – это частный случай восприятия протяженного, к которому, конечно, относятся также восприятия фантомов.

В связности материального опыта природа, конституирующаяся в нем, переживается в своем единообразном пространственно-временно-каузальном взаимодействии. Когда этот опыт становится теоретическим опытом и когда он обосновывает теоретическое мышление о природе, тогда возникает материальная естественная наука. Объективность этой природы, природы в первом и фундаментальном смысле, основывается на взаимопонимании множества переживающих Эго, обладающих живыми организмами, которые являются им, а также тем, кто с ними согласуется. Это переплетение материальной природы с живой органичностью и психическим никоим образом не препятствует ее самостоятельности. Способ теоретического переживания и теоретических интенций мышления идет исключительно через материальные апперцепции опыта. В познании природы исследователь природы естественно присутствует телом и душой, и не только индивидуальный исследователь, но и сообщество исследователей, к которому каждый знает, что он принадлежит. Но как бы ни было это важно для конституирования Объективности природы, тем не менее речь идет о двух принципиально разных вещах: с одной стороны, мысленно пройти тотальную апперцепцию чего-то материального со всеми конститутивными компонентами, принадлежащими ей по сути – среди них апперцепции организмически-психического – так, чтобы теоретически переживающий взор был направлен, фиксируя и определяя, на само материальное бытие; а с другой стороны, быть теоретически направленным на живые организмы и психики и заниматься соответственно физиологическими и психологическими исследованиями – о которых нам вскоре предстоит говорить.

Вообще, где апперцепции основываются на апперцепциях и формируются апперцепции высшего порядка, там следует обращать внимание на эту возможность – укорененную в сущности сложных апперцепций – варьирующей «установки» тематического взора, который, как теоретический, определяет теоретическую тему и определяет ее в смысле, предписанном апперцепцией. Поскольку в апперцептивном комплексе конституирования реальностей опыт материальности представляет собой низшую ступень, которая конституирует реальность вообще, теоретически переживающий взор поэтому схватывает материальное как нечто существующее в себе, не основанное, не предполагающее в себе что-то иное и не имеющее под собой чего-то иного. Материальная природа предстает как нечто совершенно замкнутое и сохраняет свою замкнутую целостность и то, что ей подлинно принадлежит в этой замкнутости, не только в простой связности теоретического опыта, но и в связности теоретического опытного мышления, которое мы называем или должны были бы называть естествознанием в обычном смысле, или, точнее, материальной естественной наукой.

Как различные уровни познания природы определяются уровнем за уровнем конституирования материальной Объективности с присущим ей смыслом, и, в частности, как должны решаться трудные проблемы прояснения дескриптивной, в противоположность объяснительной, науки, как может быть освещен принципиально различный способ образования понятий и суждений в обоих – это отдельная область феноменологического исследования теории науки. Мы обсудим связанные с этим вопросы в другом месте.

Здесь укажем лишь на одно, что должно постоянно учитываться во всяком познании реальности, будь то материальной или какой-либо иной. Согласно нашим анализам и в отношении сущности переживаний, в которых конституируется реальность, познание реальности и познание каузальности неразрывно едины. Всякая наука о реальном является каузально-объяснительной, если она действительно и в смысле Объективной значимости хочет определить, что есть реальное. Познание каузальных отношений не является чем-то вторичным по отношению к познанию реального, как если бы реальное сначала существовало в себе и для себя, и лишь затем, как нечто несущественное для его бытия, вступало бы в отношение с другими реальностями, воздействуя на них и испытывая воздействие (претерпевая эффекты), как если бы, соответственно, познание могло выявить и определить собственную сущность реального, независимую от познания его каузальных связей. Дело, скорее, в том, что для реальности как таковой принципиально важно не иметь подобной собственной сущности; напротив, она есть то, что она есть, только в своих каузальных отношениях. Она есть нечто принципиально относительное, требующее своих соответственных членов, и только в этой связи члена и соответственного члена каждый является «субстанцией» реальных свойств. Субстанция, которая была бы одна (в том смысле, что всякая Объективная реальная вещь есть субстанция), есть бессмыслица. Субстанция в смысле известных определений Декарта и Спинозы есть, таким образом, нечто принципиально иное, чем Объективная реальность в смысле наших разграничений.

С другой стороны, каузальность не так просто дана в контексте опыта, так же как, иным образом, и само реальное, стоящее в каузальных отношениях, тоже не просто дано. Конечно, в определенном смысле всегда можно сказать: где было переживание, там что-то было пережито, тем самым дано, и дано без дальнейших условий, например, дерево, которое мы видим. И оно дано в своих обстоятельствах. Но что касается последних, они лежат в полном окружении, воспринимаемом вместе с ним, и то, что в нем является собственно каузально определяющим обстоятельством, остается неясным. Теоретически переживающий взор легко схватывает отличительные черты в воспринимаемом, данные в соответствии с восприятием, и поскольку есть сознание чего-то реального, есть и сознание каузальности – но совершенно неясное и могущее быть выявленным, подготовленным и определенным концептуально только посредством теоретического анализа и исследования опыта.

С другой стороны, и само реальное, субъектный член реального отношения, есть нечто неопределенное; реальный объект дан только односторонне; реальное состояние, хотя и воспринятое, сможет показывать себя все богаче в процессе восприятия, если оно неизменно; в процессе его изменений свойство, заявляющее о себе в них, будет выступать все совершеннее при принадлежащих ему реальных условиях и т. д. Таким образом, как можно видеть с самого начала, научное исследование требует все нового проникновения в реально-каузальные связи.

Какие методы требуются для получения Объективно значимых суждений о реальности (и какие условия должны быть предписаны в самой сущности опыта для возможности таких суждений) – обсуждение этого составляет отдельную тему. Нас интересовало лишь прояснить, почему каузальное исследование играет такую доминирующую роль в науках о реальном и почему поэтому так много говорится о каузальности в наших дальнейших рассуждениях.

Комментарии и пояснения:

1. Феноменолого-кинетический метод () – вероятно, авторский термин, сочетающий феноменологию (учение о структурах сознания, разработанное Э. Гуссерлем) и кинетику (учение о движении). Здесь подчеркивается динамический аспект конституирования реальности в сознании.

2. Конституирование – ключевое понятие феноменологии: процесс, посредством которого сознание придает смысл и структуру переживаемому.

3. Субстанция у Декарта и Спинозы – у Декарта субстанция есть то, что существует само по себе (res cogitans и res extensa), у Спинозы – единая, вечная природа (Deus sive Natura). Здесь подчеркивается, что их понимание субстанции отличается от «объективной реальности» как относительной и каузально обусловленной.

4. Каузальность – не просто внешняя связь, а сущностное свойство реального, что перекликается с кантовским пониманием причинности как априорной категории рассудка.

5. Перенос названий – например, «материальное восприятие» не означает, что само восприятие материально, но что оно направлено на материальное. Это пример языковой условности, характерной для философского дискурса.

6. Объективность природы – зависит от интерсубъективности (согласия множества Эго), что напоминает гуссерлевскую идею интерсубъективной конституции объективного мира.

7. Дескриптивная vs объяснительная наука – противопоставление описательных наук (например, феноменологии) и объясняющих (например, физики), важное для неокантианцев (Виндельбанд, Риккерт) и самого Гуссерля.

Важно: Этот параграф демонстрирует типично феноменологический подход: анализ структур сознания, конституирующих реальность, с акцентом на интенциональности, каузальности и интерсубъективности.

§2. Живое тело (animate organism), восприятие живого тела и соматология.

a) Специфические определения живого тела.

Вторым фундаментальным типом аппрегензии (восприятия-схватывания), конституирующим свой объект как объект второго уровня, является восприятие живого тела. Это новый фундаментальный тип, учитывая принципиально иной способ, которым конституируется высший слой объектности живого тела – специфический слой собственно живого, в отличие от всего, что относится к его материальному субстрату.

С этим связаны (априорно, разумеется) коррелятивные сущностные различия между материальными определениями живого тела и его собственно органическими свойствами. К этому слою относятся реально единые сенсорные поля в их изменяющихся состояниях ощущения, зависящих от реальных обстоятельств. Прежде всего, те поля, которые непосредственно и интуитивно демонстрируют форму локализации, конститутивную для этого типа объективации.

– Тактильное поле выступает как первичное, поскольку обладает изначальной, фундаментальной локализацией.

– Над ним надстраиваются другие поля, например, поле «тепло–холод» (но не «температура», поскольку это физическое понятие, не имеющее здесь значения).

Далее, каждое сенсорное поле и каждая замкнутая группа ощущений вступает в реализующую связь с живым телом, проявляя различные аспекты его чувствительности и образуя различные слои ощущений, реально ему принадлежащих.

Пример:

Я могу осознавать своё визуальное поле как непрерывно наполненную зрительную протяжённость (если отвлечься от объективных аппрегензий, которые надстраиваются над ним и благодаря которым я вижу физический мир в определённых аспектах). Затем я могу связать это единство в контекстах опыта и мышления с живым телом, точнее – с сетчаткой глаза, чья двумерная структура соответствует порядку зрительного поля.

Таким образом, универсум ощущений каждого «Я» получает отношение к живому телу и его частям, характеризующимся как «органы чувств», и сам становится чем-то животелесным, но не материальным.

Локализация и её условия:

– Чувственная боль и желание могут «распространяться», а значит, локализуемы.

– Зрительные ощущения также протяжённы, но у человека нет непосредственного восприятия их локализации (хотя сущностно это возможно для живого тела вообще).

Зависимость от материального субстрата:

– Живое тело может включать материальные части, которые можно удалить без потери его животелесности.

– Оно может расти (например, волосы, ногти) или даже расширяться за счёт инструментов (палка, одежда), которые становятся его продолжением в акте использования.

b) Наука о живом теле: соматология.

Теоретическое исследование может быть направлено на эту сферу бытия. Восприятие и опыт живого тела – соматология – могут стать основой теоретического познания.

Поскольку собственно соматологическое – не отдельная реальность, а высший слой, надстроенный над материальностью, его изучение требует и материального опыта (относящегося к естествознанию), и специфически соматологического (новой формы опыта).

Пример из физиологии:

Изучение органов чувств и нервной системы – это одновременно:

1) материальная наука (физика, химия тканей),

2) соматология (исследование связи органов с ощущениями).

Проблема восприятия чужого живого тела:

– Мы «видим» боль животного или удовольствие человека, но это интерпретирующее восприятие (Eindeutung), а не прямое данное.

– Это ближе к опыту, чем к памяти, но не является подлинной оригинарной данностью (как у Гуссерля в Картезианских размышлениях).

Почему ботаника не включена?

Хотя растения и животные имеют сходства, у нас нет достаточных оснований для эмпатического истолкования растений как живых тел с ощущениями. В зоологии такая интерпретация возможна благодаря конкретному опыту чувствительности, связанной с органами.

Сложные моменты и философские параллели .

1. Аппрегензия (Apprehension) – у Гуссерля это акт схватывания объекта в восприятии. Здесь он различает уровни:

– Материальный слой (физическое тело),

– Органический слой (живое тело как носитель ощущений).

Сравнимо с «Leib» и «Körper» в Идеях II.

2. Локализация ощущений – отсылка к проблеме психофизического параллелизма. Гуссерль избегает натурализма, подчёркивая, что ощущения не «в мозгу», но конституируются в феноменологическом опыте.

3. Интерпретация (Eindeutung) – ключевое понятие для понимания другого сознания. Развито позднее в теории вчувствования (Einfühlung), ср. с Шелером («Сущность и формы симпатии»).

4. Расширение тела через инструменты – предвосхищает концепцию экстернализации у Мерло-Понти («Феноменология восприятия») и современные теории embodied cognition.

5. Критика биологии – Гуссерль осторожен в применении соматологии к растениям, что отражает его общий скепсис к натуралистическим редукциям жизни. Ср. с Хайдеггером («Бытие и время», §10), где растения лишены «мира».

Важно: Этот параграф закладывает основы гуссерлевской феноменологии телесности, где живое тело – не объект среди других, а место встречи субъективности и мира. Позднее это разовьётся в:

– теорию интерсубъективности,

– критику натурализма в психологии,

– экзистенциальную трактовку тела у Сартра и Мерло-Понти.

§3. Разграничение соматологии и психологии.

Проведенное нами здесь разделение под названием «Соматология» является совершенно естественным; оно охватывает класс исследований столь радикально, насколько это вообще мыслимо для науки, а именно – посредством основной формы опыта и предметности опыта. Тем не менее понятно, что самостоятельная, подлинная соматология никогда не формировалась, так же как понятно и то, что идея такой науки (сколь важной она ни была бы по причинам, связанным с теорией науки) никогда не возникала. Ее возникновение предполагает чистое отделение ощущения от ткани аппрегенции, в которую оно вплетено, то есть предполагает необычные феноменологические анализы, а также предполагает отвлечение взгляда от того, что дано в полных аппрегенциях и что определяет наши естественные направления внимания. Мы воспринимаем живой организм, но вместе с ним также и вещи, которые воспринимаются «посредством» живого организма в модусах их явленности в каждом случае, и наряду с этим мы также осознаем себя как людей и как Эго, которые воспринимают такие вещи посредством живого организма. Живой организм, схваченный как живой организм, имеет свой локализационный слой тактильных ощущений, но мы касаемся этой вещи здесь, мы «ощущаем» контакт нашей одежды и т. д. Отсюда двусмысленность «ощущать». Живой организм ощущает, и это касается локализованного. Через него мы «ощущаем» вещи; здесь «ощущение» – это восприятие пространственных вещей, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и этот живой организм – наш живой организм.

Но если мы феноменологически анализируем взаимосвязи аппрегенций, то становится очевидной стратификация аппрегенций, которую мы подробно описали. И независимо от того, правильно ли она рефлексивно распознана или нет, она господствует над теоретическим опытом и проблемами, которые должны быть поставлены на его основе, в той мере, в какой они правильно поставлены и успешно разработаны, как это бывает во всех подлинных теориях и подлинных науках. И к ним, конечно, относятся зоология и особенно физиология, а с другой стороны – психология, при условии, что все это понимается в своих собственных границах. Ибо с обеих сторон – и именно в сфере специфически соматологического, что здесь обсуждается – не отсутствуют большие массивы неправильно поставленных проблем, а вместе с ними и теории соответствующей ценности (например, весь комплекс проблем и теорий, поставленных под рубрикой «психологическое происхождение представлений о пространстве, времени, физической вещи», полон бессмыслицы, особенно в отношении того, что должно было бы быть включено в соматологическую сферу). С другой стороны, аппрегенциональный слой, в котором конституируются чувствительности живого организма, а следовательно, и он сам, показал себя нам как тесно сплавленный с теми слоями, которые конститутивны для психики и психического Эго, и действительно настолько тесно, что аппрегенция психики неизбежно должна включать в себя состояния ощущений живого организма. Конечно, с точки зрения чистого сознания ощущения являются незаменимым материальным основанием для всех основных видов ноэз; и если сознание, которое мы называем опытом физической вещи или даже опытом живого организма, по существу содержит в своей конкретной единственности ощущения как материалы аппрегенции (в «Логических исследованиях» я использовал неверно понятое выражение «репрезентативные содержания»), как каждое сознание входит в аппрегенцию психики и становится реальным состоянием психики и психического Эго, с отношением к реальным обстоятельствам – если это так, то очевидно, что те же самые ощущения, которые функционируют в реализующей аппрегенции материального восприятия как презентативные содержания для материальных характеристик, получают локализацию как состояния ощущений и заставляют специфическую органическую живость появляться в новой реализующей аппрегенции, которую мы называем опытом живого организма; и в-третьих, наконец, они являются компонентами психического под рубрикой состояний восприятия Эго (материального восприятия и, равным образом, опыта живого организма) и, следовательно, принадлежат психике (то есть совокупностям состояний психики) и соответственно жизни Эго. Все это можно увидеть, можно привести к ясной данности для себя; и тот, кто следил за нашими изложениями, видел это вместе с нами. Поэтому не случайно, а скорее понятно по существенным основаниям, если психология, понимаемая как наука о психике, также имеет дело со всеми ощущениями. Вопрос о том, как она имеет с ними дело или должна иметь с ними дело – это может быть взято только из смысла, присущего «психологическому опыту», из психически-реального, которое конституируется в этой новой основной форме опыта. Мы должны исследовать этот опыт, чтобы увидеть, как психическое дается всякий раз, когда интенция этого рода опыта, однозначно находящая исполнение, осуществляет себя – и это не фактически, а по существу. И то же самое относится к общему вопросу о том, с чем она вообще имеет дело, что принадлежит ей и в каком смысле, и какие принципы метода смысл этого «что» предписывает ей.

Другие могут думать иначе и утверждать, что для понимания сущности психологии и её метода необходимо обращаться в психологические институты и опрашивать специалистов, – как, впрочем, и в других науках широко распространено убеждение, что только профессионал – математик, естествоиспытатель и т. д. – может дать сведения о сущности, целях и методах математики, естествознания и прочих дисциплин. Я не стану спорить с теми, кто так судит, ибо они ещё не дошли до понимания того, чем по своей сути должна заниматься философия в отличие от нефлософских наук. Но тот, кто это понял, знает, что методологическая техника – это не дело философа, а дело догматического исследователя, догматической науки; напротив, сущностная основа, идея каждой науки категориального типа и идея её метода как «смысла» всякой науки предшествует самой науке и может – и должна – быть установлена из самой сущности идеи её предметности, определяющей её догматику, то есть может быть установлена априори.

Чтобы постичь «сущность» числа, прояснить основное понятие арифметики и понять фундаментальные источники её методологии, нам не помогут ни теория интегральных уравнений, ни размышления о таких теориях; для этого даже не нужно знать таблицу умножения. Научное прояснение или определение сущности психического, а тем самым возможных целей и методов (в их фундаментальной универсальности) – это не дело психолога-техника, а дело философа. Это относится ко всем категориям бытия, которые коррелятивно восходят к категориальным базовым формам сознания. Утверждения вроде того, что вся научная методология едина; что, следовательно, философия должна следовать методологическому образцу точных наук, например, математики или естествознания; что философия, очевидно, должна опираться на специальные науки, чтобы перерабатывать их результаты – подобные утверждения повторялись так часто, что вместе со всеми сопровождающими их разъяснениями стали совершенно тривиальными. Зерно истины, содержащееся в них, от этого не увеличилось; зато вред, причиняемый гораздо большей долей лжи в этих искажённых утверждениях, стал огромным. Он грозит поглотить немецкую философию.

Я считаю оправданным, что догматики не прислушиваются к философам, если они просто хотят быть специалистами в своих областях, а не философами, оставаясь при этом, несомненно, уверенными в своём догматическом прогрессе. Но если они хотят быть философами и считают философию своего рода продолжением догматической науки, то они подобны людям, которые воображают, что с достаточным прогрессом в физике и химии человечество продвинется настолько, что с помощью средств à la Эрлих-Хата сможет излечивать не только физический, но и моральный сифилис.

Что касается ощущений, то ответ очевиден: если, согласно способу их данности, в соматологии они являются проявлениями чувствительности одушевлённого организма, и если, следовательно, задача теоретической мысли в этой науке – исследовать причинные связи, относящиеся к этой чувствительности, то психология, следуя смыслу своего опыта, должна исследовать именно те причинные связи, которые принадлежат её единству опыта – психике, и направлять на ощущения тот реально-причинный интерес, который соответствует их месту в психическом контексте. Всю желаемую ясность мы обретаем, если сразу перейдём к общему рассмотрению. Если психика – это реальность, которая имеет свои комплексы состояний под рубрикой сознания, то, согласно ранее установленному, это сознание – будь то через самовосприятие или через интерпретирующее восприятие – дано как нечто, принадлежащее одушевлённому организму. То есть в основе лежит объективация одушевлённого организма, причём таким образом, что одушевлённый организм занимает положение реальности, фундирующей психику. В целом, человек дан как реальность, включающая в себя материальную одушевлённую вещь, которая становится полным человеком благодаря психическому слою, переплетённому с чувствующим слоем. Мы имеем смешение трёх реальностей, каждая последующая в ряду включает в себя предыдущую благодаря тому, что просто добавляет новый слой. Ощущение стоит, так сказать, на границе между вторым и третьим уровнями. На втором уровне оно – проявление чувствительности одушевлённого организма. С другой стороны, на третьем уровне оно является материальным основанием для перцептивных аппрегензий, например, для материального восприятия, в этом случае выполняя двойные аппрегентные функции, о которых говорилось выше: как кинестетическое – в функции мотивирующего, как презентирующее ощущение – в функции мотивированного, представляя при определённых условиях нечто из содержания состояний материального объекта (например, цвет, гладкость и т. д.). Все эти аппрегензии теперь вовлекаются в высшее, специфически эгологическое сознание. Но независимо от того, направлен ли на них взгляд Эго из этого слоя, совершает ли Эго в них спонтанные эгологические акты или нет, они в любом случае (как и спонтанные акты) не являются просто событиями чистого сознания. Скорее, они сами подвергаются своей аппрегензии, а именно – аппрегензии как психические состояния. Человек или животное – это не просто одушевлённый организм, с состояниями ощущений которого каким-то образом связано сознание; напротив, человек обладает собственным специфическим психическим характером, благодаря которому он так вбирает в своё сознание ощущения, которые чувствует через свою одушевлённую органичность, так аппрегенирует их, относится – теоретически познавая, размышляя, оценивая, действуя – к тому, что в них является, что игра его репродукций протекает именно в таких констелляциях и связывает с собой процесс оригинарных впечатлений (чувственных и нечувственных) и т. д.

Если мы теперь сравним способ, каким ощущение функционирует в соматическом опыте, с одной стороны, и в психологическом опыте – с другой, или то, что даётся вместе с ощущением, перед нами встаёт резкое различие. В двух случаях ощущение аппрегенируется принципиально по-разному, и поэтому в них даётся нечто разное: с одной стороны – чувствительность одушевлённого организма или чувствование как поведение одушевлённого организма; с другой стороны – чувствование, как то, что сообщает нечто об органическом, не имеет ничего общего с переживанием психического состояния; эта соматическая аппрегензия не является, скажем, составной частью аппрегензии психического состояния или, точнее, состояния восприятия физической вещи, в котором ощущение функционирует как презентирующее, или рецептивной аппрегензии живописного изображения (нарисованной «картины») и тому подобного. Ничто из этого никоим образом не меняет того обстоятельства, что аппрегензия психики вообще фундирована в аппрегензии одушевлённого организма. Обе аппрегензии переплетаются друг с другом через двойную функцию ощущения, которая является не только фактически двойной, но и по своей сущностной природе двойственной; и хотя они переплетены, ни одна не входит в другую. Это относится ко всем ощущениям. Это относится и к чувственным чувствам, фундированным в первичных ощущениях, которые, с одной стороны, соматологически проявляют чувственную чувствительность одушевлённого организма, а с другой – входят в эмоциональные функции, не привнося в них никаких соматических аппрегензий.

С этим связано то, что вопрос о способе исследования ощущения, в частности, о причинном исследовании ощущения, решается для соматологии и психологии совершенно по-разному. Рассматриваемое психически, ощущение – это лишь материал для аппрегензий (объективаций в определённом, строго ограниченном смысле), причём мы не забываем о фоновых аппрегензиях, благодаря которым заметная аппрегензия переднего плана (возможно, проходящая через первичное внимание или вторичное замечание) необходимо делает объектом сознания нечто, имеющее окружение, нечто, «выступающее» из своего окружения. Психологическая причинность – это причинность, относящаяся к специфически психическим состояниям. С психологической точки зрения материал просто есть; он функционирует: это и есть специфически психическое. Особый причинный интерес к нему возникает на психологическом уровне. Когда мы спрашиваем о причинности материала, мы меняем установку и занимаемся соматологией. Нет других причинных вопросов, которые можно было бы направить на ощущение, кроме соматологических. Если мы теперь рассмотрим сферу специфически психической причинности, прежде всего следует сказать:

В смысле аппрегензии психики, или аппрегензии человека, заложено, что человек в отношении своих соматических и психических состояний зависит от материальной одушевлённо-организменной вещи не только в силу того, что это её ощущения, но и в отношении специфически психического. Мера этой зависимости определяется, как и в случае любой опытной аппрегензии, продолжающимся процессом фактически происходящего опыта, который точнее определяет то, что оставляет открытым форма аппрегентного смысла, то, что она подразумевает в себе как определимость. Таким образом, ход сенсорных репродукций и, следовательно, ход репродукций вообще, а также весь способ и ритм аппрегентной жизни и далее интеллектуальной и эмоциональной жизни, зависящей от него, оказываются зависимыми от физической организации одушевлённого организма.

Что касается вида причинной зависимости, то реальность психического поначалу кажется ведущей себя вполне аналогично реальности организменного. Но очень скоро обнаруживаются сущностные различия. В основе структуры фундированной реальности, которую мы называем одушевлённым существом, лежит материал одушевлённого организма, и ему принадлежит замкнутый причинный nexus, находящий своё место в материальной природе. Однако дело не ограничивается материальной причинностью физического одушевлённого организма, в которой он доказывает себя как материальная субстанция. Скорее, если физический одушевлённый организм при определённом переплетении причинных обстоятельств принимает принадлежащее ему материальное состояние, то в принадлежащем ему как одушевлённому организму соматическом слое ощущений происходит определённое сопутствующее изменение чувствования. Это изменение, в свою очередь, не оказывает обратного воздействия на природный слой. Ощущения кажутся, подобно своего рода тени (как эпифеномены), следующими за определёнными материальными состояниями одушевлённого организма. То же самое было бы и с психическим слоем, если бы и он, подобно соматическому слою чувствований, мог рассматриваться как однозначная функциональная последовательность организменных состояний. Психология, или антропология и зоология, были бы тогда, по сути, соматологическими науками более высокого уровня. Естественно, вся спонтанность, например, психическая спонтанность, проявляющаяся в свободном движении одушевлённого организма, была бы тогда лишь «эпифеноменом», и то, что в свободном движении мы называем «волением», а в отношении психического Эго – эгологическим актом, всё это было бы чистой последовательностью определённых организменных потоков, а само движение – процессом, происходящим чисто в сфере материальной причинности. Однако при ближайшем рассмотрении мы обнаружили в психической реальности, ввиду её зависимости от одушевлённого организма и от материи, нечто сущностно иное по сравнению со всякой иной зависимостью, даже той, что свойственна одушевлённому организму: а именно, принципиальную невозможность неизменного пребывания психики и, в единстве с этим, принципиальную невозможность возвращения в то же самое состояние. Уже в этом проявляется абсурдность психофизического параллелизма. Если бы психика зависела от физического одушевлённого организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно, чтобы психика старого человека развивалась обратно до психики ребёнка – того же самого ребёнка с тождественными состояниями, который стал старым человеком. Но это принципиально исключено собственным специфическим характером психики, её необходимо развивающимся характером.

Во всём этом следует иметь в виду следующее: односторонняя и однородная зависимость, которую события чувственных полей имеют от материальности одушевлённого организма (его определённой материальной конституции в каждый данный момент), не отменяет того факта, что соматической апперцепцией, или опытом, конституируется новая предметность с новым слоем. Новый слой не устраняется, а предполагается в исследовании физико-соматических причинных отношений. И в этом случае одушевлённая физис и одушевлённый организм стоят в причинных отношениях, две реальности, из которых одна фундирована в другой; и, как с причинными отношениями реальностей вообще, так и здесь, возникновение состояний одной реальности причинно зависимо (следствие) от возникновения соответствующих состояний другой реальности при соответствующих обстоятельствах. Однако отношение к обстоятельствам здесь означает только материальные обстоятельства; то есть односторонность состоит именно в том, что фундированная реальность не привносит с собой собственных обстоятельств, то есть не имеет собственных причинностей наряду с теми, что принадлежат фундирующему. Это было бы так же и с апперцепцией психики, даже если бы психика была в этом смысле высшим придатком одушевлённого организма.

Бесспорно, что зависимости, относящиеся к психическому, переходят в физически-организменное. Насколько далеко они фактически простираются – это вопрос, который должна решить психофизиологическая эмпирическая наука. Насколько далеко они могут простираться, то есть насколько вопросы о «физиологических коррелятах» и соответствующие гипотетические конструкции могут быть осмысленными и направляющими для процесса реального исследования – это вопрос феноменологического исследования сущностей. Оно предписывает границы психофизическим исследованиям, столь же абсолютно фиксированные, как те, которые геометрия предписывает геодезическим исследованиям. Но об этом ещё будет сказано, когда мы рассмотрим идею рациональной психологии.

Наше исследование продвинулось теперь до того пункта, где возникает идея психологии как науки, направленной на психическую реальность и которую необходимо отличать от соматологии, а именно – как от физической соматологии (которая находит своё место в общей науке о материальной природе), так и от эстезиологической, и, с другой стороны, связана с ней, в точности соответствуя фундированию реальностей. Если психика – не самостоятельная реальность, а лишь слой реальности над телом, то она не может обосновать никакой самостоятельной науки. Физическое естествознание – самостоятельная наука и относительно самостоятельна в своих дисциплинах, как и физическая соматология; соматология – самостоятельная наука, но соматологическая эстезиология не самостоятельна, тогда как антропология (или зоология в полном понимании) снова самостоятельна. Но это не мешает тому, чтобы выдающийся исследовательский интерес был направлен на психику и вопросы реальности, к ней относящиеся, а значит, и вопросы причинности. В этом случае, однако, как и во всех науках о реальности, своеобразие предмета заключается именно в том, о какой реальности идёт речь, то есть о психике или о человеке в отношении его психики; а психика – не «пучок» сознательных процессов, а реальное единство, в них проявляющееся. Можно хранить полное молчание о психике, можно презрительно называть её façon de parler: она всё равно остаётся главным в аппрегензии и, с принадлежащими к ней коррелятивными представлениями, определяющим в исследовании. Но лучше говорить правильно и не интерпретировать в ничто то, что, если мы хотим мыслить правильно, должно оставаться живым.

Наши рассмотрения до этого момента кажутся неполными в той мере, в какой они не учитывали специально чистое и психическое Эго; то есть не рассматривали ближе способ, каким оно определяет задачу психологии и контекст причинного исследования. В этом отношении, однако, сразу же следует видеть, что исследование психически аппрегенирующего Эго – это лишь один уровень общего исследования психики. Как Эго проявляет себя как чистое Эго – это относится к психологической сфере, поскольку последняя исследует явление актов в контексте природы. Как Эго, как эмпирическое Эго, развивает себя, преобразует себя, всегда приобретает в этом новые диспозиции – это лишь конкретизация вопроса о том, как психика вообще развивает себя, преобразует себя и т. д. Не всё психическое является чем-то специфически эгологическим. Ассоциации образуются, участвует в этом Эго или нет. Вопрос о том, принадлежат ли и в какой мере собственные идиопсихические регуляции к Эго и его актам – это дело специальных психологических исследований; в любом случае, психическое Эго определяется всем психическим контекстом, даже если оно подчиняется правилам, которые, выходя за пределы его собственной сферы, общепсихически значимы. Здесь нам не нужно дольше задерживаться.

Трудные моменты и их разбор.

1. Двойственность ощущений

«Тело ощущает, и это касается локализованного. Через него мы "ощущаем" вещи; здесь "ощущение" – это восприятие пространственных объектов, и это мы, воспринимая, направляем наш интеллектуальный взгляд на вещь, и это тело – наше тело.»

Объяснение:

– Ощущения имеют двойную функцию:

1. Соматическая – как локализованные в теле (например, тактильные ощущения).

2. Перцептивная – как материал для восприятия внешнего мира (например, ощущение прикосновения к столу).

– Это напоминает различение у Локка между первичными (объективными) и вторичными (субъективными) качествами, но Гуссерль углубляет анализ, показывая, как ощущения встроены в структуру сознания.

2. Связь соматологии и психологии.

«Психика – это реальность, которая имеет свои состояния под рубрикой сознания… она дана как нечто, принадлежащее живому организму.»

Объяснение:

– Психика основана на теле, но не сводится к нему.

– Гуссерль критикует психологический параллелизм (идею, что психические и физические процессы строго соответствуют друг другу, как у Спинозы или Лейбница), поскольку психика обладает собственной динамикой развития, исключающей полную редукцию к физиологии.

Сравнение с другими философами:

– Декарт разделял тело и душу, но не объяснял их взаимодействие.

– Кант рассматривал психику как часть феноменального мира, подчинённую причинности, но Гуссерль идёт дальше, исследуя как именно сознание конституирует свою реальность.

3. Критика натуралистического подхода в психологии.

«Если бы кто-то думал иначе и утверждал, что нужно идти в психологические институты и опрашивать экспертов, чтобы узнать сущность психологии… то он не понимает, о чём вообще философия.»

Объяснение:

– Гуссерль выступает против сциентизма (веры в то, что только естественные науки дают истинное знание).

– Он утверждает, что сущность психологии нельзя вывести из эмпирических исследований – её нужно понять через феноменологический анализ сознания.

– Это перекликается с Гуссерлевой критикой психологизма в «Логических исследованиях», где он отвергает попытки свести логику к психологии.

4. Психофизическая проблема и эпифеноменализм.

«Если бы психика была зависима от организма так же, как чувственность, то в принципе было бы возможно возвращение психики старика к психике ребёнка. Но это исключено самой сущностью психики.»

Объяснение:

– Гуссерль отвергает эпифеноменализм (точку зрения, что сознание – побочный продукт физиологических процессов, как у Т. Гексли).

– Психика обладает историчностью (как у Гегеля или Дильтея), она не может «откатиться» назад, поскольку её состояния необратимы.

Выводы и значение текста.

1. Соматология (наука о теле) и психология (наука о психике) должны различаться, но их связь необходимо понимать через феноменологический анализ.

2. Ощущения играют двойную роль: они принадлежат и телу, и сознанию, но не сводятся друг к другу.

3. Психология не может быть чисто естественной наукой, поскольку её предмет – сознание – требует особого, феноменологического метода.

4. Критика психофизического параллелизма: психика не может быть полностью объяснена через физиологию, так как обладает собственной темпоральностью и развитием.

Важно: Этот параграф важен для понимания феноменологического подхода Гуссерля и его влияния на последующую философию (например, Мерло-Понти, который развил идеи телесности).

§4. «Сообщества» с точки зрения естествознания.

Исходя прежде всего из материального мира, в котором находится живой организм, и далее следуя последовательности уровней обоснованного опыта, мы определили исходные области для ряда соответствующих уровней опыта. Феноменологическое прояснение апперцепций и основных видов объективностей, конституирующихся в них, дает радикальное понимание специфического смысла соответствующих наук. Мы могли бы продолжить расширять последовательность уровней, но без особой пользы для себя.

Если психические объекты связаны друг с другом, объединены в ассоциации, сообщества различных уровней, это не создает новых объективностей в отношении их фундамента в изначальной природе. Ибо здесь не возникает новая психика как психика высшего уровня, надстроенная над совокупностью живых организмов и их психик, не возникает единая связь сознания, на основе которой могла бы конституироваться новая реальность – реальность коллективной психики.

С точки зрения естествознания, здесь имеется множество отдельных людей, каждый со своим сознанием, своей психикой и своим «Я». В психофизической взаимосвязи, которая становится возможной благодаря материальным взаимодействиям живых организмов, в индивидуальных психиках возникают акты, интенционально направленные на нечто психически внешнее. Однако здесь проявляются лишь новые состояния отдельных психик.

Это не отличается от того, когда множество материальных вещей образует относительно замкнутую систему взаимодействий и тем самым создает материальные системы, которые, возможно, следует рассматривать как материальные единства. Принципиально новой науки при этом не возникает.

Другой вопрос – могли бы мы (и имели ли бы право) сказать нечто подобное, если бы элементами этих единств были не психики, а духовные личности. Но для нас сейчас *не существует* духов (умов, *Geister*). Мы находимся в рамках естествознания, определенного универсумом тех реальностей, которые либо сами являются материальной природой, либо основаны в материальной природе.

Объяснение сложных моментов и философские параллели.

1. «Апперцепции и конституирующиеся объективности»

– Гуссерль использует термин «апперцепция» (восприятие, включающее осмысление) в кантианском ключе: это не просто восприятие, но и его интерпретация сознанием.

– «Конституирование объективностей» – процесс, в котором сознание формирует устойчивые смысловые структуры (например, представление о «сообществе»).

– Сравните с Кантом: у него апперцепция – это единство самосознания, делающее возможным синтез опыта. Гуссерль идет дальше, исследуя, как конституируются сами объекты опыта.

2. «Нет коллективной психики» .

– Гуссерль отвергает идею «сверхиндивидуальной души» (как у Гегеля, где есть «Мировой Дух»). Для него сообщество – лишь взаимодействие отдельных сознаний, но не новая онтологическая реальность.

– Контраст с Дюркгеймом, который вводит понятие «коллективного сознания» как самостоятельной силы.

3. «Материальные системы vs. духовные единства».

– Гуссерль проводит аналогию между физическими системами (например, атомы в молекуле) и сообществами людей: и те, и другие – лишь совокупности, а не новые сущности.

– Но он оставляет вопрос открытым: а если рассматривать людей как духовные существа? Здесь возможен переход к персонализму (Мунье, Шелер), где личность – не просто «психика», а духовное «Я».

4. «Мы находимся в рамках естествознания».

– Гуссерль подчеркивает, что пока мы ограничиваемся натуралистической установкой (мир как природа). Позже в «Кризисе европейских наук» он покажет, что эта установка недостаточна и нужен возврат к жизненному миру (*Lebenswelt*).

Ключевые философские отсылки.

– Кант – апперцепция и синтез опыта.

– Гегель – критика идеи «Мирового Духа» как сверхиндивидуального субъекта.

– Дюркгейм – противоположный взгляд на коллективное сознание.

– Шелер – персонализм и духовная личность.

Важно: Этот параграф показывает, как Гуссерль редуцирует социальные феномены к индивидуальным сознаниям, отрицая самостоятельное бытие «сообщества». Позже, в работах о интерсубъективности, он усложнит эту позицию.

Глава вторая. Отношения между психологией и феноменологией.

§5. Отношение феноменологии к наукам.

Теперь мы хотим обратить особое внимание на отношения между психологией и феноменологией. Все анализы этого раздела сами по себе были феноменологическими и не могли быть истолкованы как эмпирически-научные, даже если они исходили из реального опыта. Единичный факт опыта, например, какого-то «восприятия», «апперцепции» и т. п., рассматривался исключительно как пример; мы сразу же переходили к эйдетической установке и исследовали то, что принадлежит к сущности, к возможностям, заключённым в сущности определённых апперцепций: возможность перехода в ряды интуиций, ряды переживаний, благодаря чему они однозначно исполняются, и возможность экспликации их смысла, то есть смысла интендированного, переживаемого как такового, а вместе с ним и смысла соответствующих объективностей.

Феноменологические анализы, представленные в виде фрагментов интуитивного эйдетического анализа, с одной стороны, демонстрировали метод и тип искомых результатов; с другой стороны, они служили для извлечения из первоисточников сущности реальностных категорий – материи, живого организма, психики и психического Я, категорий, которые основываются друг на друге, и тем самым для постижения изначального смысла соответствующих наук, который этим определяется.

В то же время благодаря этим анализам – которые, если необходимо, могут быть ещё более развиты в том же направлении – выполняются (или могут быть дополнительно выполнены) все предпосылки для определения фундаментальных характеристик метода этих наук и для интуитивного понимания того, насколько, например, метод физического естествознания и психологический метод могут быть параллельны и в какой степени они должны быть принципиально различными.

Нормы, которые здесь изначально возникают, нельзя игнорировать, не внося путаницу в ход науки и не уводя её в ложные постановки проблем и ошибочные способы опыта. Не то, что называет себя «современной наукой», и не те, кто именует себя «экспертами», определяют метод; скорее, сущность объектов и соответствующая сущность возможного опыта объектов данной категории (то есть априори феноменологической конституции) предписывают всё фундаментальное в методе. И характерно для гениального эксперта, что он схватывает эту сущность интуитивно (даже если и не доводит её философским образом до уровня строгих понятий и сформулированных норм) и ориентирует частные проблемы и частные методы в соответствии с ней.

Все открытия и изобретения экспертов движутся в рамках абсолютно непреодолимого априори, которое можно извлечь не из их учений, а только из феноменологической интуиции. Однако научное постижение этого – особая задача философии, а не самих догматических наук.

Конечно, то, что нормативно определяет метод в целом, является темой общей ноэтики, которая выходит за пределы всех категорий объективностей и конститутивных интуиций. Но мы ещё не обладаем ею. Она станет возможной только после того, как общая феноменологическая эйдетическая теория познания будет достаточно разработана в отношении интуиции и специфического мышления. Но даже без завершённой ноэтики ясно следующее: метод каждой науки должен определяться родом изначально дающей интуиции или основным родом изначального схватывания, существенно принадлежащим к категории объекта, с которой она связана (возможно, наряду с другими науками).

Общеизвестно, что всё познание природы имеет свой конечный источник в опыте, или, конкретнее: что всё научное обоснование в конечном счёте покоится на актах опыта (на акте, который изначально даёт природную объективность). И если мы принимаем это как верное (а мы должны это сделать), то очевидно, что методологические нормы, которые опыт извлекает из себя и которые очевидно обоснованы в своей сущности, должны быть определяющими для естественнонаучного метода.

То же самое, естественно, должно относиться ко всем наукам вообще: во всех них обоснование необходимо приводит в конечном счёте за сферу мышления к интуиции и, наконец, к изначально дающей интуиции, которая может не быть опытом только в том случае, если её объективности отличны от опытных объективностей (реальностей сферы природы).

Мы, конечно, уже установили, что различным категориям объектов должны соответствовать существенно различные конститутивные апперцепции, а значит, и основные формы изначально дающих актов.

Объяснение сложных моментов и ссылки на других философов:

1. Эйдетическая установка (eidetic attitude) – переход от фактуального к сущностному рассмотрению, характерный для феноменологии Гуссерля. Это восходит к платоновскому различию между миром явлений и миром идей (эйдосов).

2. Конститутивные апперцепции – процессы, благодаря которым сознание конституирует (создаёт смысл) объектов. Связано с кантовским понятием «апперцепции», но у Гуссерля это активный синтез смысла в потоке переживаний.

3. Ноэтика (noetics) – у Гуссерля это учение о познании, восходящее к Аристотелю (νοῦς – ум, разум). Здесь подчёркивается, что метод науки зависит не от произвола учёных, а от априорных структур сознания.

4. Параллель с Кантом: Гуссерль, как и Кант, утверждает, что метод науки определяется не эмпирией, а априорными условиями познания. Однако если у Канта это трансцендентальные формы рассудка, то у Гуссерля – феноменологические структуры интенциональности.

5. Критика «современной науки» напоминает критику позитивизма у Гуссерля в «Кризисе европейских наук»: наука забывает свои изначальные основания в жизненном мире.

6. Изначально дающая интуиция (originarily bestowing intuition) – ключевое понятие: объект дан сознанию не опосредованно (через знаки или умозаключения), а непосредственно, в своей явленности. Это связано с гуссерлевским лозунгом «Назад к самим вещам!».

Важно: Гуссерль здесь утверждает примат феноменологии над эмпирическими науками: только через анализ сознания можно понять их истинные методы и избежать методологических ошибок.

§6. Онтологическое основание эмпирических наук .

Метод во всех науках определяется также всеобщей сущностью объективности, которая интуитивно раскрывается в полном представлении этой объективности, то есть в полном развертывании интенций, заключенных в её схватывании, и, естественно, в эйдетической установке, направленной не на само схватывание, а на конституируемую объективную данность. Всеобщая сущность может быть развернута в мышлении, и её развертывание необходимо ведёт к онтологии. Полноценный метод предполагает систематическую разработку онтологии, то есть эйдетического учения, относящегося к данной категории объектов. Совокупность познаний, которые она предлагает, является безусловной нормой для всего, что может дать эмпирическое познание фактических наук, связанных с этими категориями, и одновременно включается в фактическое познание.

Каждый шаг вперёд в области онтологии – и особенно в формулировании основных онтологических познаний или онтологических дисциплин, раскрывающих ещё не онтологически схваченные стороны соответствующей категории объектов – должен быть на пользу эмпирической науке. Мы уже говорили об этом, и здесь лишь напоминаем, чтобы обосновать законность, даже безусловную необходимость рациональной психологии.

Именно в исследованиях по феноменологии познания (в «Логических исследованиях») мы впервые осознали, что должна существовать такая дисциплина – причём огромного масштаба, – построенная не «сверху», из пустых «понятий» (смутных словесных значений), как старая метафизическая психология, а как эйдетическое учение, извлечённое из чистой интуиции. Это, кажется, полностью ускользнуло от всех прежних исследователей познания и сознания вообще, несмотря на многовековые разговоры об априори мышления и воли под названиями логики и этики. Ведь то, что они давали и хотели дать под этими названиями, было чем угодно, но не психологической эйдетикой в том смысле, о котором здесь идёт речь.

В упомянутой работе феноменология была представлена как чисто имманентное описание данного во внутренней интуиции (иногда вольно называемого там «внутренним опытом»), описание, которое, однако, устанавливает не эмпирические факты, а в установке «идеации» – только сущностные взаимосвязи. Именно на этом основывалось окончательное опровержение (предпринятое в «Шестом исследовании») психологизма в теории познания.

После этого в «Логических исследованиях» феноменологическая эйдетика и рациональная психология совпали. То, что рациональную психологию следует понимать как онтологию реального, конституирующегося в связи переживаний, и что она поэтому не может совпадать с сущностью самой этой связи, – в различных отношениях ошибочно. Это станет ясно после того, как мы проясним идею реальности вообще, а также психической реальности, и откажемся от старого недоверия (которое ещё владело даже автором «Логических исследований») к психической и эгологической реальности.

Удивительное соотношение между феноменологией и психологической онтологией, позволяющее первой находить своё место во второй, а второй – подобно всем онтологическим дисциплинам – в определённом смысле находить место в первой, займёт нас в дальнейшем, и мы увидим параллельные соотношения для онтологии духа.

Разбор сложных моментов и философские отсылки.

1. «Интуитивное раскрытие объективности».

– У Гуссерля «интуиция» (Anschauung) – не мистическое озарение, а непосредственное усмотрение сущностей. Это ключевая идея феноменологии: познание должно опираться на «усмотрение сущностей» (Wesensschau), а не на абстрактные конструкции.

– Сравнение: у Канта интуиция (чувственное созерцание) ограничена явлениями, а у Гуссерля она расширена до схватывания эйдосов.

2. «Эйдетическая установка».

– Это позиция, в которой мы рассматриваем не факты, а чистые возможности (сущности). Например, мы думаем не о конкретной радости (эмпирический факт), а о «радости вообще» как сущности.

– Связь с Платоном: эйдосы как идеальные формы, но у Гуссерля они даны не в трансцендентном мире, а в феноменологическом опыте.

3. «Онтология» у Гуссерля.

– Это не традиционная метафизика (как у Аристотеля или Хайдеггера), а наука о сущностных структурах объектов. Например, «онтология психического» изучает не мозг, а саму структуру сознания.

– Критика «старой метафизической психологии»: Гуссерль отвергает спекулятивные конструкции (как у Декарта или Лейбница), требуя возврата к «самим вещам».

4. «Рациональная психология».

– В классической философии (например, у Канта) это попытка познать душу через чистый разум, без опыта. Гуссерль переосмысляет её как феноменологическую эйдетику сознания.

– Кант критиковал рациональную психологию за иллюзорность (в «Критике чистого разума»), но Гуссерль считает, что она возможна как наука о сущностях сознания.

5. «Психологизм».

– Это позиция (например, у Дж. С. Милля), сводящая логические законы к психологическим. Гуссерль в «Логических исследованиях» жёстко критикует это, утверждая независимость логики от эмпирической психологии.

– Связь с Фреге: оба боролись с психологизмом, но Гуссерль идёт дальше, разрабатывая феноменологию как основу.

6. «Реальность психического».

– Гуссерль здесь намекает на своё позднее учение о «трансцендентальном Эго» (в «Картезианских размышлениях»). Он преодолевает ранний скепсис («недоверие» в «Логических исследованиях») к реальности Я.

– Сравнение: у Декарта «Я» – субстанция, у Гуссерля – поток переживаний, но с собственной онтологией.

7. «Феноменология и онтология».

– Феноменология описывает, как сознание конституирует объекты, а онтология изучает их сущностные структуры. Они взаимосвязаны: феноменология – метод, онтология – результат.

– Параллель у Хайдеггера: «фундаментальная онтология» в «Бытии и времени» тоже вырастает из феноменологии, но с акцентом на бытии, а не сознании.

Важно: Гуссерль здесь обосновывает:

1. Науки нуждаются в онтологии как учении о сущностях их объектов.

2. Психология должна быть не эмпирической, а «рациональной» (эйдетической), основанной на феноменологии.

3. Феноменология и онтология взаимопроникают: одна описывает конституирование, другая – сущностные структуры.

Это ключевой шаг к его поздней трансцендентальной феноменологии, где сознание становится основой всей онтологии.

§7. Региональные понятия и «родовые» понятия.

Прежде всего, философу и феноменологу крайне важно совершенно ясно и интуитивно осознать, что отличает объективные региональные понятия, которые я выделяю: а именно, метод, согласно которому они могут быть выведены априори. Этот вывод не подразумевается в смысле «трансцендентальной дедукции» из какого-либо постулата или системы мышления, которая сама не дана в интуиции (как система форм суждения в кантовской дедукции так называемых категорий), а следует аподиктически очевидному «трансцендентальному ключу», следуя которому мы не выводим понятия, а находим их сами, шаг за шагом усматривая и схватывая их. Необходимо уяснить себе, что придает этим понятиям их уникальное значение и предопределяет их в качестве региональных понятий онтологий таким образом, что априори должно существовать столько онтологий, сколько есть региональных понятий – независимо от того, богаты они содержанием или бедны, разветвляются ли в крупные науки или исчерпываются небольшими группами положений. Далее, необходимо понять, что всякая радикальная классификация наук, прежде всего опытных, должна зависеть от этого образования понятий – «региона», в частности, что должно существовать столько принципиально различных эмпирических наук (или групп дисциплин), сколько онтологий. Не исчерпывая тему, мы лишь хотим сказать то, что необходимо, чтобы исключить вводящие в заблуждение эмпиристские возражения.

Эмпирист спросит: почему понятие «материальная вещь» (которое мы представляем как региональное) должно быть чем-то принципиально иным по сущности или играть иную роль, чем понятие «небесное тело»? Естественно, это очень общее понятие, можно даже сказать, в некотором смысле наиболее общее, охватывающее целые группы дисциплин. Но понятия возникают из опыта через обобщение; нам должно оставаться открытым находить в обобщении опытные основания для дальнейшего продвижения, и тогда более общее понятие будет играть ту же роль, что и понятие физической вещи. Тем более понятие «животное» (еще один пример регионального понятия): оно возникает не иначе, чем понятие «лягушка» или «рептилия», просто оно более общее. Действительно, дальнейшее обобщение ведет от него к «живому существу» – и, возможно, можно сделать еще шаг вперед. Все понятия, как общие, так и частные, происходят из опыта, и их полезность должна подтверждаться в процессе дальнейшего опыта. Мы всегда должны быть готовы изменить их в соответствии с ним.

С другой стороны, необходимо уяснить себе следующее: каким бы ни было это много обсуждаемое, даже двусмысленное, «происхождение из опыта» – и каким бы образом, будь то во сне или по чуду, мы ни приобрели способность использовать общие слова в тождественном значении – словесные значения могут быть действительными как логические сущности только в том случае, если согласно идеальной возможности «логическое мышление», актуализирующее их в себе, способно адаптироваться к «соответствующей интуиции», если существует соответствующее ноэматическое содержание – соответствующая сущность, схватываемая интуитивно и находящая свое истинное «выражение» через логическое понятие. Логическая сущность, конституирующаяся в чистом мышлении, и интуитивное ноэматическое содержание находятся в определенном эйдетическом отношении «подходящего выражения». Если это так, понятие действительно в смысле «возможности» соответствующего объекта. При этом эйдетическая интуиция может быть осуществлена на основе единичного акта воображения. Этой интуиции достаточно, чтобы схватить общую сущность, при условии, что она настолько всеобъемлюща, что действительно приводит к данности соответствующее интуитивное ноэматическое содержание, то есть не оставляет никакого компонента мыслительного представления, который не подходил бы в качестве чистого выражения компонента интуитивно данного ноэматического содержания.

С другой стороны, понятие обладает экзистенциальной значимостью только в том случае, если не воображение, а фактически происходящий «опыт», то есть изначально дающая и неоспоримо дающая интуиция, полагает индивидуальную действительность как действительность, которая подразумевается в ноэтической сущности; или если (через «опосредованное обоснование») на основе дальнейшего опыта полагание такой действительности рационально мотивировано.

Там, где понятия относятся к реальности, легитимирующая интуиция и опыт в принципе оставляют многое открытым. В соответствии со своим смыслом они оставляют место для более точных и измененных определений; интуитивные ноэматические сущности, а параллельно им в сфере выражения – логические сущности, сами мыслительные понятия, – соответственно, в различной степени отягощены неопределенностью. В соответствии с бесконечными возможностями необходимо все лучше и лучше познавать реальный объект, точнее определять в ходе опыта то, что остается открытым (или все определеннее воображать объект в активной интуиции), постоянно вводить новые понятия, которые вместе с первоначально выражаемыми упорядочиваются в более совершенные мыслительные выражения. Но поскольку реальная действительность – не хаос, а регионально упорядоченное целое, нет нужды в актуальных бесконечностях понятий, чтобы познать вещь. Становится ясно, что к многим реальным определениям бесконечно многие другие присоединяются как следствия согласно познаваемым правилам, и что существует классификация, согласно которой могут быть образованы родовые и видовые понятия, координирующие ограниченные группы характерных концептуальных черт, к которым, согласно опыту, присоединяются бесчисленные другие и из которых исключаются бесчисленные другие, так что при систематизации объектов под этими родами и видами осуществляется фактическое разделение всех индивидов наиболее общей экзистенциальной сферы, достаточно отделенной высшими родовыми признаками.

Понятия такого уровня, очевидно, не могут быть извлечены из чисто ноэматической интуиции. Действительно, ясно, что помимо своей существенной значимости они все обладают экзистенциальной значимостью. Точнее говоря: они несут в себе, помимо своей чистой значимости (своего смысла, свободного от всякого утверждающего полагания), знание, тезис, который имеет отношение к комплексам утверждений, уже научно закрепленных, о реальной действительности, – осадок уже полученных познавательных результатов относительно фактического существования.

В целом для всех наук (даже для идеальных) справедливо, что образование понятий, причем именно «возможных» понятий, полученных из ясности, конкретно закрепленных через адаптацию к интуиции, служит им для получения истинных суждений; справедливо и то, что они в конечном итоге отягощают понятия сужденческими значениями, благодаря чему те сами становятся судящими понятиями для сферы объектов науки. С такими сужденческими значениями понятия затем входят во все дальнейшие связи.

Таким образом, понятие понятия приобретает опасную двусмысленность. Мы должны четко различать: чистый смысл, свободный от всякого полагания, и смысл рассматриваемых выражений, отягощенный тезисами суждения. Очевидно, что ценные сужденческие понятия, подобные тем, которые ищет каждый исследователь реальности, могут быть извлечены только из актуально происходящего опыта. Поэтому, когда он говорит: все понятия происходят из опыта, он, очевидно, с самого начала имеет в виду сужденческие понятия, которые постоянно его занимают, которые составляют постоянную цель его работы. Естественно, он склонен оценивать образования понятий, движущиеся в сфере чистой фантазии, как «прядение пустых возможностей», как «схоластику». Но ясно, что, как бы он ни был прав там, где речь идет о добывании ценных сужденческих понятий, он не может быть прав во всех отношениях. И даже в отношении этих самых понятий. Ведь они обладают чистым сущностным ядром, фиксируемым до всякого сужденческого содержания, которое может интегрироваться в сущностные взаимосвязи, способные скрывать в себе ценное познание относительно возможности соответствующих объектов. И, конечно, очевидно, что эти ноэматические сущности составляют смысл, свойственный объективности, которая в таком случае интуируется или мыслится, и что любая чистая эйдетическая истина, имеющая свое основание в этих сущностях, предписывает вообще безусловно значимую норму для возможных объективностей такого смысла.

Следовательно, если мы возвращаемся к этим ноэматическим сущностям (чистые экспликации которых образуют однозначные понятия), то они, как сущности, обладают своими разделениями и связями, особенно подчинением более общим сущностям и, наконец, высшим родам, которые сами по себе абсолютно замкнуты, абсолютно резко ограничены. Все проводимые здесь в чистой интуиции различения рода и вида дают нечто принципиально иное, чем роды и виды эмпирических наук о реальности, которые получают свой смысл не через чистые сущности, а через основанный на суждениях познавательный запас опыта.

Теперь нас особенно интересуют здесь некоторые высшие эйдетические универсалии, такие как физическая вещь, одушевленное существо, или основные понятия, согласно которым различаются основные виды реальностей. И, наконец, также такая эйдетическая универсалия, еще более высокая, как та, что представлена понятием самой реальности, фиксируемым нами через эйдетическое определение (то есть извлеченным чисто из интуиции).

Давайте исходить из какой-либо определенной реальности, данной нам в актуально происходящем опыте. Пусть это будет материальная вещь, точнее: кусок золота. Она схватывается нами в этом актуально происходящем опыте в определенном смысле, и согласно части этого смысла она удостоверяется как действительно данная. Осуществляя эйдетическую фокусировку, мы теперь переходим к чистому смыслу; мы абстрагируемся от экзистенциального полагания актуально происходящего опыта. Смысл является лишь частично определенным; он необходимо неопределенен постольку, поскольку он есть смысл чего-то реального, что как таковое проявляло бы в бесконечных и многообразных сериях опыта все новые стороны и свойства, не предначертанные твердым содержанием в смысле, фиксированном исходным опытом, а лишь оставленные открытыми как неопределенные, но определимые возможности. Благодаря воздержанию от опытного полагания их требований, мы теперь свободны от всех оков, которые могли бы наложить на нас физика и химия. Мы движемся с свободной силой выбора в сфере «пустых возможностей». Пользуясь этой свободой без ограничений, мы сохраняем тождество смысла, поскольку объективность, представленная с ним, должна быть способна являться как тождественная, однозначная в себе, в любых сериях вариаций, которые мы осуществляем.

Таким образом, свободно фантазируя, мы позволяем вещи двигаться, деформировать свою форму как нам угодно, позволяем ее качественным определениям, ее реальным свойствам изменяться по нашему желанию; мы играем с известными свойствами и законами свойств, как они задуманы в физике, позволяем изменениям свойств протекать так, что законы должны быть переосмыслены, должны быть преобразованы в совершенно иные. Мы даже изобретаем для себя новые смыслы или новые качества для старых смыслов (пусть даже в косвенно предположительном изобретении); мы позволяем им распространяться в пространственной форме вместо старых и в них позволяем реальным свойствам или неслыханным трансформациям старых удостоверяться. Свободно продвигаясь таким образом, фантазия производит самые невероятные деформации вещей, самые дикие физические фантомы, пренебрегая всей физикой и химией.

Ясно, что совокупность произвольных образований, которые мы получаем из одной физической вещи, может быть идентично получена также из любой другой; более того, все может быть непрерывно преобразовано во все, совокупность формообразований одна и та же и фиксированная. И все же мы видим при этом, что даже в этой фантазии и вариации, враждебной всякому ограничению естественным законом, система порождений нашей фантазии сохраняет свои правила, которые оправдывают речь о замкнутой системе: они суть порождения фантазии, которая формирует и преобразует физические вещи, конституирует физические вещи и вновь разрушает их конституцию, осуществляет подлинные свойства вещей и вновь отказывается от них как от кажущихся свойств.

Физическая вещь, служившая нам исходным пунктом, трансформируется, остается некоторое время чем-то, что кажется физической вещью; и если мы действуем слишком свободно, если не уважаем сущностное отношение реальных свойств к реальным обстоятельствам, если не заботимся о том, чтобы наша фантазия упорядочивала образования так, чтобы это отношение сохранялось, тогда вещь распадается на многообразия фантомов (чувственных схем), текущие так, как многообразия, конституирующие реальные вещи, просто не могут и не должны течь. Физическая вещь – это просто не сущее вообще, а нечто тождественное в сочетании каузальных зависимостей. Это нечто, что может жить только в атмосфере каузальной закономерности. Но это требует определенно регулируемых организаций для конституирующих чувственных схем. Если свободно правящая фантазия безудержно прорывает эти организации, то не только отдельная схема превращается в «простой фантом», но и весь мир становится потоком одних лишь фантомов; он, следовательно, больше не природа. Но он не является по этой причине совершенно беззаконным. В своем гениальном прозрении Кант предвидел это, и это выражено в его работах в различии между трансцендентальной эстетикой и аналитикой. Для мира одних лишь фантомов все еще сохраняют силу чистая теория времени и чистая геометрия; однако это мир без всякой физики. Также в отношении чувственной наполненности фантомного протяжения существуют регулярности, но чувственная наполненность не удостоверяет никаких материальных свойств.

Давайте теперь оставим этот мир фантомов. Давайте теперь обуздаем нашу фантазию. Давайте снова начнем с опыта физической вещи, скажем, с восприятия дерева, того дерева вон там. Мы берем вещь именно как то, что является в этом восприятии; мы отключаем все опосредованное знание, даже знание физики и химии. Этим фиксируется определенный объективный смысл, который может быть описан. Является дерево, сосна и т. д. То, что является, именно в данном смысле, является актуально только некоторыми сторонами и тем не менее мыслится, хотя и неопределенно, как «нечто большее» по сравнению с тем, что «актуально» является. Эта неопределенность направляет нас в актуально происходящее восприятие и далее в возможные восприятия; на почве этой неопределенности, принадлежащей перцептивному смыслу, мы действительно можем спрашивать, и этот вопрос постоянно направляет нас в опыте, как этот объект выглядит согласно своим другим сторонам, как он определяется через все новые восприятия и должен быть описан согласно им и определен в мысли.

При этом каждый новый опыт ставит новые вопросы. Как бы ни была неизвестна вещь, как бы мало мы, следовательно, ни знали, чему нас, возможно, научит будущий опыт, одно ясно априори, а именно, что абсолютно фиксированная рамка для течения возможного опыта уже предначертана и, собственно, уже через смысл восприятия, являющегося исходным пунктом. Этим полагается не только объект вообще, но физически реальная вещь, субстрат, пусть даже с неизвестными реальными свойствами, относящимися к реальным обстоятельствам, как бы ни неопределенными. Если восприятие, служащее исходным пунктом, вообще должно сохранять легитимность, если объективность, положенная в его смысле, должна быть способна быть актуальной, тогда предписывается течение возможных опытов, относящихся к этому же объекту, однозначно определяющих его точнее.

Попробуем свободно измышлять, удерживаясь лишь в рамках этого исходного восприятия и его легитимности; пусть ничто из иного опытного знания нас не ограничивает – ни физика, ни какая-либо иная естественная наука. Будем свободно вымышлять последовательность переживаний, которая всесторонне и полностью гармонично подтверждала бы воспринятое; тогда фиксированный перцептивный смысл заставит нас измышлять реальные обстоятельства, которые как каузальные корреляты самоутверждающихся свойств подходили бы и сохраняли бы гармонию. Если мы последуем за этими окружающими реальностями и также разработаем их более точно, оставаясь верными однажды сделанным началам, то есть гармонично поддерживая сопутствующие реальные единства и конституируя в фантазии соответствующие им опытные ряды, то в итоге для нас конституируется целый мир – мир, имеющий свои законы, как они задуманы в физике, но который всё же вовсе не обязан быть тем же самым миром, который мы познавали бы не из вымысла, а из опыта и опытной науки.

Ибо в нашем фантазийном процессе мы, хотя и ограниченные исходной точкой, можем выбрать бесчисленное множество путей; каждый путь вновь ограничивает нас, но оставляет открытыми для дальнейших шагов вновь бесконечно много возможностей для опытного продвижения, и так происходит с каждым новым опытным вымыслом, который ограничен лишь тем, что уже положенное и измышленное как определённое в новых опытных началах должно гармонично сохраняться в своих определениях.

В зависимости от способа нашего измышляющего определения мы можем конституировать совершенно разные миры, которые все были бы мирами для физической вещи как отправной точки; каждый из этих миров имел бы свой собственный и отличный набор законов, свою отличную естественную науку; и потому в каждом мире физическая вещь как отправная точка (которая по своему смыслу и бытию как раз в соответствии со смыслом различных миров по-разному оснащена) была бы иной, в другой природе – иной природы.

Таким образом, фантазия всё ещё может править достаточно свободно; она уже не может выступать как разрушитель мира, но только как созидатель миров; но и здесь перед ней остаётся бесконечно много возможностей. Однако она настолько ограничена лишь предположением, что исходное восприятие должно быть значимым, что оно должно гармонично поддерживаться как восприятие своего объекта, точно так же, как оно полагает его в качестве экстенсивно реальной вещи, со всей остающейся открытой неопределённостью.

Как только мы отбрасываем это предположение и требуем вообще лишь единства, поддерживающего само себя (что уже предлагает фантом), реальность распадается, и всё растворяется в хаосе фантомов, который, если мы исчерпаем все возможности, скрывал бы среди прочего регулируемые связи фантомов, в которых конституируются все возможные миры, реальности.

Но в конце концов в идее фантома также заложено правило, охватывающее круг возможностей, закон, саморегулирующийся в определённых направлениях. Соответственно, в ходе всего возможного опыта априори действительно предначертано – и явно предначертано сущностью физического восприятия как основного вида восприятия или опыта. Именно поэтому идея физической вещи обладает уникальным отличием; она обозначает категориальную (или, как мы могли бы лучше сказать, региональную) рамку для всякого смысла, относящегося и возможного для опыта такого основного рода, рамку, к которой априори как к необходимой форме привязано всякое более точное определение объекта, положенного неопределённо в каком-либо опыте.

Если что-то вообще переживается (в рамках этой системы опыта), то тем самым полагается не только объект вообще, но и res extensa, материальная вещь; и это выражение определяет не содержание, а форму для всех возможных объектов возможного опыта такого рода вообще.

Как бы ни протекал затем опыт; даже если объект окажется иным, чем он был положен сначала; как бы ни изменялось и ни пересматривалось его определение – до тех пор, пока он вообще удерживается как существующий, весь опыт, определяя его согласно его «как устроен», регулируется; всё, что ему причитается, коррелятивно регулируется формальным смысловым составом, который включает в себя идея вещи.

Таким образом, идея физической вещи имеет совершенно иной статус, чем идея любого другого универсального понятия, основанного на опыте. Конечно, идея минерала, идея растения и тому подобное также предписывают правило для течения опыта. Но в совершенно ином смысле, чем идея вещи. Не следует смешивать то, что предписывает универсальное понятие, и то, что предписывает сущность универсального восприятия как основного вида опыта.

Понятие, точнее, концептуальное схватывание как минерал, предписывает в модусе мышления. Если схватывание должно быть значимым, то оно должно легитимировать себя и легитимировать себя в опыте как концептуальное схватывание, чей смысл заключается в том, чтобы быть концептуальным схватыванием физической вещи: в объекте, как он дан в опыте, должны проявляться объективные моменты, которые концептуально подразумевались.

Но опыт со своими требованиями предшествует концептуальному мышлению и его требованиям. Если нечто вообще может быть пережито, то оно имеет свою форму, оно есть физическая вещь. Оно естественным образом выражается в понятии минерала вместе со своим специфическим содержанием; мы говорим, что оно «содержит» понятие физической вещи.

Но именно в этом и заключается особенность: требование исполнения, которое предъявляет эта концептуальная композиция, существенно отличается от требования, которое предъявляют все остальные компоненты такого понятия, как минерал: оно выражает лишь региональную форму, коррелят основного вида опыта, тогда как другие выражают специфические определения.

Концептуальное схватывание и полагание действительности как минерала может быть ложным; опыт может доказать недействительность тех или иных моментов, принадлежащих понятию камня; только одно он никогда не сможет доказать недействительным, пока вообще какой-либо переживаемый объект сохраняет свою значимость: именно то, что принадлежит объекту как объекту такого регионального вида опыта – физическое.

Поэтому мы понимаем, почему понятие типа «протяжённая вещь» должно занимать совершенно особое место по сравнению с любыми другими понятиями, которые мы можем выбрать.

И мы понимаем это, когда изучаем феноменологические связи физической вещи и конституирования физической вещи. Физическая вещь – не родовое понятие того же рода, что и минерал, стоящее наравне с ним и подобными родовыми понятиями, пусть даже, возможно, более общее.

Пока мы поднимаемся в образовании видов и родов и формируем подлинные роды, мы восходим от полного материально наполненного существа объекта к универсальным эйдетическим чертам, которые могут быть общими для нескольких, бесчисленно многих объектов; из материально наполненных сущностей выделенных видов затем можно вновь выделить нечто материально наполненное, что является «общим», и так далее.

Таким образом, мы приобретаем из сущности определённого тона, помещая его в ряд с сущностью других тонов, сущность тона вообще, акустического вообще, чувственного качества вообще и тому подобное.

Однако всё его материальное содержание в нашей сфере реальностей есть «нечто случайное», связанное с «необходимым», с необходимой формой, именно той, которую выражает понятие физической вещи. Всё материальное содержание может изменяться и изменяется в физическом изменении; только одно не может измениться – универсальная форма физической вещи.

Небесное тело может измениться; набор материально наполненных свойств, которые его характеризуют, может изменяться разнообразно; оно в конце концов перестаёт соответствовать идее небесного тела; тогда его место занимают другие родовые понятия. Но как бы оно ни изменялось, даже если бы оно растворилось в газе и рассеялось в пространстве: физическая вещь остаётся физической вещью, и даже рассеяние или фрагментация ничего не меняют в этом, ибо сама её возможность уже предначертана в универсальной форме «физическая вещь».

Всё материально наполненное случайно; это то, что дано через опыт и что должно определяться через опыт в своих изменениях или неизменностях. Как оно изменяется – это факт. Но как бы оно ни изменялось, пока вообще есть опыт, пока восприятие, полагающее объект, сохраняет какую-либо легитимность, физическая вещь остаётся физической вещью.

Каким бы ни было «что» физической вещи, её материальное содержание, изменяющееся предсказуемо или непредсказуемо, универсальное, которое означают слова «физическая вещь» (а они означают очень многое), не может измениться; это рамка, в которой происходит всякое изменение.

То же самое естественно и в свободной фантазии. Я могу в своей фантазии совершенно произвольно изменять физическую вещь, которая передо мной возникает; если я фантазирую её как вещь, то есть если я фантазирую себя в переживающего и поддерживаю опытное полагание «в фантазии», то я ограничен.

И потому в эйдетической установке я могу выявить то, что существенно необходимо для этого ограничения, то есть сущность «физическая вещь».

Таким образом, в мире самих сущностей и эйдетических понятий предначертано различие между первичным и вторичным, что оправдывает в определённом смысле говорить об априорных и апостериорных понятиях.

Этот смысл априорного принадлежит понятиям реальностей и является «трансцендентальным» различием, поскольку оно и его отличие от апостериорного имеет свой источник в основном свойстве реальностей «конституироваться» как единства множеств.

Всё рассмотрение, которое мы здесь провели, очевидно, может быть понято как пример. То, что мы наиболее отчётливо показали себе в идее физической вещи как res extensa, столь же отчётливо для нас и во всех подобных случаях.

В сущности изначально дающего сознания вообще заложены кардинальные различия согласно основным видам, и одной из важнейших задач феноменологии является систематически искать и научно описывать их.

Каждому такому основному виду, очевидно, соответствует региональное понятие, которое ограничивает смысловую форму соответствующего основного вида презентирующей интуиции, и далее соответствует регион объектов, охватывающий все объекты, которым этот смысл присущ.

Учитывая, что в сущности этих изначально презентирующих актов также заложены основные виды фундирования и что с ними возникают новые основные виды презентирующей интуиции, которые фундированы именно в старых, возникают (как мы тщательно изучили в одном случае – фундировании психологического восприятия) порядки низших региональных понятий и фундированных в них понятий, а также соответствующие фундирования регионов объектов (например, материальная вещь, эстетиологическая вещь, человек или психика).

Априорное в смысле региона есть исходная точка онтологий, чья необходимость и особое положение в системе всех наук, а также чья уникальная методологическая функция в осуществлении фактуальных наук для соответствующих региональных сфер теперь действительно становится понятной из самых глубоких, даже изначальных основ феноменологии.

Действительно, совершенно ясно, что эйдетическая наука, принадлежащая региональному априори, например, физическая вещь вообще, психика вообще, должна иметь положение и значение, регионально отличное от всех других эйдетических познаний, которые, возможно, примыкают к «случайным» спецификациям идеи физичности, психики и т. д., то есть к материально наполненным понятиям, какими бы универсальными они ни были.

Поэтому ряду опытных наук о реальной действительности (как фактуальных наук) особым образом противостоит онтология физической природы как теория сущностей natura formaliter spectata, равно как и онтология одушевлённой или психической природы.

То, что такие онтологии должны быть, очевидно. Нет сущности без эйдетических истин; и очевидно, что даже реальные сущности, чьей форме как реальности уже присуще многообразное и, в зависимости от вида реальности, весьма различное вовлечение, не могут обойтись без богатого запаса эйдетических познаний.

Что касается онтологии природы, то здесь мы имеем науки, интегрированные в неё под названиями геометрия и кинематика; сюда же относятся априорные истины чистой теории времени, которые, конечно, являются общим достоянием для всех наук о реальности вообще.

То, чего ещё не хватает до сих пор, что не было построено в какой-либо достаточно систематически-научной форме – это онтологическая сфера специфической материальности, именно ядро любой «чистой» региональной естественной науки.

Обзор данного параграфа.

В данном параграфе из «Идей III» Гуссерль развивает ключевые для своей феноменологии идеи о региональных и родовых понятиях, их априорном статусе и роли в конституировании онтологий. Центральный тезис заключается в том, что региональные понятия (например, «материальная вещь», «одушевлённое существо») не являются просто обобщениями эмпирического опыта, но выражают сущностные (эйдетические) рамки, которые предзаданы самой структурой опыта и конституируют соответствующие регионы бытия. Эти понятия выводятся не через индукцию или дедукцию, а через аподиктически очевидную интуицию сущностей, что отличает их от эмпиристского понимания общих понятий как продуктов обобщения.

Гуссерль противопоставляет свой подход эмпиризму, который рассматривает все понятия (включая «материальную вещь» или «животное») как возникающие из опыта через постепенное обобщение. Для эмпириста нет принципиальной разницы между понятием «лягушка» и «животное» – лишь степень общности. Однако Гуссерль настаивает, что региональные понятия обладают особым трансцендентальным статусом: они задают априорные условия возможности опыта определённого типа, выражая не просто содержательные общности, но формальные структуры, без которых соответствующие объекты не могли бы быть даны в сознании. Например, «физическая вещь» (res extensa) – это не просто родовое понятие, объединяющее минералы, растения и т. д., а категориальная форма, предписывающая правила конституирования любого материального объекта в опыте.

Далее Гуссерль детализирует этот тезис через анализ свободной фантазии. Даже в воображении, где мы можем произвольно изменять свойства вещи (например, трансформируя кусок золота), сохраняется инвариантная структура «физической вещи» – её пространственно-временная оформленность и каузальная связанность. Если фантазия нарушает эти сущностные законы (например, устраняя каузальность), объект распадается на «фантомы», переставая быть реальностью. Таким образом, региональные понятия задают границы возможных вариаций, что демонстрирует их априорный характер.

Особое внимание уделяется различию между чистыми сущностями (схватываемыми в эйдетической интуиции) и эмпирическими понятиями, отягощёнными суждениями о реальности. Первые свободны от экзистенциальных полаганий и образуют ядро, которое может интегрироваться в различные контексты познания. Например, понятие «минерал» включает в себя как материально наполненное содержание (апостериорное), так и формальную структуру «физической вещи» (априорное). Ложность эмпирических моментов (например, ошибка в определении минерала) не отменяет априорной значимости региональной формы.

В заключении Гуссерль подчёркивает, что региональные онтологии (например, онтология природы или психики) имеют фундаментальное значение для наук, так как раскрывают сущностные законы соответствующих сфер. Они не сводятся к эмпирическим обобщениям, а задают «трансцендентальные рамки», без которых невозможна систематизация опытного знания. Это объясняет, почему, например, геометрия (как часть онтологии природы) обладает априорной строгостью, недостижимой для эмпирических дисциплин.

Таким образом, параграф обосновывает ключевую для феноменологии идею: классификация наук должна опираться не на эмпирические классификации, а на априорные региональные структуры, выявляемые через феноменологическую редукцию и интуицию сущностей.

Сравнение с другими философами.

1. Кант:

– У Гуссерля, как и у Канта, есть различие между априорными формами (региональные понятия) и эмпирическим содержанием.

– Но если у Канта категории выводятся из форм суждения, то у Гуссерля они усматриваются в интуиции.

2. Аристотель:

– Различие между родовыми и региональными понятиями напоминает аристотелевское различение «родов бытия» (категорий).

3. Брентано:

– Идея интенциональности (сознание всегда направлено на объект) развита Гуссерлем в учении о ноэматическом смысле.

Важно: Этот параграф показывает, как феноменология обосновывает априорные структуры опыта, отличая их от эмпирических обобщений.

§8. Рациональная психология и феноменология – ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

Обратимся к психологической сфере. То, что должна существовать рациональная психология, независимо от того, обладаем мы ею или нет, очевидно. Рациональное существование науки как идеи предшествует её обладанию. Необходимость рациональной геометрии была столь же очевидна до её развития, как сейчас для нас, не обладающих ею, очевидна необходимость рациональной психологии. Однако это уже не совсем верно. Даже если систематическое раскрытие идеи психической реальности отсутствует, у нас уже есть – в виде феноменологии – значительная часть рациональной психологии. И здесь мы вновь возвращаемся к главному интересу, направляющему наше исследование, сколь бы много других необходимых функций оно ни выполняло в рамках нашего дальнейшего круга интересов.

Рассматривая идею рациональной психологии, оставим в стороне все эйдетические истины, принадлежащие универсальной идее реальности вообще. Они образуют замкнутый запас, к которому, согласно уже затронутому ранее, принадлежат рациональные хронологические истины, и они являются не исключительным достоянием рациональной психологии, а общим достоянием всех рациональных наук, относящихся к региону реальности. Тогда изначально совершенно ясно, что какие бы рациональные истины ни входили в рациональную психологию, во всяком случае, все феноменологические истины также принадлежат ей. Прежде всего, те, которые относятся к действительно имманентным эйдетическим моментам возможных переживаний, а далее – непосредственно очевидные познания, принадлежащие различным уровням интенциональных коррелятов.

Рассмотрим положение дел более пристально. Это тем более необходимо, поскольку в настоящее время натурализм, столь сильно преобладающий среди психологов, как и среди всех естествоиспытателей, влечёт за собой почти всеобщее непонимание смысла феноменологии и её возможных достижений для психологической науки опыта. С этим связано принципиально искажённое представление, будто феноменология занимается восстановлением метода внутреннего наблюдения или вообще непосредственного внутреннего опыта. Только этим также объясняются те поверхностные (вернее, даже не поверхностные, поскольку вовсе не понимающие смысла вещей) литературные отвержения притязаний, которые феноменология выдвигает и должна выдвигать в силу своего специфического характера, – притязаний на то, чтобы проложить путь к реформе психологии (а также, с другой стороны, философии), реформе в буквальном смысле фундаментальной и новой.

Онтология психических или одушевлённых реальностей (если мы не боимся традиционных антипатий, можно спокойно сказать: рациональная зоология и антропология) имеет дело прежде всего с априори особого реального рода единства реальных свойств, принадлежащих идее одушевлённого реального вообще и, включённых в неё, также идее психики. Разговор о реальных свойствах приводит нас к реальным состояниям. Здесь речь идёт о диспозиционных определениях, о способностях. Способности – это способности делать что-то, диспозиции – это предрасположенности к чему-то. И к чему именно – ясно. Мы наталкиваемся на соответствующие группы «переживаний» в контексте «психической» жизни, и мы знаем, что ни одна группа переживаний здесь не упускается. Каждое переживание есть психическое состояние, как психология вообще говорит о психических состояниях применительно ко всей сфере переживаний.