Вы читаете книгу «Ефим Славский. Атомный главком» онлайн

© Самохин А.Е., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Титан атомной эры

Ефим Павлович Славский – человек-легенда, один из создателей и руководителей советской атомной промышленности. Его имя стоит среди таких организаторов Атомного проекта, как И.В. Курчатов, Б.Л. Ванников, В.А. Малышев, А.П. Александров, Ю.Б. Харитон, М.Г. Первухин. Славский проработал министром среднего машиностроения почти 30 лет – это само по себе уникальное явление.

Ефим Павлович пришел в атомную отрасль уже сложившимся человеком. Первый опыт руководящей работы Славский получил на металлургических предприятиях. Во время войны, под непрерывным артиллерийским огнем и бомбежками, руководил эвакуацией Днепровского алюминиевого завода. За это Славский получил свой первый орден Ленина. Как он сам позже признавался, в атомной отрасли ему пришлось начинать жизнь заново, практически с чистого листа. Но Славский был не тот человек, что пасует перед трудностями.

В атомной промышленности в полную силу проявился огромный организаторский талант Ефима Павловича. Он курировал выполнение правительственных заданий по созданию атомного оружия, изготовление ядерных реакторов и установок для атомных электростанций, надводного и подводного флотов, космических аппаратов. Под его руководством развивались атомная энергетика и атомная наука, создавались институты и КБ с передовой экспериментальной базой. Славский – организатор советской уранодобычи. По его инициативе разведаны огромные запасы урановых руд в Забайкалье, Средней Азии, Казахстане.

Ефим Павлович занимался не только производством и наукой. Огромное внимание он всегда уделял социальной сфере. Красивые благоустроенные закрытые города, санатории и дома отдыха, качественная медицина, театры и дома культуры в ЗАТО – все это его заслуга. Внимание к людям, их потребностям и нуждам отмечали все, кто его знал.

Заслуги Ефима Павловича Славского перед страной и государством были отмечены десятью орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Отечественной войны I степени, двумя орденами Трудового Красного Знамени. Славский трижды Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских, Ленинской и Государственной премий, почетный гражданин нескольких городов.

Созданного им задела хватило на десятилетия вперед. Несмотря на трудности 90‐х годов, атомная отрасль сумела сохранить свои уникальные компетенции и сейчас является ключевой составляющей технологического суверенитета нашей страны. И в этом также огромная заслуга Ефима Павловича Славского, сумевшего вырастить достойных продолжателей своего дела.

Генеральный директор

госкорпорации «Росатом»

А.Е. Лихачев

Предисловие от автора

Возглавлявший почти три десятилетия атомную отрасль Ефим Павлович Славский, по признанию академиков Игоря Васильевича Курчатова и Анатолия Петровича Александрова, стал «главным организатором советского Атомного проекта».

Это серьезное заявление. Ведь признанными творцами атомной эпохи считаются ученые и инженеры. Звездная плеяда их, бывшая некогда сверхсекретной, давно на слуху: Игорь Курчатов, Исаак Кикоин, Борис Зельдович, Юлий Харитон, Анатолий Александров, Абрам Алиханов, Виталий Хлопин, Евгений Забабахин, Лев Арцимович, Николай Доллежаль… Этот ряд можно продолжать и продолжать.

Но были и другие – те, без которых не родилось бы советское ядерное оружие и атомная энергетика, – руководители производства.

Ведь при всех организаторских и научных талантах Курчатова и ресурных возможностях Берии атомную бомбу не удалось бы сделать в срок, если бы промышленную часть проекта не реализовали люди, способные ежедневно решать сложнейшие проблемы – и технические, и организационные одновременно. Балансируя между оправданным риском и предупреждением роковых ошибок в этом абсолютно новом и смертельно опасном деле. Рискуя и чужим, и своим здоровьем.

Среди этих легендарных инженеров-организаторов был Ефим Павлович Славский – «Большой Ефим», как прозвали его в отрасли.

Перед исследователем предстает многоцветная картина личности в разрезе исторической эпохи. Причем та и другая неразделимы: можно сказать, что время создало Славского и также что Ефим Павлович был одним из творцов своего времени.

Родившись за два года до начала ХХ столетия, Ефим Славский не дожил месяца до официального роспуска Советского Союза, отразив в своей жизни последнее десятилетие Российской империи и всю историю СССР.

Он начал свой трудовой путь в Макеевке подпаском у помещика, обрабатывал снаряды для русской армии в Первой мировой, спускался в горняцкий забой. Окончив лишь три класса церковно-приходской школы, стал одним из командиров легендарной 1-й Конной армии С.М. Будённого. Мог бы вырасти в генералы, но предпочел начать все с нуля, пойдя по инженерно-промышленной стезе.

Как талантливый руководитель, Славский был замечен и поднят «сталинским социальным лифтом» до заместителя наркома цветной металлургии. А затем оказался соратником И.В. Курчатова по Атомному проекту и руководителем всей атомной отрасли СССР!

Став министром самого мощного и закрытого в Союзе министерства, «Большой Ефим» создал образец рационального и эффективного государственного управления, который отнюдь не утратил своего значения и сегодня.

Автор выражает искреннюю признательность за помощь в подготовке книги: заместителю директора Российского федерального ядерного центра ВНИИЭФ по развитию, советнику генерального директора госкорпорации «Росатом» Льву Дмитриевичу Рябеву; директору мемориального Дома-музея И.В. Курчатова Раисе Васильевне Кузнецовой; председателю Межрегионального общественного движения ветеранов атомной энергетики и промышленности Владимиру Александровичу Огневу, историку-архивисту, начальнику отдела ООФ ЦНИИ Атоминформ Владимиру Владимировичу Пичугину; историку атомной отрасли, ветерану атомной промышленности Геннадию Георгиевичу Понятнову; заслуженному ветерану атомной энергетики и промышленности, почетному строителю госкорпорации «Росатом» Николаю Петровичу Петрухину; дочери Е.П. Славского Марине Ефимовне Славской, сыну А.П. Александрова Петру Анатольевичу Александрову; Макеевскому художественно-краеведческому музею и лично научному сотруднику Диане Владимировне Ункури; председателю Совета ветеранов комбината «Маяк» (г. Оз ёрск) Геннадию Васильевичу Завгороднему и начальнику отдела коммуникаций ФГУП «ПО «Маяк» Надежде Сергеевне Жидковой.

Биографическая хроника

7 ноября (26 октября ст. ст.) 1898 г. в поселке Макеевка области Войска Донского родился Ефим Павлович Славский в семье отставного солдата, крестьянина Павла Славского.

1909–1912 гг. – трехклассное обучение в церковно-приходской школе при Свято-Успенской церкви Макеевки.

1912–1913 гг. – работа подмастерьем на «старотруболитейном заводе» в составе Макеевского металлургического завода.

1913–1914 гг. – работа подручным слесаря на руднике Маркова в шахте «Капитальная».

1914 г. – работа обрубщиком снарядов на «новотруболитейном заводе» в составе Макеевского металлургического завода.

14 апреля 1918 г. – вступление в РКП(б).

Март 1919 – лето 1919 г. – воевал против сил ВСЮР («Белой армии» Деникина) в составе 9‐го Заднепровского Украинского советского полка 1‐й Заднепровской советской дивизии Южного фронта под командованием Павла Дыбенко.

Январь 1920 – май 1923 г. – служба в 1-й Конной армии С.М. Будённого – от комвзвода до комиссара.

1923–1928 гг. – служба военным комиссаром 61‐го кавполка Особой кавалерийской бригады в Москве, получение среднего образования в школе при Военной академии имени Фрунзе.

1928–1933 гг. – учеба в Московской горной академии / Институте цветных металлов и золота.

1933 г. – женитьба на Евгении Андреевне Храпковой.

1934 г. – рождение первенца Алексея (умер в 1936 г.).

1933–1940 гг. – работа на заводе «Электроцинк» в г. Орджоникидзе – инженером, начальником цеха, главным инженером, директором завода.

1937 г. – рождение старшей дочери – Марины.

1940 – октябрь 1941 г. – работа директором Днепровского алюминиевого завода (комбината) в Запорожье. (За эвакуацию завода на Урал получил первый орден Ленина.)

Июнь 1941 г. – назначение заместителем наркома цветной металлургии СССР.

1942 г. – рождение второй дочери – Нины.

Декабрь 1941—июнь 1945 г. – директор Уральского алюминиевого завода в Каменске-Уральском (были присуждены два ордена Ленина за расширение завода и ударный выпуск алюминиевой продукции для фронта).

1943 г. – знакомство с И.В. Курчатовым – вхождение в Атомный проект.

1946–1953 гг. – занимал пост заместителя начальника Первого Главного управления (ПГУ) при Совете Министров СССР. Одновременно в 1947–1949 гг. работал сперва директором, затем главным инженером завода (комбината № 817) на Урале, где строился первый промышленный атомный реактор.

1949 г. – удостоен Сталинской премии I степени, четвертого ордена Ленина и звания Героя Социалистического Труда за участие в создании атомной бомбы.

1951 г. – Сталинская премия I степени.

1953–1957 гг. – начальник Главного управления химического оборудования (ГУХО), заместитель министра Министерства среднего машиностроения (МСМ).

1953 г. – награжден орденом Трудового Красного Знамени.

1954 г. – второй раз присвоено звание Героя Социалистического Труда за работы по созданию водородной бомбы.

1956, 1958 гг. – дважды удостоен звания Героя Социалистического Труда с вручением двух орденов Ленина за пуск первой в мире АЭС и создание первой советской АПЛ.

1957 г., июль – назначен на должность главы Министерства среднего машиностроения (МСМ).

1958 г. – избран депутатом Верховного Совета СССР.

1961 г. – избран в члены ЦК КПСС (состоял до 1990 г.).

1962 г. – удостоен звания Героя Социалистического Труда за разработку и испытания самой мощной в мире 50-мегатонной термоядерной бомбы.

1963–1965 гг. – председатель Государственного производственного комитета по среднему машиностроению СССР (после этого – вновь Министерство среднего машиностроения).

1966 г. – второй орден Трудового Красного Знамени.

1980 г. – присуждена Ленинская премия.

1982 г. – смерть жены Евгении Андреевны.

21 ноября 1986 г. – отправлен в отставку с должности министра МСМ.

28 ноября 1991 г. – скончался Москве, в Центральной клинической больнице.

Некоторые итоги деятельности Е.П. Славского на посту главы Министерства среднего машиностроения с 1957 до 1986 г.:

ядерный арсенал страны, сравнявшись в середине 1970‐х с американским, достиг к 1986 г. 40 тысяч ядерных боеприпасов (ЯБП);

объем промышленной продукции за 30 лет вырос в 36,5 раза, составив 16,6 млрд рублей, из которых 5,5 млрд рублей приходилось на гражданскую продукцию;

объем строительно-монтажных работы вырос в 5 раз – до 2,7 млрд рублей;

обогатительные мощности превысили 40 % от мирового уровня;

производство плутония и обогащение урана выросло соответственно более чем в 12 и в 127 раз;

было построено 246 атомных подводных лодок с реакторами, спроектированными в МСМ, а всего 441 реакторная установка для флота общей мощностью 90 Гвт;

на космических аппаратах работали более 30 ядерно-энергетических установок;

мощность АЭС на территории СССР достигла 37 ГВт – вырабатывавших более 215 млрд кВтч;

производство особо чистого золота (пробы 99,99) предприятиями Минсредмаша достигло показателя более 50 тонн в год;

78 % работников отрасли имели отдельные квартиры.

Заслуги Ефима Павловича Славского были по достоинству оценены государством: тремя из десяти орденов Ленина он был награжден за работу на предприятиях Наркомцветмета (1942–1945 гг.), остальные ордена Ленина он получил за работу в Минсредмаше. Е.П Славский стал трижды кавалером «Золотой Звезды» Героя Социалистического Труда, был награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции, орденом Отечественной войны I степени, медалью «За трудовую доблесть», а кроме того, орденами и медалями ГДР и ЧССР.

Славский – дважды лауреат Сталинской премии I степени, Ленинской премии и Государственной премии СССР.

Памятники и бюсты Ефиму Павловичу Славскому установлены на его родине в Макеевке, на площади перед проходной завода «Электроцинк», во Владикавказе, в Усть-Каменогорске (Казахстан), в Краснокаменске (Читинская область) в Москве перед зданием госкорпорации «Росатом». Памятные стелы Славскому имеются во множестве других городах и курортах, которые он строил. Его имя носят улицы, набережные, парки и скверы. В Москве имя Е.П. Славского присвоили короткой неприметной улице в Москворечье-Сабурове.

Часть первая

Донецкие истоки

Глава 1

В родные пенаты

В эту поездку он собрался, как привык за всю жизнь, быстро и энергично. Но и с особым чувством: ведь он ехал на свою малую родину – в шахтерскую Макеевку, где не был уже десять лет. Скоро ему стукнет девяносто, он два года как на пенсии. И вот на юбилей порадовали земляки – пригласили на открытие его бюста в центре города. От волнения Ефим Павлович забыл прицепить к пиджаку три звезды Героя Соцтруда – оставил дома в наградных футлярах. Но и без них «иконастас» орденов и медалей на груди впечатлял.

До Донецка из Внукова долетели быстро за разговорами и воспоминаниями. Летели с новым замминистра Юрием Тычковым, с секретарем парткома Виталием Насоновым, председателем профкома Еленой Назаровой. Сперва планировали большой делегацией на министерском самолете, но у того оказались более важные полетные задания, чем возить бывших министров на юбилеи. Пусть и такие знаковые…

В аэропорту уже ждала обкомовская черная «Волга». То, что встречал не первый, а второй секретарь, не удивило и не расстроило. Понимал: он теперь не министр, а всего лишь пенсионер, хоть и «всесоюзного значения». Перестройка на Украину, особенно на рабочий Донбасс, доходит с некоторым отставанием, но все же доходит. И такие, как он, «зубры» – не самые модные ныне персонажи. О прохладном, мягко говоря, отношении к нему нынешнего генсека и других «прорабов перестройки» в партийных кругах не знает только ленивый: в Киеве и местном обкоме все взвесили… Да и сам здешний первый, как говорят, на волоске висит – вот-вот снимут: до встречи ли ему московского «бывшего»? Хорошо, хоть не референта позвали, а впрочем, кой чёрт разница! Он едет на родину… На ро-ди-ну!

«Волга» доставила в Макеевку с ветерком – за полчаса не успел даже толком рассмотреть родные просторы с нагромождением терриконов и отвалов. Весенний ветер из открытого окошка доносил, волнуя и пьяня, родной дух зацветавшей степи с чуть уловимым и тоже родным привкусом угольной пыли.

В гостинице лишь наскоро пообедали, обменявшись дежурными фразами со встречавшими. И тут же: нет-нет, спасибо – позже пообщаемся – сейчас поеду, свое детство проведаю. Отпустил обкомовскую «волжанку» с секретарем, к его полному удовольствию, и на приданной ему уже макеевской машине полетел с двумя средмашевцами на Красную улицу на окраине – в ту, старую Макеевку – поселок, где родился за два года до начала ХХ столетия, откуда вышел в жизнь.

Там, в бывшей деревеньке, а ныне городском районе, произошли тогда у бывшего министра радостные и грустные встречи с родственниками – Славскими и Патанами – по второму мужу его матери. О приезде Ефима Павловича были уже наслышаны и встречали, что называется, хлебом-солью. А точнее – традиционным борщом, салом, стаканчиком горилки. От борща отказался, а стаканчиком родичей уважил. Выяснилось, что одному из родственников нужна медицинская помощь в Москве – обещал помочь.

Пока сидел в просторной горнице у внучатой племянницы, в хату набились люди: на Славского приходили «подывытися» соседи с детьми и внуками. Ослабевший слух «патриарха» все же улавливал в почтительном шепоте: «Секретный министр». Ефим Павлович улыбался: что земляки еще знают о нем? Шутки и смех застолья с острым донецким словцом под тост – все почти как всегда: здесь он свой. Но тут же и грусть: из тех, кого помнил смолоду, почти никого не осталось – пережил он всех сверстников!

Родовая хата-мазанка, к которой подъехали по проселку, еще стояла, но уже на одном честном слове: остались лишь стены. Поддерживать их было уже некому – того и гляди, завалятся совсем. Посмотрел из окна авто, выходить даже не стал, чтобы не расстраиваться больше. Просить родственников восстановить? Все трудятся не покладая рук: когда им еще руинами заниматься?! А обратиться в горисполком, в горком… Не любил он этого. Если для дела что просить, а чаще требовать, выбивать – тут уж без сантиментов. А для себя… Не было у него никогда – ни личного автомобиля, ни личной дачи. Если решат в Макеевке, что надо, – сами восстановят без его просьб!

Номер газеты «Макеевский рабочий» с сообщением об открытии бюста Е.П. Славского. [Портал «История Росатома» http: //elib.biblioatom.ru]

Примчался посыльный, запыхавшись, сообщил нервно, что ждут его уже в гостинице на ужин секретари горкома и исполкома, приехал и «первый» из Донецка, даже кто-то из Киева пожаловал. Улыбнулся опять: все же нашли время в республике для старика – опомнились, решили почтить «по высшему разряду».

Делать нечего – вернулся в гостиницу к богато накрытым столам. Поговорили – и о развитии области, и о новых и брошенных шахтах, и о том, что в мире делается. Меньше и осторожнее о «перестройке» и «гласности». Многим уже с тревогой виделось, что ведет эта генеральная линия партии куда-то не туда. Вот и на Украине зашевелились, начали откуда-то вылезать – пока исподволь – националисты-«руховцы». По старой аппаратной привычке придерживали языки на скользкую тему.

Дом на улице Красной в Макеевке, где родился Е.П. Славский и жила его семья. [Портал «История Росатома»]

А когда разъехались секретари, захотелось Ефиму Павловичу продолжить вечер. Посидели они еще в номере с коллегами под изъятую со стола бутылочку и закуску, попели застольных русских, украинских, казачьих песен, которых он знал великое множество и любил «спивать» своим сильным голосом. Здесь, на родине, он словно скинул пару десятков лет – еле уговорили его спутники пойти спать в два часа: завтра такой ответственный день!

Но полночи еще ворочался бывший глава Средмаша, вспоминая весь тот день и прожитую жизнь. А в раскрытую форточку веяло степным макеевским детством…

Глава 2

Воля казацкая, доля шахтерская

Это отрывок из стихотворения Николая Тряпкина, положенного позже на музыку, изредка передавали по радио, и Ефиму Павловичу она запала в душу удивительным созвучием его характеру и судьбе.

Человек становится собой, неосознанно вбирая в себя прошедшие века и нравы отчего края. А непосредственные детские и отроческие впечатления остаются с ним на всю жизнь, иной раз определяя выбор на жизненных развилках. Вот и для Славского – большого человека большой страны – его малая донецкая родина всегда оставалась душевным «маячком». А с другой стороны – оселком, на котором выправил он свой характер и миропонимание.

Ефим родился в Макеевке, уже переставшей быть провинциальным казачьим и купеческим поселком, но еще не ставшей прославленным промышленным центром горняцкого Донбасса. К концу XIX века этот спутник Юзовки – будущего Донецка – уже имел не столь уж малую историю, свой стиль и «гений места».

Здешние бескрайние степи были когда-то для Руси Диким полем, откуда всегда грозило нашествие степняков. Прокатились по его буйным ковылям бесчисленные волны переселенцев, сменявших друг друга, схлестываясь в битвах, заключая союзы для совместных набегов. Скифы, сарматы, торки, булгары, печенеги, берендеи, хазары, авары, половцы, а позже греки, сербы – кого только здесь не побывало, каких кровей не перемешалось! Где-то здесь былинный Никита-Кожемяка одолел печенежского великана, томился в половецком плену незадачливый князь Игорь – герой первого русского литературного произведения.

Считали эту землю своим владением и Хазарский каганат, и Ногайская орда, и Крымское ханство. А в атласе знаменитого европейского картографа XVII века Алексиса-Юбера Жайо она обозначена как Territorium Kazakorym Donensium, граничащая с Московией. Персидские хронисты именовали ее «Земля кайсак».

Ефим Павлович в зрелом возрасте живо интересовался историей своей малой родины: в его библиотеке были исторические труды на эту тему с подчеркнутыми местами.

Самой Макеевке предшествовали древние казацкие урочища: Ясиновка, Землянки, Нижняя Крынка. Первое основали запорожские разбойники – харцызы, гайдамаки и «характерники» – казаки с паранормальными, как сейчас сказали бы, способностями. Они периодически вступали в стычки с донскими казаками: здесь на берегах рек Кальмиус, Крынка и Калиновая проходила историческая граница Екатеринославской губернии и области Войска Донского. А в конце XVIII столетия после ликвидации Екатериной II Запорожской Сечи сюда переселили семьи малороссийских крестьян, в том числе предков Славского по материнской линии.

Само имя Макеевка пришло от войскового старшины Мокея Осиповича Иловайского – из ставшего знаменитым позже дворянского рода Иловайских. Его потомки оказались одними из первых донецких углепромышлеников.

Искать и добывать «горюч-камень» в этих местах повелел еще Петр I. Но угольная лихорадка охватила Донецкую землю лишь во второй половине ХIХ века. Как грибы после дождя возникали акционерные общества, в Донецкий угольный бассейн потянулся иностранный капитал, предприниматели и инженеры из Европы.

Поселок Дмитриевка в Макеевке. С открытки начала ХХ в.

[Из открытых источников]

В 1890‐х годах Макеевка уже стала «комплексным» поселком, промышленная часть которого была тесно связана с соседней Юзовкой – будущим Донецком. Все шахты и заводы сплетались железнодорожными ветками и дорогами – так рождалась огромная донецкая агломерация. Слободы и поселки разрастались вдоль удлиняющихся разработок угольных пластов, набухая узлами шахт, мастерских и заводов, выбрасывая вперед «пальцы» дорог.

Административным, торгово-промышленным и культурным центром Макеевского горного района был поселок Дмитриевский, превратившийся в ядро будущего города Макеевки. Рядом вознес в небо свои трубы крупнейший в регионе металлургический завод «Унион», построенный французским акционерным обществом «Генеральное общество чугунолитейных, железо- и сталеделательных заводов в России». Судьба Ефима Славского оказалась тесно связанной с этим заводом. Именно там он получит свою «путевку в жизнь».

Что же это было за время и что за место, где он рос? К 1910 году в Макеевском горном районе работало 37 шахт, которые давали четверть всего донбасского угля. Большинство из них принадлежали иностранному капиталу. Эксплуатация была жесткой, а условия труда шахтеров суровыми. При этом прирост населения промышленного Юга России в начале века перекрывал все другие регионы империи благодаря огромному потоку трудовых мигрантов со всей страны: строящиеся заводы и новые шахты требовали все больше рабочих рук. Жизнь здесь бурлила – не зря в эти годы Донбасс прозвали «Новой Америкой».

Александр Блок ярко выписал образ «Новой Америки» в своем одноименном стихотворении 1913 года:

Действительно, как и во время американского промышленного бума, в донской степи стремительно вырастали заводские корпуса и трубы. Инфраструктура была сугубо функциональной и, прямо скажем, весьма «классово дифференцированной» – Блок точно пишет про «города из рабочих лачуг».

В Макеевке, которая с легкой руки газетчиков получила прозвище «Донецкий Чикаго», каменные строения начинались и заканчивались в центре Дмитриевки. Здесь в особняках жило волостное начальство, представители Войска Донского, богатые купцы и лабазники, содержатели питейных заведений и доходных домов. Вместе с металлургическим заводом было возведено внушительное здание заводоуправления, появились изящные дома французских инженеров, роскошные гостиницы, электрическое освещение и водопровод. Для решения коммунальных вопросов ввели должность заведующего поселком. В 1912 году «завпоселком» Дмитриевский был, например… швейцарец Адольф Биз.

Рядом в плохо оборудованных шахтах периодически гибли от взрывов метана и обвалов горняки. В год рождения Ефима Славского на шахте «Иван» в 1898 году погибло 74 и было ранено 15 человек. И в том же году на шахте «София» засыпало 14 шахтеров.

В стихийно и хаотично возникавших рабочих поселках – «нахаловках» – часто проносились, кося людей, эпидемии холеры, оспы, сыпного тифа. Из губернского центра приезжали врачи и фельдшеры, но смертность оставалась высокой. В официальном рапорте от 11 октября 1908 года окружной врач так обрисовал быт горняков на шахте «Президент»: «В связи с появлением холерных заболеваний на рудниках франко-русского общества были осмотрены помещения рабочих. Казармы содержатся крайне грязно, стены, окна, двери, нары покрыты слоем грязи и угольной пыли и копоти, причем казармы переполнены рабочими – на одной наре спят двое. Вода берется из шахт и направляется к водоразборным кранам. Вокруг этих кранов стоят постоянные лужи грязной воды, от которых идут ручьи по всему селению, причем в этих ручьях постоянно копаются свиньи и различные птицы» [6].

Дмитриевка в Макеевке. С открытки начала ХХ в.

[Из открытых источников]

В августе 1892 года в Юзовке и соседней Макеевке вспыхнул знаменитый «холерный бунт». Усмирять разбушевавшихся горнорабочих пришлось казакам и войскам.

Рабочий день на шахтах длился 12 часов, но в 1898 году, после стачки юзовских шахтеров, он был сокращен до десяти с половиной. Стачки были не редки. В начале века сюда активно проникали революционные пропагандисты, а кроме того, на Донбасс перебирались квалифицированные рабочие из старых промышленных центров России: Москвы, Петербурга, Сормова, Тулы, уволенные за «смутьянство». Донбассу опытных рабочих рук катастрофически не хватало, поэтому дирекция часто закрывала глаза на «неблагонадежность».

Первая русская революция 1905 также прокатилась волной забастовок и волнений по Донбассу и самой Макеевке. Об этих событиях судачили повсюду: на базарах, в трактирах, по домам. И хотя рос Ефим Славский как типичный сельский паренек, именно они в скором будущем определят его судьбу.

Глава 3

Из пастушков в пролетарии

Если въезжать в Макеевку из Харцызска, центр ее оказывается за глубокой балкой, на дне которой небольшой прудик, гордо именуемый «Макеевским морем». Мутная река Грузская, речка Кривой Торец, балка Свинячья… Нынешнюю панораму составляет нагромождение рукотворных гор, лес заводских труб, огромный террикон шахты Глубокая: пузатые градирни, гигантские отвалы кокса и шлака, убегающие вдаль столбы высоковольтки. А в начале прошлого века здесь простирались лишь степи, холмы да яруги.

На окраине Макееевки, представлявшей собой типичное малороссийское село, жила семья отставного солдата Павла Славского, женатого на крестьянке Евдокии Петровне. Жила не богато, но и не бедно, пока не умер отец, справно трудившийся на своем наделе, выделенном ему по окончании службы.

Все еврейские энциклопедии, а вслед за ними и Википедия дружно записывают его в выкресты, то есть крещеные евреи, называя не Павлом, а Фавелом. Однако ни сам Ефим Павлович и никто из его родственником про «еврейство» отца никогда не говорил. Учитывая прямоту характера нашего героя, вряд ли он стал бы скрывать национальность отца – скорее нет-нет да и вспоминал бы с шутливой гордостью.

Мать будущего министра обычно называют русской, иногда добавляя «казачкой». Сам же Ефим Павлович уже на излете своей жизни рассказывал о родителях по-иному.

«Родился я в 1898 г. в семье крестьян-украинцев Павла и Евдокии Славских, на Украине, в области Войска Донского. Семья у нас была немалая. В глинобитной хате вместе с дедом Янушем и бабушкой Параской кроме отца с матерью дружно жили еще трое сыновей со своими семьями. Едва мне исполнилось пять лет, умер от воспаления легких отец. На руках у матери нас осталось трое: я, брат Федор и сестра Марфа – оба младше меня», – вспоминал на пенсии Ефим Павлович под запись директору мемориального Дома-музея И.В. Курчатова Раисе Васильевне Кузнецовой [85. С.12].

Здесь, правда, стоит внести коррективу в поздние воспоминания нашего героя. Никакой «Украины» в составе Российской империи как административной единицы не существовало. Да и «украинцами» тогда мало кто себя называл. Однако возникновение Украины – сперва гетманской, а затем советской – «заслонило» для Славского этот исторический факт как малозначащий. Сам себя он всегда считал именно украинцем, иной раз именовал даже «хохлом», любил украинские песни и кушанья. Хотя, разумеется, никогда не противопоставлял все это русскому – любой национализм был ему чужд. А если обратился бы к генеалогии, то наверняка нашел бы предков на западной, правобережной, части Малороссии. Ведь имя его деда Януш – польского происхождения.

После смерти отца-кормильца семья недоедала. Десятилетнему Ефиму пришлось наняться в подпаски – каждое утро гонять на выпас коровье стадо.

Родители Ефима Славского Павел и Евдокия. Начало ХХ в.

[Семейный архив Славских]

«С весны и до поздней осени пас «на отдыхе» яловый скот помещиков да богатых хуторян. Я – подпасок – хохол, а пастух – кацап. Жил в куренях (шалашах). Зимой учился в церковно-приходской школе. Сумел окончить три класса», – скупо вспоминает детство Славский.

В Верхнемакеевке, где жили Славские, до революции были две школы. Одна – трехклассная казенная, другая – церковно-приходская, открывшаяся в год рождения Ефима. Она действовала при Свято-Успенской церкви на правом берегу речки Грузской, располагаясь в половине церковной караулки. В другой половине жили звонари. Величественный храм на средства прихожан строили целых 13 лет – 1888 по 1901 год (в 1935‐м он был взорван).

По словам Ивана Яковлевича Славского, дальнего родственника нашего героя и старожила Макеевки, Успенскую церковь было видно на много верст вокруг. Священник Александр Марков преподавал в школе Закон Божий, а другие предметы – чтение, письмо, арифметику и пение – вели диакон Тимофей Попов и псаломщик Михаил Коротун. Давались также начальные знания по географии и истории.

Ефим Павлович с улыбкой вспоминал те свои первые штудии. Строгого дьякона, который мог и затрещину залепить за разговоры во время занятий, и ежедневный «Царю Небесный, утешителю…», с которого начинались уроки, и карту мира с диковинными названиями городов и рек. И как с детворой бросались снежками из-за угла в псаломщика. А тот, подслеповато улыбаясь, грозил им кулаком и возглашал, потрясая рукавицей: «Рех беззаконнующим, не беззаконнуйте!» И потихоньку прикладывался к шкалику, который прятал в глубоком кармане тулупа.

Вокруг уже вовсю возводились и дымили новые домны, врезались в землю угольные шахты, однако жизнь в слободе текла вполне сельская. Запахивались десятины под пшеничку и овес, мычали по дворам коровы и овцы, на рассвете «спивалы пывни». Большинство домов – саманные мазаные хаты или деревянные избы. Летом на улицах долго стояла пыль от проехавшей телеги, весной и осенью – непролазная грязь, в которой вязли сапоги. Зимой степной вьюговей пробирал до костей бедняков, не разжившихся или спустивших за еду, а то и пропивших свой полушубок иль овчинный тулуп.

Грань между сельским и городским населением Донбасса пролегала не столько в благосостоянии, сколько… в образовании. Рабочие, вопреки расхожему мнению, отнюдь не являли собой «темную» непросвещенную массу. По данным переписи 1897 года, уровень грамотности рабочих-металлургов Российской империи составлял 60,2 %, в том числе среди рабочих младше 40 лет – вообще 90 %! Для сравнения: в целом по стране уровень грамотности составлял всего 21,1 %.

Село Макеевка. Справа Свято-Успенская церковь.

[Из открытых источников]

Но эти сведения мало относились к семье Славских – крестьянской и к тому же бедной: образование у родителей его было самым скромным. Однако трудно поспорить вот с чем: если мать отправила Ефима в церковно-приходскую школу и он исправно там отучился – значит, хотела она, да и сам он стремился выйти к новым жизненным горизонтам. Всю свою последующую жизнь Ефим Павлович открывал эти горизонты на восходящих ступеньках знаний. И старт для этого восхождения в промышленно растущем Донбассе был не таким уж низким.

Жизнь в Макеевке текла поистине пестрая. Европейский лоск центра города резко контрастировал с бытом окраин, где-то традиционным казачье-крестьянским, где-то чумазым пролетарским. Шло диковинное смешение веков и обычаев, «французского с нижегородским». В пестром макеевском букете звуков сочетались колокольные призывы на церковную службу и фырканье первых автомобилей; английская и французская речь в лавках и сквернословие, накатывавшее волнами из рабочих поселков. А на другом конце слободы муэдзин звал татар-шахтеров в мечеть совершить намаз.

В Верхнемакеевке два раза в год, осенью и весной на Масленицу, разворачивалась широкая ярмарка. Приезжали на нее продать-купить и просто повеселиться со всех окрестных сел и городов. Сперва три дня торговали овцами, потом коровами и быками, ну а уж после – «красным товаром»: мануфактурой, платками, скобяными и керамическими изделиями. Рядом вертелись карусели, артисты в пестрых костюмах и масках «давали комедии». А вечером, когда закрывались кабаки, улицы оглашались многоязычным пением и шумом драк. На следующий день наступало тяжкое похмелье: купцы шли в лавки, разъезжались по домам, а шахтеры хмуро отправлялись в забой, чтобы в свете масляных ламп рубить уголек.

Выйдя из «пастушьего» возраста, тринадцатилетний подросток Ефим Славский для горняцкого дела был еще мал. И направился на «старотруболитейный» завод в составе Макеевского металлургического.

«Приняли в труболитейное производство готовить соломенные веревки, которые шли в технологию литья чугунных канализационных и водопроводных труб. Завод выпускал их в мирное время, хотя и был оборонный. Он и сейчас существует – мой завод.

Рабочий день начинался в шесть утра, а в восемь был перерыв на полчаса – завтрак. С собой приносили: сладкий чай в бутылке, кусочек сала, хлеб – много ли надо было молодому пареньку. А в двенадцать часов перерыв обеденный. Ну, мы, мальчишки, игру какую-нибудь затеем там. А взрослые где-нибудь прикорнут поспать. По гудку – снова за работу» [85, С.13], – вспоминал Ефим Павлович рабочую юность.

Два года провел он там, но не вечно же такому молодцу веревки вить!

«В пятнадцать лет я почувствовал себя взрослым для такого занятия. Но на серьезные заводские работы меня еще не брали – мол, мал еще. Поступил я на рудник подручным слесаря. По знакомству меня перетащили туда, чтобы я в будущем специалистом – слесарем стал. А тут – война. Первая мировая», – рассказывал он.

Первая мировая война, она же Великая, или Германская, пришла в Донбасс в августе 1914‐го. И как везде, вызвала патриотический подъем, пусть не «крикливый». Робкая попытка нескольких большевиков организовать антивоенные протесты привела к тому, что их с позором прогнали. Однако же многотысячных радостных толп с национальными флагами и патриотическими речевками, как в Петербурге, Москве и Киеве, здесь не наблюдалось.

Труболитейный завод, где работал Ефим Славский. С открытки начала ХХ в. [Из открытых источников]

Весть об объявлении кайзером Вильгельмом войны России в Макеевку привез конный связной из Харцызска. На колокольне ударили в колокола, сельчане поспешили на майдан.

Вот отрывок из воспоминаний старожила Ильи Прокофьевича Шевченко, воспроизведенный в книге Николая Хапланова «Макеевка. История города (1690–1917)»:

«Сходка собралась довольно быстро. Староста Игнат Никифорович Сушко по слогам прочитал бумажку об объявлении войны и приказ о мобилизации солдат. На сборы солдат оставались считаные часы. Завтра призывные должны явиться к воинскому начальнику. Женщины, у которых забирали на войну мужей, отцов, братьев, обливались слезами. В хатах, где готовили солдат к отправке, всю ночь из труб шел дым. Топили печки, пекли пышки и орешки, варили птицу и яйца им в дорогу» [122. С. 346].

Кроили и шили из домотканого полотна солдатам рубахи, подштанники, отмеривали на портянки… Рассвет наступил незаметно. Уходящих на войну собрали у волостного правления, откуда тронулись к памятнику Александру II, а потом к церкви. Здесь вокруг подвод, нагруженных мешками, узелками и сумками, собрались жители села от старого до малого. Отслужив молебен, священник благословил призванных на войну защищать царя и Отечество.

Проводы мобилизованных на Германскую.

[Из открытых источников]

«Когда тронулись подводы на Харцызск, с новой силой поднялся женский крик. Они как мертвые, падали на руки уходящим на войну мужьям, отцам и братьям. Для некоторых солдат это был последний путь, так как многие из них не вернулись домой».

Провожать солдат вышла вся Макеевка, на заводе и шахтах объявили выходной, так что шестнадцатилетний Ефим Славский вместе с другими наблюдал эти душераздирающие сцены. Знал бы он, что через три с половиной года и сам возьмет винтовку и пойдет драться. Да не с немцами, а со своими – русскими…

Явившись на следующий день на рудник, не мог он не заметить, насколько тот обезлюдел. Стоял у шахты, потерянно озираясь.

– Шо ты там высматриваешь, малой? Давай, Ефимка, полезай ко мне, робить пора! – прервал его замешательство старший рудничный слесарь Петр, уже вошедший в клеть над шахтным спуском.

«Робить» каждый день приходилось по-разному: то в забое помогать обделку, то есть бревенчатую крепь дополнительными скобами усиливать, то на поверхности в мастерской гнутые гвозди разгибать, сточившиеся пазы в воротных колесах напилком выправлять. А то и просто тачки с грунтом тягать, кирпичи таскать, уголь в горячую печь котельной лопатами метать.

За сметливость, «подхватчивость» и силу не по возрасту ценили Ефима на шахте «Капитальная» на руднике Маркова. Прочили в забойщики, а то и в мастера в будущем. Рабочих рук сильно не хватало: по некоторым данным, после мобилизации 1914 года шахты лишились до половины своих работников, заводы – трети. При этом квалифицированные рабочие оборонных предприятий могли получить отсрочку от призыва, но многие пошли добровольцами.

Оправившись от первого шока из-за резкой убыли рабочей силы, хозяева нашли выход вполне в современном ключе.

– Смотри, Ефим, чаньвани чешут, – смеясь, показывал грязным пальцем поселковый дружок Славского Сеня Осадчий на забавную процессию низкорослых узкоглазых человечков, чинно шествовавших по дороге в Дмитриевку.

«Чаньвань» – так почему-то прозвали в Макеевке китайцев, которых к середине войны на местных предприятиях стало хоть отбавляй. Работящие, неприхотливые и послушные, они готовы были исполнять тяжелые работы за гроши, не добиваясь каких-то «прав» и не участвуя в стачках.

Опираясь на такую удобную «рабсилу», а также условия военного времени, владельцы начали взвинчивать интенсивность труда и поплевывать на требования местных. Рост недовольства, брожение рабочих были ответом. Пробовали было бить «китаёзов», да те умело и дружно стояли за своих. В 1916 году у ряда предпринимателей возникла идея завозить в Донбасс еще и персов, но сделать это не успели. Зато здешние предприятия и поселки полнились пленными (в основном австро-венграми), которые сыграли заметную роль в грядущих революционных событиях. Они быстро учились русскому языку, завязывали знакомства с дончанами.

Ефим Славский, в начале войны работавший на шахте, в 1915‐м вернулся вновь на завод – уже построенный к этому времени «новотруболитейный».

«Так складывалось, что меня уже через годик могли призвать в армию, на войну. Тогда я скорей с этой шахты трахнул вновь на завод, откуда не призывали, поскольку вместо труб начали лить снаряды», – пояснял свой «переход» Славский в одном из документальных фильмов.

Его охотно взяли обрубщиком – заготавливать корпуса снарядов. Платить за труд стали заметно больше, хотя и интенсивность его возросла. Так Ефим стал главным кормильцем семьи.

Первая мировая война, принеся горе и беды, одновременно подстегнула развитие Донбасса. В то время как из прифронтовых губерний люди массово бежали в Центральную Россию, промышленные районы Юга стали главной базой военно-промышленного комплекса империи.

Макеевский металлургический завод быстро развивался. В самом начале войны он получил крупные госзаказы на изготовление артиллерийских снарядов и стволов для винтовок. Вступила в строй еще одна 40‐тонная мартеновская печь, пошел в прокатку металл на стане «600‐бидон».

В 1916 году предприятие достигло максимального выпуска чугуна, стали и проката. Здесь полыхали жаром три доменных и шесть мартеновских печей, громыхали металлом крупносортный, несколько среднелистовых и мелколистовых станов; напряженно гудели фасоннолитейный, кузнечный, транспортный, механический, строительный, труболитейный и карбидный заводы (цеха). Сырьем и топливом их снабжали девять угольных шахт.

Эта гулкая промышленная «симфония» с юности вошла в кровь Ефима – не раз позже он будет слушать ее вариации в своей жизни!

Снарядный цех, где трудился Славский, оказался, можно сказать, в самом центре работ для фронта. На заводах Макеевки и Харцызского трубного завода производились шрапнельные «стаканы» – корпуса снарядов.

Участок Ефима был технически несложный, но трудоемкий, требующий большой физической силы и определенной сноровки. Он вручную с помощью молотка и зубила очищал заготовки снарядов от заливов, наростов, заусенцев, остававшихся после того, как полый металлический корпус вынимали из чугунных изложниц.

«Стаканы» поступали один за другим, и Ефим быстро обрел нужные навыки. И так же быстро освоился в рабочей среде.

«Я же настоящий пролетарий! Промышленность у нас на юге сильно развита была. И революционная активность рабочих тоже. На заводе действовала социал-демократическая рабочая организация. Организовывали забастовки. Я в них участвовал. Боролись за восьмичасовой рабочий день. Ведь работали-то с шести часов утра до восьми вечера с получасовым перерывом в восемь утра и полуторачасовым на обед в середине дня. Выходных не было. Столовых не было. Бань на руднике, поликлиник – тоже не было. Бастовали, голосовали, требовали: «Сократить рабочий день! Правильно! Баню даешь! Поликлинику даешь! Столовую даешь!» Все наши требования были связаны с трудностями непосредственной жизни и условиями работы», – вспоминал Славский в записи Раисы Кузнецовой [85. С. 13].

Макеевский завод. Фото начала ХХ в.

[Из открытых источников]

Стоит заметить, что рабочая сноровка вместе природной силой осталась у него на всю жизнь. Уже будучи директором секретного атомного комбината № 817 под Кыштымом, в напряженные, нервные месяцы строительства первого промышленного реактора, когда многое сразу не получалось, он, по воспоминаниям очевидцев, однажды сам схватился за кувалду, с одного удара точно вправив непослушную деталь, вокруг которой уже четверть часа совещались инженеры.

Да, на строительстве такой тонкой вещи, как реактор, со всеми обеспечивающими его производствами находилось порой место и для грубой силы. Вместе с верным глазомером и сметкой, разумеется. Славского Бог не обидел ни тем, ни другим, ни третьим.

Судьба ли распоряжается человеком или человек сам кует свою судьбу? Этот сакраментальный вопрос можно усложнить, добавив к слову «судьба» понятие «история». Разумея под этим судьбу человека и историю страны. Расходясь и сходясь в сложном танце, они как будто совершенно разными путями сводят вместе в неких нужных точках людей и явления, которые по линейной логике не должны были бы пересечься. Что это – случайность или некий сверхсмысл?

Познавая уже «задним числом» истоки атомной отрасли, которую судьба привела его возглавить, Ефим Славский с удивлением выяснил, что первые шаги в этом направлении были сделаны еще в дореволюционной России.

В 1911 году, когда он пощелкивал кнутом, выгоняя в донецкую степь коров, в Санкт-Петербурге была создана Радиевая лаборатория Академии наук под руководством академика Владимира Вернадского: таким образом официально стартовала урановая программа Российской империи. Годом ранее правительство с одобрения императора выделило Вернадскому 14 тысяч рублей на создание специальной лаборатории для исследования радиации. А в Госдуму было внесено предложение о выделении 100 тысяч рублей на поиск месторождений радиоактивных минералов. К правительственному запросу прилагалось подробное целевое обоснование геологоразведки. В частности, перспективы применения радиоактивных минералов в медицине – то, к чему в СССР реально приступили лишь в конце 1940‐х.

А в 1912‐м начала постоянную работу Радиевая экспедиция на месторождении урановых руд Тюя-Муюн в Ферганской долине (первый уран добыт еще в 1904 году). На средства купца Павла Рябушинского были организованы урановые экспедиции в Среднюю Азию и Забайкалье.

Этот ранний старт крепко пригодился позже пионерам советского Атомного проекта. Когда запасы урана станут для страны вопросом жизни и смерти, по следам дореволюционных поисковиков пойдут советские геологи.

Вернадский уже в те годы пророчески изрек: «Перед нами открываются в явлениях радиоактивности новые источники атомной энергии, превосходящие в миллионы раз все источники энергии, какие только человеческое воображение способно представить… перед которыми по силе и по значению бледнеют сила пара, сила электричества, сила взрывчатых химических веществ» [45. С. 59].

Мог ли великий русский ученый предвидеть, что через три с лишним десятка лет перед атомной силой побледнеют не только источники энергии, но и сами земляне, увидев тени, только и оставшиеся от живых людей на мостовых Хиросимы, почувствовав содрогание самой планеты от взрыва термоядерной супербомбы над Новой Землей? Мог ли он знать, что к последнему будет напрямую причастен неграмотный пастушок, гонявший коров за угольными терриконами в Донбассе?

Невероятно долог и тернист оказался путь к овладению энергией ядра. Разразившаяся в России социальная катастрофа, две революции, иностранная интервенция и Гражданская война, казалось, навсегда закроют ей путь в будущее. Однако связующая нить к Атомному проекту СССР протянулась через того же Вернадского. И через три десятка лет «захватила с собой» Ефима Павловича Славского.

Но тогда – в 1917‐м – молодого макеевского рабочего Ефима закружил иной вихрь – волна революционной стихии, поднявшая страну на дыбы.

Глава 4

«Но мы поднимем гордо и смело…»

Как приходили в революцию такие люди, как Славский? Наверное, можно сказать, что это не они приходили, а революция приходила в них вместе с самим ходом событий. И по большому счету, не оставляла выбора, с кем и куда идти. Особенно если молодой человек был решительным, смелым и не прятался под мамкиной юбкой.

Таким как раз и был крестьянский сын Ефим – отнюдь не грезивший в детстве о «богине-революции», как подростки в «прогрессивных» интеллигентских семьях. Не до грез было! Он сам и все вокруг тяжко трудились с детства, верили в батюшку-царя и в сильное Отечество, ходили в церковь по праздникам, косо смотрели на пришлых бузотеров. Но время однажды поменяло «оптику».

Поздние советские выкладки о якобы всегдашней тотальной «революционности» рабочих Донбасса были, мягко говоря, преувеличены. Теодор Фридгут – профессор славистики Иерусалимского университета – в своем фундаментальном исследовании «Юзовка и революция. Жизнь и труд в российском Донбассе, 1869–1924», опубликованном в Принстонском университете в рамках авторитетной программы исследований Института Гарримана (The Harriman Institute), констатирует высокий патриотизм и монархизм рабочих Донбасса вплоть до революции семнадцатого. Например, в 1897 году, в день тезоименитства государя императора Николая II, группа рабочих фабрики Джона Юза явилась в дом шефа полиции Рубцева, высказав свое неудовольствие тем, что над полицейским управлением не висят государственные флаги, как даже над самыми бедными домами Юзовки [134. P. 143].

В начале века и особенно накануне первой русской революции 1905 года на Донбассе стали проявлять активность социал-демократы. Так, на Щербиновском и Нелеповском рудниках с 1901 года возникли первые революционные кружки, в которых работал Г.И. Петровский – депутат Государственной думы Российской империи IV созыва, в дальнейшем видный большевик, партийный и государственный деятель. На Берестовском и Богодуховском рудниках, в Юзовке социал-демократическую ячейку организовал «товарищ Артём» (Федор Сергеев), впоследствии основатель и глава Донецко-Криворожской советской республики, близкий друг Сергея Кирова и Иосифа Сталина. Однако в Макеевке, несмотря на близость с Юзовкой, революционное движение до поры до времени оставалось как бы приглушенным.

В родном поселке Ефима, как и везде в Донбассе до осени 1917‐го, менее всего влияния было у большевиков. Смотрели на них как на неких опасных чужаков. Донецкий политолог, историк и публицист Владимир Корнилов в своей книге «Донецко-Криворожская Республика. Расстрелянная мечта» пишет: «О большевиках же во многих районах Донбасса чаще всего вообще не слыхивали. Во времена Первой мировой войны в Юзовке, к примеру, насчитывался всего десяток членов РСДРП(б)» [81. С. 15].

Вот характерный пример из книги того же Фридгута. С началом Германской войны, когда в других промышленных центрах России собирались демонстрации против военного призыва рабочих, в Юзовке и Макеевке, наоборот, происходили массовые митинги в поддержку «войны до победного конца». Робкая попытка нескольких большевиков организовать антивоенные протесты привели к тому, что их с позором изгнали юзовцы, большинство из которых были именно рабочими.

В марте 1917‐го в Макеевском районе возникли Ясиновский, Ханжонковский, Бурозовский рудничные Советы рабочих депутатов с преобладанием, как и в других местах, эсеров и меньшевиков. Рабочей власти противостоял «благородный» Дмитриевск (бывший поселок Дмитриевский), который наконец обрел летом 1917‐го статус города. Здесь власть держали Общественный комитет, городская дума, воинские и казачьи командиры.

По свидетельству Троцкого, в июле 1917 года после неудачной попытки большевистского переворота в Петрограде 2 тысячи донецких шахтеров на коленях, с непокрытыми головами, в присутствии 5‐тысячной толпы торжественно присягали: «Мы клянемся нашими детьми, Богом, небесами и землей, всем, что нам священно в этом мире, что мы никогда не откажемся от свободы, доставшейся кровью 28 февраля 1917 года; веря социалистам-революционерам и меньшевикам, мы клянемся, что никогда не будем слушать большевиков-ленинистов, ведущих своей агитацией Россию к разрушению».

Впрочем, как свидетельствует тот же Троцкий, уже к сентябрю «мнение шахтеров относительно большевиков резко изменилось» [108. С. 12].

Завод и окрестные шахты осенью семнадцатого бурлили. Приходя на работу, Ефим видел, что неизвестно откуда в цехах появлялись люди в городских пиджаках, разносившие листовки: «Товарищи рабочие Донбасса! К вам обращаются ваши братья – рабочие Петрограда и Москвы. Власть министров-капиталистов Временного правительства свергнута революционным народом во главе с партией большевиков. Берите в свои руки власть на своих предприятиях и в местных Советах! Только большевики смогут установить в стране крепкий народный порядок, отразить внешнего врага, отобрать у капиталистов награбленное. Мир народам! Земля крестьянам! Фабрики рабочим! Вступайте в РСДРП(б)!»

Тут и там возникали стихийные сходки, производство все чаще останавливалось. Подходил, прислушиваясь, и юноша Славский: речи большевиков с Ясиновского рудника нравились ему все больше. Мать заплакала, когда нашла под кроватью у Ефима стопку листовок. А в декабре на станцию Никитовка с севера уже прибыло несколько вагонов с винтовками и пулеметом для рабочих.

Мать отговаривала от «бузы», хватала за руки: «Убьют же тебя, сынку! Казаки прийдут – всех вас повбивают!» Но Ефим только отшучивался – вихрь революции уже нес его.

Хмурые донцы и правда скоро прибыли: их встретили хлебом-солью, сытно накормили и с музыкой проводили обратно заметно подобревших. Впрочем, скоро всё пошло гораздо жестче…

Генерал Алексей Каледин, избранный войсковым атаманом уже 26 октября (8 ноября), ввел военное положение в горнопромышленном районе области Войска Донского, разгромив все местные Советы и разместив по городам и поселкам казачьи соединения. В своем воззвании к рабочим он заявил, что казаки вошли в Донбасс лишь для «наведения порядка» и не будут вмешиваться в «борьбу народа с капиталом». Главных смутьянов сперва не казнили, а лишь высылали с семьями за пределы области. Славского эти репрессии не коснулись.

Но взаимное ожесточение нарастало, и начальная «гуманность» все больше уходила в прошлое. Характерный разговор 14 ноября 1917 года генерала Михаила Алексеева с атаманом Калединым приводит еженедельник «Донская волна», издававшийся в Ростове во время Гражданской войны:

«Каледин. Трудновато становится. Главное – меня беспокоят Ростов и Макеевка.

Алексеев. Церемониться нечего с ними, Алексей Максимович. Видите ли, вы меня простите за откровенность, по-моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут если сделать хорошее кровопускание, тут и делу конец» [111. С. 78].

Вооруженной борьбы с большой кровью действительно было уже не избежать. Сформированные на Ясиновском руднике отряды Красной гвардии захватили санитарный поезд, идущий с фронта на Дон. А затем на станции Лозовая сагитировали и разоружили несколько казачьих эшелонов, возвращавшихся домой. 24 декабря по приказу из Петрограда красногвардейцы на неделю заняли Ясиновский рудник, объявив там «Ясиновскую комунну».

Ефим в эти дни работал на своем уже национализированном заводе: платили продуктами и углем – он не мог оставить семью в голоде и холоде. Однако слухи один тревожнее другого быстро долетали из соседней Ясиновки. Вместе с оборванными, ранеными людьми, которым удалось убежать оттуда.

Алексей Максимович Каледин.

[Из открытых источников]

Донские казаки пошли штурмом на рудник и в итоге взяли его с большими потерями от пулеметного огня оборонявшихся. Говорили, что за пулеметом сидел австрийский военнопленный. Рассвирепевшие казаки забросали гранатами барак, где жили австрийцы, и расстреляли больше сотни красногвардейцев. Вытаскивали раненых из хат, где те пытались укрыться, и секли шашками вместе с прятавшими их хозяевами.

Именно тогда Ефим принял решение вступить в партию большевиков и сражаться за революцию. Он не мог объяснить это, но, как многие из его заводского окружения – сверстники и старшие товарищи, чувствовал, что именно за большевиками будущее. Они знали, что хотели – предлагали не улучшить или «подкрасить» прошлые порядки, а несли на своих знаменах новый порядок. Сумели заронить в сердца образ невиданного еще общества без капиталистов и сословных перегородок, в котором ему – простому рабочему парню из крестьянской семьи – будут открыты все пути.

Славский обратился к знакомому, партийному уже молотобойцу Степану, чтобы он записал его в партию. Тот в ответ лишь крякнул, оглядев Ефима с ног до головы, как будто заново. И пообещал: «Погоди, паря, вступишь еще – ячейку скоро первичную создадим. Работай пока!»

И действительно, еще четыре месяца Ефим трудился на своем заводе, осваивая новые специальности. На Макеевском металлургическом, как и на споро реанимированной после боев Ясиновской шахте, восстановилась строгая революционная дисциплина: Красной республике был нужен и уголь, и металл.

«В 1917 году завод национализировали. 14 апреля 1918 года вступил я в ряды большевистской партии. В начале Гражданской войны и после обращения В.И. Ленина спасать республику ушел добровольцем в Красную Армию», – рассказывал Славский Р.В. Кузнецовой.

После выступления против большевиков донских казаков под руководством атамана Каледина в ноябре 1917‐го явственно проступили контуры будущей Гражданской войны. И едва ли не виднее всего это было на Донбассе. С одной стороны – претендовавшая на весь Донецкий угольный бассейн Украинская народная республика (УНР), которую сменила «Держава» гетмана Скоропадского и Директория Симона Петлюры. С другой – формирующаяся на Юге России Добровольческая армия со значительной частью донского казачества. С третьей – Красная гвардия из донбасских заводчан и отряды Красной армии с Севера России. Вскоре возникнет и четвертая сила – крестьянское повстанческое «зеленое» движение.

Шестого (19) декабря Совнарком РСФСР образовал Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией. Главнокомандующим назначили большевика Владимира Антонова-Овсеенко. В Харькове был организован штаб командования революционными войсками, поступало оружие с Тульского оружейного завода, спешно формировались полки.

В Донбассе тем временем интенсивно собирались отряды Красной гвардии. Их численность к середине декабря достигла уже 16 тысяч человек. Большинство было из рабочих, вернувшихся с войны – с боевым опытом, а часто и с оружием. Ефим Славский – с юности прямой и решительный – рвался вступить в их ряды, но старшие товарищи «придержали» горячего парня.

Между тем Донецкий угольный бассейн, соседствовавший с Украиной и донскими казачьими станицами, – с его промышленным и людским потенциалом – становился «стратегическим регионом» Гражданской войны.

Уроженец села Ясиноватая, видный большевик и активный участник Октябрьской революции Николай Скрыпник (будущий нарком труда и промышленности Украины) вряд ли сильно переоценивал роль Донбасса, когда заявлял: «Донецкий бассейн сейчас – мировой узел, ибо от него зависит судьба русской революции, судьба революции мировой».

За три года здесь сменилась власть рабочих Советов и Каледина, Украинской народной республики Советов (УНРС) и Донецко-Криворожской советской республики (ДКР); Донской республики, кайзеровской оккупационной администрации, Директории УНР, деникинской диктатуры – и вновь советской власти. В этих жарких схватках за Донбасс промышленные Юзовка с Макеевкой всегда оказывались в самом горниле событий.

Макеевский рабочий Ефим Славский, вступивший в ВКП(б) в «горячие» апрельские дни 1918‐го, в полной мере изведал всю страсть, мужество и ужасы «Гражданки».

Оккупировав, согласно «Брестскому миру» Украину, с запада на Донбасс двигались кайзеровские войска вместе с петлюровскими гайдамаками и синежупанниками.

Командующий Украинской советской армией В.А. Антонов-Овсеенко.

[Из открытых источников]

Уроженец Бахмутского уезда, железнодорожный рабочий и большевик со стажем, председатель Луганского совета (будущий Маршал СССР и член Политбюро ВКП(б) Климент Ворошилов 5 марта 1918 года обратился с горячим призывом к рабочим Донбасса и трудовым крестьянам: «Грозный час настал, немецкие белогвардейцы под ликующий вой российской буржуазии двинулись на нашу дорогую, нашей собственной кровью омытую, Российскую советскую федеративную социалистическую республику. Нашей революции, нашим завоеваниям грозит смертельная опасность. (…) Товарищи! Все, кому дороги идеалы пролетариата, все, кто ценят пролитую кровь наших братьев за освобождение России, все, кому дорог международный социализм, освобождающий человечество, все до единого – к оружию!» [70. С. 60].

Именно этот призыв Ворошилова, повторенный во множестве копий для предприятий Донбасса вместе с известным февральским «декретом-воззванием» СНК РСФСР «Социалистическое отечество в опасности!», сподвиг множество рабочих-дончан оставить свои рабочие места и влиться в ряды Красной армии.

В Макеевке в вестибюле заводоуправления были наскоро организованы призывные пункты, где шла запись добровольцев в Українсьу Червону армію, формально подчинявшуюся УНРС, но с главнокомандующим Владимиром Антоновым-Овсеенко, присланным из Москвы и отчитывавшимся непосредственно перед Троцким и Лениным. Ему было рекомендовано не употреблять первую – русскую – часть своей фамилии, чтобы отпор германцам шел как бы от трудового украинского народа, без участия Советской России.

Тогда Ефим Славский получил свою первую красноармейскую винтовку. И, даже не зайдя в родную хату проститься, отправился защищать Донбасс от вражеского нашествия.

Климент Ефремович Ворошилов в 1918 г.

[Из открытых источников]

Часть вторая

С винтовкой и шашкой

Глава 1

«И все должны мы неудержимо…»

«Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй», – писал Михаил Булгаков в «Белой гвардии». Много событий уместилось для Ефима и в этом, и в следующем – еще более страшном – году.

Сопротивление рабочего Донбасса немецким интервентам оказалось нешуточным. Численность набранной армии, получившей имя «Первой Донецкой», достигла 40 тысяч штыков. До 5 тысяч из них были «интернационалисты»: чехи, сербы, китайцы и даже… немцы.

Несмотря на изоляцию и острую нехватку сырья, вновь заработала военная промышленность Донбасса: Луганский патронный завод, например, перешел на круглосуточный выпуск боеприпасов. Под Конотопом немцев атаковал и обратил в бегство луганский бронепоезд, только что построенный на заводе Гартмана.

Но силы были неравны, кайзеровцы, сняв дивизии с Западного фронта во Франции, стянули на Левобережье слишком крупные силы. К тому же разнообразие воинских отрядов разной принадлежности (Советской России, УНРС и ДКР, батьки Махно) с разными штабами создавали полный хаос в управлении войсками. Дисциплина и воинская подготовка многих отрядов была откровенно слабая. Юзовка и Макеевка пали в один и тот же день, 22 апреля, а вскоре весь Донбасс оказался «под немцем».

Смотр строя германских войск в конце Первой мировой войны.

[Из открытых источников]

По приказу из новой столицы РСФСР – красной Москвы – 4 мая 1918 года командующий советскими войсками на Украине Антонов-Овсеенко официально объявил о прекращении сопротивления германским, австро-венгерским войскам и о роспуске армий Советской Украины.

После водворения в Макеевке немецкой оккупационной администрации под фиговым листком «Украиньской державы» Скоропадского Ефим Славский вновь оказался на своем заводе, участвуя в подпольной работе. Об этом он иногда без подробностей вспоминал в застольных беседах с близким кругом средмашевцев.

В каких условиях проходила эта работа и как вообще жилось в ту пору дончанам, в своей книге «Немецкая оккупация 1918 г. и партизанская борьба» описал донецкий большевик Иван Змиёв из села Чернухино, работавший тогда в Дебальцеве.

«Приходилось удивляться слабой активности украинских властей и немецкой контрразведки против нашей подпольной деятельности, – пишет он. – Первых, видимо, удерживало быстро растущая вражда и ненависть всего украинского народа против немецких грабителей и их ставленника гетмана Скоропадского. Немцы ничем не интересовались в пользу Украины и ничем не занимались на Украине, кроме грабежа. Они, как разбойники с большой дороги, самым беззастенчивым образом отбирали у крестьян хлеб, скот, сало – паковали всё это в посылки и отправляли в Германию. Почта день и ночь работала только на немцев. Их командиры, коменданты, начальники гарнизонов издавали свирепые приказы и за всякие нарушения их – грозили смертью, контрибуциями. Пороли безвинных людей шомполами. Вешали десятками на перекладинах неизвестных людей (больше рабочих) и не разрешали снимать трупы с виселиц подолгу. Держали весь народ в вечном страхе» [66].

Уже 18 мая 1918 года в Донбассе за саботаж были прилюдно расстреляны 44 шахтера. Немцы массово вывозили продовольствие в фатерлянд, где по сравнению с Малороссией царил настоящий голод. Тем самым приводя этот голод уже в «независимую Украину».

В конце июня – начале июля 1918 года екатеринославский губернский староста докладывал в Киев, что «ввиду полного отсутствия хлеба», вывезенного интервентами, создалось катастрофическое положение в Мариуполе, а также в Луганске и Славяносербском уезде, где «с апреля не получено ни одного вагона хлеба; на почве голода рудники и заводы закрылись».

Из-за нехватки топлива и сырья остановились и металлургические заводы. К осени 1918‐го из 65 доменных печей Донбасса работало только две, а из 102 мартеновских печей – семь. С января по октябрь 1918 года добыча угля сократилась втрое. К концу того же 1918‐го из 120 тысяч человек, работавших на 18 металлургических заводах Юга России, осталось только около 10 тысяч.

Голод вплотную приблизился и к семье Славских. До времени выручали дальние родственники по линии матери, крестьянствовавшие под Екатеринославом. Да Ефиму удавалось зарабатывать хлеб и сало мелкими слесарными работами, которые он освоил, еще работая в шахте перед войной. На отопление потихоньку копали в сумерках уголек на полузаброшенных шахтах.

«Ненависть к немецким палачам-паразитам и их ставленнику гетману Скоропадскому клокотала, росла не по дням, а по часам, – продолжает Змиёв. – Народ, затаив дыхание, терпел, но вражда накоплялась до предела. Нужна была только искра, чтобы вспыхнуть. Это благоприятствовало для подпольной деятельности. Все ждали, что где-то должно начаться».

И началось! Стачки прокатились по всей Украине. В конце июля – августе бастовали металлурги и шахтеры Юзовки, Макеевки, металлисты Бахмута, горнорабочие Гришинского района. Входил в подпольный стачечный комитет и молодой коммунист Ефим Славский. Немецкое командование пыталось возобновить работу угрозами расстрелов, но дни кайзеровцев в шишкастых шлемах в чужой стране были сочтены: Германия проиграла войну, там назревала собственная революция.

Немцы уходили, а с Дона и Кавказа на Донбасс уже надвигались казачьи сотни атамана Шкуро и дивизия Добрармии под командованием генерала Май-Маевского. Их поддерживали английские и французские интервенты, чьи корабли бросили якоря в Севастополе, Одессе, Херсоне.

Гражданская война вступала в свою главную фазу. И в ней крепко поучаствовал молодой макеевец Ефим Славский.

«Был зачислен в 9‐й Заднепровский Украинский советский полк и около года воевал на юге под руководством Дыбенко. Заболел. Когда поправился, полк был уже далеко», – скупо вспоминал на склоне лет пенсионер союзного значения Ефим Павлович Славский [85. С. 13–14].

Память человеческая избирательна и многое оставляет за кормой в пене времени. А есть еще вещи, которые помнить слишком хорошо, тем более повествовать о них было бы неосмотрительно. Долгая жизнь и работа в закрытом ведомстве страны научили Ефима Павловича «фильтровать» слова и воспоминания. И те месяцы боев: ярких побед и тяжких поражений 1919‐го, а особенно личности командиров, под чьим началом ему пришлось тогда повоевать, не напрашивались в мемуары. Хотя рассказать Славскому наверняка было бы что.

Первая Заднепровская дивизия (4 тысячи штыков, 50 пулеметов, 18 пушек), куда входил и 9‐й Заднепровский полк, была сформирована в феврале 1919-го.

Начдивом был назначен Павел Дыбенко, начальником политотдела – его «гражданская жена» – Александра Коллонтай (Домонтович) – небезызвестная «аристократка-большевичка», позже министр первого советского правительства и посол СССР в Швеции.

Сам Дыбенко был весьма колоритным и, мягко говоря, своеобразным даже для революционного времени персонажем. Кронштадтский полуграмотный «братишка-матрос» с кудрявой черной бородой, пьяным стрелявший и топивший офицеров в полыньях Кроншдатского льда, в феврале 1917‐го, он стал одним из видных «символов» Октябрьского переворота (именно по его приказу выстрелил крейсер «Аврора») и был за это назначен Лениным на адмиральскую должность наркома Военмора.

А 23 февраля 1918‐го (в день, объявленный позже праздником становления Красной армии) под Нарвой он, бросив фронт, бежал со своими матросами от наступавших на Петроград немцев. За что был исключен из партии и отстранен от должности наркома. Дзержинский и Троцкий хотели его арестовать, судить, а последний – так и расстрелять за дезертирство. Когда беглого Дыбенко чекисты все же выловили, его страстно защищала Александра Коллонтай. А еще – матросская «братва», пообещавшая обстрелять Кремль и начать убивать большевистских вождей в случае казни своего кумира.

Расстрелянный в 1937‐м – чуть позже Михаила Тухачевского, с которым вместе подавлял Кронштадтский мятеж балтийских матросов, восстание тамбовских крестьян и на которого потом писал доносы, – Павел Дыбенко был по свей человеческой сути очень далек от Ефима Славского.

Осмелимся это утверждать несмотря на то что уже на пенсии, рассказывая про свою жизнь в кинофильме, Славский как-то отозвался о Дыбенко: «Какой командир и человек был! Оболгали его, погубили». Думается, что это была поздняя «романтизация образа». Хотя кто знает: возможно, именно таким он ему запомнился. А вот про более непосредственного своего командира Ефим Павлович вообще никогда не распространялся. Почему – будет понятно из дальнейшего рассказа.

Командование новой дивизии планировало сформировать шесть полков, сведенных в три бригады, однако позже бригад оказалось четыре, а полков – девять. Командиром одной из бригад был назначен феодосийский рабочий Котов, другой командовал хозяин Гуляй-поля батька Махно. Третьим командиром позже стал Никифор Григорьев – слабо управляемый «атаман», штабс-капитан и авантюрист, поднятый пеной смуты в «народные военачальники» и послуживший до этого и гетману, и Директории. Его бригада цветисто именовалась «Первой Херсонской дивизией Атамана повстанческих войск Херсонщины, Запорожья и Таврии Н.А. Григорьева».

Как и Махно, Григорьева поначалу объединила с красными борьба с петлюровцами и с белой Добровольческой армией, приступившей в начале девятнадцатого к активным наступательным действиям. Отряды Махно вошли в дивизию Дыбенко на правах отдельной бригады с выборными командирами, черным флагом и лозунгом «Анархия – мать порядка».

В архиве Российского военно-исторического общества содержится несколько упоминаний о 9‐м Заднепровском Украинском советском полке, где служил Ефим Славский.

Павел Дыбенко и Нестор Махно.

[Из открытых источников]

Читаем в «Приказе по группе войск харьковского направления о создании Заднепровской украинской советской дивизии. 19 февраля 1919 г. за подписями «Врид. командующего группой Скачко, Врид. начштаба Картышев»:

«…Из 19‐го и 20‐го полков образовать 3‐ю бригаду под командой т. Махно, в составе которой должны образоваться 7‐й, 8‐й и 9‐й Заднепровские пехотные стрелковые полки» [10].

В приказе также поясняется, что в состав дивизии входят бронепоезд № 8 «Грозный», авиаотряд, броневой дивизион, артиллерия в количестве 15 орудий и 1‐й Екатеринославский кавалерийский дивизион.

Согласно этому документу, донецкий рабочий, большевик Ефим попал служить в Красную армию под команду батьки Махно! Если он сам в воспоминаниях не путает номер полка (а это вряд ли – такие вещи отпечатываются в памяти навсегда), то понятно, почему он не считал нужным обозначить тот свой период боевых действий хоть какой-то конкретикой. Учитывая последующую судьбу анархистов Гуляй-Поля и самого батьки, тема эта была, деликатно говоря, «непопулярной» в советской мемуаристике.

Стоит сказать, что «армия» революционера-анархиста Махно (Нестора Ивановича Михненко) была одной из самых мощных и влиятельных на Украине вооруженных группировок. Про военные способности Махно ходили легенды, его тактика боев с быстрыми нападениями и стремительными маневрами рессорных тачанок с пулеметами изумляли противника, их позже повсеместно переняла Красная армия. Наглядные военные успехи махновцев заставили большевиков искать с ними «тактического» сближения на Украине: воевать на три фронта – с белыми, петлюровцами и «зелеными» – было явно несподручно. Ведь в селах юга Украины повсеместно пели: «За горами, за долами ждет сынов своих давно батько храбрый, батько добрый, батько мудрый наш – Махно».

Концовка этого альянса, скорее всего, была заранее ясна Ленину и Троцкому, но, по-видимому, невдомек на первых порах «батьке». Впрочем, выбор союзника у него также был невелик: белые не подходили «классово», а Петлюра – и классово, и национально: будучи малороссом и ведя за собой крестьянские массы Украины, Махно ненавидел украинский «щирый» национализм и антисемитизм.

Вопреки распространенным о нем позже байкам, беспринципным авантюристом-бандитом он точно не был, верил в победу анархистской революции во всем мире и крестьянско-рабочую безвластную мировую республику. Что «органично» соединялось в нем с разгульной разбойничьей удалью.

Вливанием этой анархистской вольницы в Красную армию и стал свидетелем боец Ефим Славский. И не только свидетелем, но и непосредственным участником!

Славский наверняка не раз видел своего знаменитого комбрига в деле. С черными патлами волос, пронзительными и хитрыми глазами, Махно, кажется, физически заряжал бойцов своей неуемной энергией. При этом дисциплина в боевых условиях и в подготовке к ним у батьки была строжайшая. За пререкания или неопрятный вид он мог и по скуле двинуть. А грабежей, именуемых «реквизициями», и пьянок между боями в его бригаде было не больше, чем у остальных дыбенковцев. Особенно – у атамана Григорьева, чьи архаровцы отличались дикими еврейскими погромами и насилием над местными жителями.

В бригаде ходил, обрастая фантастическим деталями, рассказ, как Дыбенко хотел арестовать Махно, а тот, почуяв это, перестал приезжать в штаб дивизии, перейдя на телеграфное общение с комдивом, называя его не иначе как «проклятый матрос».

У самого Дыбенко тем временем нарастал конфликт с комфронта Антоновым-Овсеенко, пытавшимся бороться с авантюризмом и самовольством революционного матроса. Но все эти конфликты до поры до времени уходили в тень за победными боями.

Махновские командиры.

[Из открытых источников]

В начале марта 1919 года началось наступление 1‐й Заднепровской советской дивизии в Приазовье. Одной из ярких побед стало взятие Мариуполя. В этих боях участвовал и полк, где служил Славский. То, что он видел тогда своими глазами, легко представить, читая яркое описание одного из решающих боев в документе под названием: «Представление к награждению командира 8‐го полка В.В. Куриленко, подписанное командиром 1‐й Заднепровской дивизии П.Е. Дыбенко, за бои по взятию Мариуполя [9] апреля 1919 г.»:

«Начался ожесточенный уличный бой. Повалил сильный снег, вследствие чего связь между частями нарушилась. Уличный бой, начавшийся в 12 часов и сопровождавшийся стрельбой по нашим войскам из окон домов, с крыш и проч., длился до 17 часов. Здесь мы понесли значительные потери: 16 человек убитыми, 184 ранеными. (…) К 17 часам противник был выбит из города и сконцентрировал свои силы в порту. Его преследовали на протяжении 3 верст. Наши части ворвались в порт, где по ним был открыт артиллерийский огонь с французских судов и из белогвардейской полевой артиллерии, расположившейся в порту. (…) Всего же против нас действовало около 40 орудий, преимущественно крупного калибра. Части окружили порт и окопались. К 19 часам артиллерийский огонь прекратился. Ночью противник пытался несколько раз переходить в контрнаступление, но был отбит с большими для него потерями. Поздно ночью были получены сведения, что противник погрузился на транспорты и ушел в море»…

Мариуполь. Торговая улица.

С открытки начала XX в.

Завершается описание этого боя ходатайством о награждениях. Читаем в приказе:

«За сверхдоблестное поведение в боях ходатайствую о награждении 8‐го и 9‐го полков Красными Знаменами. Командиру 9‐го полка тов. Тахтамышеву прошу объявить благодарность в приказе по армии, а командира 8‐го полка тов. Куриленко за целый ряд боев при взятии ст. Пологи, Царево-Константиновки, Верхнего Токмака, Бердянска, Волновахи и Мариуполя, всегда присутствовавшего в наступающих цепях и личным мужеством, и доблестью подававшего пример младшим товарищам, прошу наградить орденом Красного Знамени» [11].

Названный в «представлении» командиром 9‐го полка (где служил Ефим Славский) Владимир Феофанович Тахтамышев был малороссийским греком – ранее командиром одного из махновских отрядов. Поэтому сам полк часто именовали «греческим». В бригаде батьки он, кстати, стал единственным командиром, который не избирался, а был назначен командованием. Примечательно, что в конце 1919 года остаток полка Тахтамышева влился в 14‐ю армию Южфонта, разорвав отношения с махновцами, вступившими к тому времени в конфликт с большевиками.

Но тогда – весной девятнадцатого – комбриг Нестор Махно, за взятие Мариуполя награжденный орденом Красного Знамени за № 4 (позже это награждение «зачистили», приписав задним числом орден с этим номером латышскому стрелку Яну Фабрициусу), был настоящим «красным героем». А Ефим Славский стал бойцом геройского Краснознамённого полка.

О состоянии его полка и вообще войск его дивизии можно судить по «Докладу временного исполняющего обязанности политкома 1‐й Заднепровской дивизии о состоянии политической работы в частях и среди населения 2 апреля 1919 г.»:

«Все повстанческие войска сильно утомлены, просят отдыха. Большинство из войсковых частей состоят из повстанцев, среди которых много беспартийных, а также анархистов и эсеров. В 9‐м полку не хватает вооружения и обмундирования» [15].

До сих пор удивляет, как полураздетые и плохо вооруженные, пестрые в политическом отношении красноармейцы умудрялись бить более подготовленного и опытного в воинском деле противника! Одним из этих пассионариев был наш герой.

Воинская удача – дама капризная. И вскоре она изменила красным. Дыбенко, самовольно занявший Крым и образовавший там Крымскую советскую социалистическую республику (КССР), был в июне выбит с полуострова деникинцами, А еще ранее – в мае 1919‐го – началось наступление Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) от Каспия до Азовского моря. Особенно ощутимые удары они нанесли на харьковском и царицынском направлениях. Дела у большевиков на Украине и в Донбассе быстро ухудшались: фронты шатались, население бурлило.

Бригаду Махно к тому времени приказом комфронта изъяли из дивизии Дыбенко и перевели на Южный фронт в состав 2‐й армии, где она стала «Дивизией батьки Махно».

Ефим Славский воевал весной и летом в составе своего 9‐го полка у Волновахи и Мариуполя, оказавшись очевидцем не только славных побед Красной армии, но и ее позора, разброда и шатания. Так, 26 мая командарм 13‐й армии, защищавшей Донбасс, донес в Центр о том, что бегство армии остановить невозможно: «Солдаты митингуют, арестовывают своих командиров, бегут с позиций целыми батальонами». Та же 9‐я дивизия этой армии бросила фронт и под лозунгом «Бей жидов и коммунистов!» разгромила город Бахмут. А по пятам уже шли белые…

Белое наступление развивалось, опираясь отчасти на поменявшиеся настроения крестьянства, обозленного жесткой продразверсткой. «Крестьянские атаманы», влившиеся в Красную армию, не могли не откликаться на эти настроения: их бойцы были в основном те же крестьяне. Союз с большевиками затрещал по швам.

Первой «рванула» бригада атамана Григорьева, поднявшая мятеж с убийствами комиссаров-коммунистов. Захватив несколько городов, григорьевцы устроили там масштабные погромы. Не спас положение и председатель Реввоенсовета Троцкий. Прибыв из Москвы на своем знаменитом бронепоезде, он упразднил все старое фронтовое командование, издал приказ о расстреле красноармейцев-«паникеров», что не укрепило фронт. При этом он окончательно оттолкнул Махно и его бойцов, устроив им травлю вопреки протестам Антонова-Овсеенко и командующего 2‐й Украинской армией Анатолия Скачко.

Славский, конечно, не знал о телеграмме штаба Махно командованию фронта: «Отсутствие налаженной и срочной доставки патронов заставило оставить многие позиции и приостановить наступление. Кроме того, части совершенно не имеют патронов и, продвинувшись вперед, находятся в угрожающем положении на случай серьезных контрнаступлений противника. Мы свой долг исполнили, но высшие органы задерживают питание армии патронами» [28. С. 81]. Никто не посвящал рядового в отчаянную переписку батьки с командованием, в которой тот предлагал оставить пост комдива ради общего революционного дела. Тем более не ведали простые бойцы о секретной директиве Троцкого № 96/с от 3 июня 1919 года. В ней «первейшей задачей» 2‐й Украинской армии называлось не отражение наступления белой армии, а «разрушение военной организации махновцев». «Выдача денег, боевых припасов и вообще какого бы то ни было военного имущества штабу Махно немедленно и совершенно прекращается под страхом строжайшей ответственности», – декретировал Троцкий. Он также ставил задачей «полную ликвидацию армии Махно» и арест батьки. После чего тот, прежде не поддержавший мятеж Григорьева, был буквально вынужден снять с себя командование дивизией и уйти с группой единомышленников в широкие степи Украины. Чтобы бороться и с большевиками, и с белыми, и с петлюровцами одновременно.

Плакат о борьбе с тифом.

[Из открытых источников]

Часть его бойцов, в частности из 9‐го полка, при этом осталась воевать в других красных частях.

Все это Ефим Славский видел уже, можно сказать, в полузабытьи: в разгар распада дивизии Махно, отступления и других печальных событий он заболел сыпным тифом – бичом «Гражданки».

Только официально зарегистрированных больных «сыпняком» в 1918–1923 годах в России было 7,5 млн человек. А по оценке советского иммунолога и эпидемиолога того времени Л.А. Тарасевича, реальное количество заболевших тифом только в 1918–1920 годах составило 25 млн человек. Погибло же от «вшивого тифа», по самым скромным подсчетам, более 700 тысяч человек [82. С. 357].

Славский, к счастью, не оказался в числе последних – организм у него был поистине могучим. При отступлении, а точнее сказать – бегстве, красноармейцев от прорвавшейся конницы Шкуро товарищи по оружию оставили больного Ефима на попечении хозяев небольшого малороссийского хутора на отшибе.

Его трясло, била горячка. Отлеживался сперва на сеновале в сарае, впадая по временам в забытье. Добрые хозяева отпаивали козьим молоком, пропарили в печке завшивленную одежду, спрятали далеко за застрехи винтовку и шашку. Белые прошли мимо маленького хутора, сам же он затвердил легенду: крестьянский сын, поехал на рынок в Мариуполь – там заразился. Хозяйский сын и сам с 1918‐го воевал где-то, А уж у красных ли, белых или зеленых – то его родители не ведали.

Ослабевший Ефим медленно приходил в себя, выздоравливая все лето. Отступавшая Красная армия была уже далеко. Белые заняли Одессу, Екатеринослав, Харьков, Киев, Царицын, Воронеж. Ефиму казалось: рушатся все надежды – народная революция гибнет на глазах. Осунувшийся после болезни, он помогал в уборке урожая приютившим его крестьянам, чинил инвентарь. И посматривал на восток…

Когда убрали хлеб, посеяли озимые, окрепший красноармеец, поблагодарив хозяев, ушел с хутора. Благополучно добрался на перекладных до родной Макеевки. Мать зарыдала при встрече: не чаяла уже увидеть живым. Накрыла на стол: отчим (мать вышла второй раз замуж), крякнув, достал штоф горилки. Повзрослевшие брат с сестрой, раскрыв рты, ловили слова исхудавшего и немного чужого Ефима. Но он больше помалкивал.

Не вызвав подозрений деникинской администрации, Ефим вновь поступил на родной завод: рабочие руки были нужны при любой власти. Рабочие с напряжением ловили слухи о военных действиях на севере. Деникинский «Вестник Донской Армии», приносимый на завод, полнился сперва реляциями о победах «доблестной добровольческой армии» над большевиками, сообщал о крупном денежном призе, который учредили донецкие фабриканты для того подразделения ВСЮР, которое первым войдет в Москву.

Однако к концу осени победный тон в белых изданиях стал бледнеть. Да и сами эти газеты однажды куда-то пропали. Вскоре стало ясно: белые отбиты от Москвы, «красная волна» неудержимо гонит их обратно – к югу. Впереди шла легенда о новой красной силе – 1-й Конной армии Будённого, не знающей поражений. Ждал ее прихода и Ефим Славский. И дождался…

В конце декабря 1919‐го 1-я Конная с боями прорвала оборону деникинцев у «входа» в Донбасс, переправившись через Северский Донец. К 1 января 1920 года 11‐я кавалерийская и 9‐я стрелковая дивизии Конармии при поддержке бронепоездов развили наступление от Горловки, овладев станцией Иловайской и районом Амвросиевки. А 3–4 января были освобождены Юзовка и соседняя Макеевка.

В те холодные январские дни макеевский рабочий Славский, придя в полевой штаб Конармии, расположившийся в здании заводоуправления, поведал свою боевую историю. Может быть, тут же во дворе показал, как умеет ездить верхом. И вновь стал красноармейцем, получив винтовку, шашку и коня. А еще – островерхую будёновку, с которой с тех пор не расставался…

Трудно проникнуть в его чувства, но, наверное, тогда он был счастлив. «Когда Октябрьская революция совершилась, была чудовищная разруха. Нас окружал империализм. Нам надо было завоевать свое право жизни. Вокруг нас была капиталистическая блокада – известно же это. А мы отстояли! Устояли, что называется!» – вспоминал на склоне лет Е.П. Славский.

Он и был одним из тех, кто помог выстоять красной республике Советов, воюя за новую жизнь, в которую поверил всей душой. И которой беззаветно служил потом все свои годы.

Глава 2

«Среди зноя и пыли мы с Будённым ходили»

Напомним лаконичные строки из воспоминаний Ефима Павловича Славского: «Влился в Буденновскую армию и около пяти лет воевал в Донбассе, на Северном Кавказе». Свою будённовскую эпопею Славский вспоминал из времен Гражданской войны всего охотнее. Именно в 1-й Конармии он стал командиром и комиссаром, получил первые награды и ранения, окончательно закрепил те черты характера, за которые годы спустя высокие начальники с уважительной иронией звали его «наш будённовец».

Первая Конная была создана 19 ноября 1919 года приказом Реввоенсовета Южного фронта по предложению члена РВС Иосифа Сталина, «красных кавалеристов» Бориса Думенко и будущего командира 2-й Конной армии Филиппа Миронова. Произошло это «на волне» перелома в Гражданской войне, после разгрома деникинской кавалерии в боях под Воронежем и Касторной.

Командование РККА успешно училось на своем горьком опыте. Поначалу большевики не жаловали кавалерийские соединения. И белые весною – летом 1919‐го крепко их поучили: 3‐й Кубанский корпус генерал-лейтенанта Андрея Шкуро и 4‐й Донской конный корпус генерал-лейтенанта Константина Мамантова своими внезапными рейдами по тылам Красной армии наводили ужас, рассекая целые дивизии, нарушая координацию и снабжение частей, обращая их в паническое бегство.

С другой стороны, большое впечатление на красных произвели комбинированные атаки белой кавалерии и танков в Донбассе, а также оперативная мощь пулеметных тачанок с тройкой коней, которую открыли махновцы. Все это было соединено в итоге в весьма успешный боевой конгломерат.

Первая Конармия стала уникальным – первым в России и в мире – оперативно-стратегическим соединением, позволявшим наносить комбинированные массированные атаки в пешем и конном строю при поддержке орудий, бронемашин и подвижных пулеметных расчетов на тачанках. Она имела в своих рядах 9 тысяч кавалеристов из трех дивизий. Каждая состояла из трех бригад, а те в свою очередь – из двух полков. Приданные две стрелковые дивизии насчитывали 4 тысячи штыков. На вооружении армии имелось 3 бронепоезда, автобронеотряд, 229 станковых пулеметов на тачанках – в кавалерийских и 180 – в приданных пехотных частях. Орудий было соответственно – 26 и 30.

Теоретик и практик кавалерии подполковник царской армии Михаил Баторский, ставший на службе в РККА начальником штаба Западного фронта, начальником Высшей кавалерийской школы в Ленинграде и главой кафедры Академии Генштаба (расстрелян в 1938 году), отмечал: «Но при такой постановке вопроса, т. е. широкого стратегического применения конных масс, хочется еще лишний раз подчеркнуть огромное значение личности кавалерийского начальника, с одной стороны, одаренного волевыми началами и чутьем, и непреклонным желанием самой конницы дойти до противника. Это как будто звучит странно, но это так именно потому, что коннице придется в большинстве случаев действовать изолированно от прочих войск. Здесь нужно проявление большой стойкости, большой уверенности, рождаемой верой в начальника и свои собственные силы» [27. С. 66].

Именно такое соединение качеств командарма и бойцов удалось реализовать в 1-й Конной.

Старший унтер-офицер императорской армии, герой Русско-японской и Германской войн, полный георгиевский кавалер Семен Михайлович Будённый практически не имел военного образования, которое получал уже после Гражданской войны. Сын батрака, он в детстве и юности служил «мальчиком» у купца, помощником кузнеца, молотобойцем, кочегаром, машинистом на молотилке (чем был близок Славскому), писал с дикими ошибками. Но у него было главное для командира такого соединения: огромная харизма, боевой талант, умение увлечь и воодушевить бойцов личным примером.

Высший командно-политический состав 1-й Конной армии. В центре – командарм Буденный, слева – член РВС Ворошилов, справа – начполештарма Зотов. Майкоп, 1920 г.

[Из открытых источников]

Ефим Павлович всю жизнь относился к Семёну Михайловичу с огромным пиететом. Есть косвенные сведения, что Будённый, также уважая своего бывшего геройского бойца и комиссара, следил за его судьбой и помогал на трудных «поворотах судьбы». Вообще, будённовцы в СССР отличали друг друга, составляя неформальный круг взаимоподдержки. И это даже несмотря на то, что многие из бывших военачальников 1-й Конной попали в мясорубку репрессий 1937–1938 годов, так что взаимопомощь их с некоторого времени была не столь уж безопасной.

Победоносно пройдя путь от Орла и Воронежа до Ростова-на-Дону, Конармия Будённого разбила и отбросила за Дон основные силы деникинцев. После некоторой задержки и провала со взятием Батайска, где будённовцы потерпели, наверное, первое своё крупное поражение от белой конницы генерал-лейтенанта Ивана Барбовича и генерал-майора Сергея Топоркова, Конармия, пополнившись добровольцами Донбасса и поменяв со скандалом через Москву комфронта, изменила тактику. Переправившись через реку Маныч севернее, она одержала победу в нескольких схватках с белыми, завершившихся 2 марта грандиозным Егорлыкским сражением – самым крупным в Гражданской войне. Общие силы дравшихся сторон достигали 25 тысяч (по мемуарам Будённого – до 40 тысяч) всадников.

Героизм, ярость, отвага – так описывают эту битву участники с обеих сторон. Начштаба 20‐й стрелковой дивизии Конармии бывший поручик Борис Майстрах вспоминал: «Темные массы кавалерии огромной и широкой волной покатились по степи. Прекрасное и в то же время жуткое зрелище. Казалось, что эта волна конников все может смести на своем пути, раздавит и сомнет всех» [92. С. 88].

Скакал на своем коне в той эпической конной «лаве» и рядовой конармеец Ефим Славский. Вражеская пуля и шашка тогда миновали его. Но впечатления того сражения и картина, представшая после его окончания врезались в память навсегда. Тысячи «порубанных, пострелянных людей», как в известной песне, остались на том весеннем снегу. Раненые стонали, молились и матерились на одном и том же языке. Сотни измученных, изувеченных снарядами лошадей из последних сил ржали, околевая в холодной степи. Жуткий апофеоз братоубийственной войны!

А впереди у Ефима были новые сражения. 19 марта 1920 года за подписью Ворошилова и Будённого вышел приказ № 85 Революционного военного совета Конармии об организации 1‐го Кавалерийского полка особого назначения при Реввоенсовете (отдельного полка). Полк был сформирован в селении Средний Егорлык Ставропольской губернии. После присоединения к нему еще двух полков и придачи конной артиллерии приказом РВС 1‐й Конной от 15 мая 1920 года была окончательно сформирована Особая кавбригада. Именно в ней и нес дальнейшую службу Ефим Славский. Это говорит о том, что он считался уже опытным и надежным бойцом – ведь «особые» бригады во все времена выполняли особенно важные оперативные задания. К тому времени он был уже назначен командиром взвода из тридцати кавалеристов.

Высокий, недюжинной силы молодой рабочий, член партии, при этом твердо сидящий на коне и уже вдоволь понюхавший пороху, он был настоящей будённовской «элитой». Такой не переметнется к врагу, не уйдет при случае к какому-нибудь «зеленому» атаману, не примет участия в бузе против «комиссаров и жидов», как то нередко случалось с иными будёновцами, наспех набранными из кубанских станиц или пленных казаков.

Уже в конце Гражданской войны у Особой кавалерийской бригады появилась и своя песня-гимн:

Крепко помнил ее Ефим Павлович, исполняя до глубокой старости на дружеских посиделках.

Воевать Славскому у Будённого пришлось, как и ранее, в весьма пестрой – как национально, так и социально – боевой «компании». Капитан императорской армии, пошедший на службу в Красную армию еще в марте 1918‐го, а с июня 1920‐го возглавлявший штаб 1‐й Конной армии, Леонид Клюев (позже – генерал-лейтенант, доктор военных наук, профессор) так описывает ее воинский состав к лету двадцатого:

«Первая конная состояла из мобилизованных и отчасти добровольцев из рабочих центральных губерний. (…) В Первой конной мы встречаем представителей трудящихся масс самых разнообразных национальностей. Кроме донских и кубанских казаков… ставропольских крестьян, украинцев, и меньшинств Советской России в рядах Первой конной воевали мадьяры, поляки, сербы, латыши. Первая конная имела в своем составе крепкое пролетарское ядро из рабочих Донецкого бассейна. В армию были влиты пленные казаки. 14 кавалерийская дивизия состояли почти целиком из пленных, одна бригада 10 Казачьей дивизии корпуса Мамонтова полностью была принята в районе Майкопа под командой Шапкина. Как на высших, так и на низших командных ступенях находились преимущественно вахмистры, унтер-офицеры и рядовые казаки и кавалеристы старой службы».

Ниже он дополняет картину, сложившуюся в разгар боев с польской армией: «Самый острый вопрос – обмундирование: донские, ставропольские и кубанские пополнения совершенно раздеты. Бойцы изверились обещаниям. (…) У половины красноармейцев нет белья и т. п. Одна третья часть не имеет обуви. (…) Часть необходимого армии транспорта изнашивается, чинить нет времени. (…) Настроение: вначале наблюдавшиеся случаи брожения на почве отпусков и думенковщины, теперь изживаются. Бойцов волнует вопрос о пленных офицерах, поступающих на службу в Красную армию с провокационными целями. Антисемитизм серьезно влияет на бойцов. Против махновщины настроение враждебное, бойцы озлоблены польской шляхтой, мешающей отдыху и строительству» [79. С. 12].

В мае 1-я Конная приняла самое активное участие в войне с «белополяками», которые перед этим захватили Киев и Западную Белоруссию. Несмотря на все нестроения со снабжением, предательство некоторых казачьих частей, будённовцы с мая до конца июля успешно били отлично оснащенную и вооруженную польскую армию. Как известно, последующие неудачи, закончившиеся крахом всей «польской кампании» РККА, проистекли из-за недооценки силы сопротивления поляков и поддержки местного населения на территории собственно Польши. «Наполеоновские» планы Тухачевского по взятию Варшавы, шапкозакидательство многих кремлевских вождей, надеявшихся на «классовую солидарность польского пролетариата», оказались сильнее дельного предостережения Сталина, которое он дал в статье «Новый поход Антанты на Россию», опубликованной в «Правде» 26 мая: «В отличие от тыла Колчака и Деникина, тыл польских войск является однородным и национально спаянным, преобладающее настроение – «чувство отчизны» – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость».

Эту польскую «спайку» Славский в полной мере ощутил на себе. В июне 1920 года его Особая кавалерийская бригада сражалась на левом фланге 1‐й Конной, отводя готовившийся удар поляков по флангу и тылам армии, которая в это время вела бои в Дубно-Ровненском направлении. Тогда за инициативу и храбрость, проявленную в бою у местечка Радзивиллов, орденом Красного Знамени был награжден командир 1‐го полка Особой кавбригады Елисей Горячев.

«По его инициативе два полка кавбригады поднялись в атаку, сыгравшую решающую роль в разгроме 2‐й польской кавалерийской дивизии», – сообщает историк Сергей Орловский [100. С. 36].

Елисей (Евсей) Горячев – природный донской казак, подхорунжий, полный георгиевский кавалер Германской войны, под чьим командованием красноармеец Ефим Славский не раз ходил в атаку (у того же Радзивиллова), – был человеком смелым и открытым, сильно повлиявшим на нашего героя. Ценил его и сам Семён Михайлович: «4 июля 45‐я стрелковая дивизия с подходом кавалерийской группы А.М. Осадчего перешла в наступление северо-восточнее местечка Грицев. Вначале противник сопротивлялся. Но когда, обнажив клинки, Особый кавалерийский полк Е.И. Горячева ринулся в атаку, неприятель оставил позиции и начал отходить к Грицеву» [42. С. 43].

Плакат времен советско-польской войны.

[Из открытых источников]

Жаркие схватки с рубкой и стрельбой на скаку, сменялись обходными маневрами, засадами, кратким отдыхом на галицийских хуторах и в польско-еврейских местечках. И там красноармейцы столкнулись с тем, о чем Сталин предупреждал еще в мае, – сплоченностью местного населения против «большевиков-москалей». Так, в ночь на 14 августа польские кавалеристы с помощью местного проводника-католика скрытно обошли в предрассветном тумане сторожевой дивизион Конармии и, войдя незаметно в село Лопатино, напали на будённовский штаб.

Второй полк, где служил Ефим Славский, принял на себя тогда главный удар поляков и лишь благодаря героизму и стойкости бойцов спас штаб от катастрофы.

Будённый ярко описал в своей книге тот бой: «Минуту я стоял на месте и осматривался. На южной окраине и в центре села гремела ружейная и пулеметная стрельба, ухали разрывы гранат. Ударила даже артиллерия. Но нельзя было определить, кто и откуда ведет огонь. Там, где располагался полештарм, шла шумная схватка, дымились постройки, тарахтели повозки. Метрах в трехстах, на восточной окраине села, появилась конница, и я поскакал ей навстречу. Это оказались эскадроны Сибирского полка Особой бригады. Впереди выделялся мощной фигурой командир полка Н.В. Ракитин…» [42. С. 30].

А в итоге: «Три атаки Особой бригады были отбиты. Противник оказался отлично вооруженным и стойким. Кроме Ракитина оказались раненными несколько командиров эскадронов и взводов, в их числе и командир взвода Е.П. Славский» [42. С. 43–44].

Это, собственно, первое упоминание Ефима Славского в воинских сводках и первые точные данные о его ранениях. (Сам он упоминал еще об одном, в левую руку, но последнее документально не зафиксировано.) А рубцы на обеих ногах он не прочь был и продемонстрировать сомневающимся: «Славский водрузил на стол бутылку коньяка и вдруг начал снимать с себя спортивные брюки. Я опешил, но виду не подал. Столь необычное начало разговора, как я понял потом, относилось к первым страницам его, Славского, биографии. Крестьянский сын из Макеевки, он с Первой Конной ходил под Варшаву в 1921 году, был ранен в обе ноги и вот теперь хотел «продемонстрировать» старые раны, дабы у журналиста не было сомнений», – пишет казахстанский журналист Олег Квятковский [74].

И хотя Славский «ходил под Варшаву» все же в 1920‐м, а не в 1921 году, как сообщает автор, можно, наверное, поверить, что эпизод со сниманием брюк он не выдумал для красного словца.

После ранения Ефим вновь выпал из боевых действий на несколько месяцев. И к своему счастью, не видел бесславного конца польского похода, когда Конармия, стоявшая под Львовом вместе с другими соединениями РККА, вынуждена была за 10 дней откатиться на восток практически на исходные позиции.

Потери будённовцев в этой войне оказались тяжелыми: 10 483 рядовых бойца и 1136 командиров. В некоторых частях личный состав уже в первый месяц сражений сократился почти вдвое.

Славскому также повезло, что, отправленный в тыловой лазарет, он не застал позорных страниц 1-й Конной во время сентябрьского отступления и октябрьских дней. Тогда, измученные боями, ошеломленные фиаско своих боевых трудов, многие будёновцы – группами и целыми частями – разлагались, устраивали пьяные оргии и погромы в местечках, через которые проходили: жгли дома, насиловали и забирали с собой местных девушек.

Сами командиры 1-й Конной в приказе № 89 от 9 октября 1920 на станции Ракитно признавали: «Там, где прошли преступные полки недавно еще славной 1‐й конной армии, учреждения советской власти разрушены, честные труженики бросают работу и разбегаются при одном только известии о приближении бандитских частей. Красный тыл разорен, расстроен и поэтому уничтожено правильное снабжение и руководство красных армий, сражающихся на фронте. Трудовое население, которое когда-то встречало с радостью первую конную армию, теперь шлет вслед проклятия. Имя Первой конной армии поругано. Наши славные боевые знамена залиты кровью невинных жертв. Враг радуется предательской помощи ему и от разложения частей нашей армии» [77].

Славский отправился от ранения уже после того, как когда из Москвы прибыл специальный поезд с членами Совнаркома разбираться с разложением Конармии. Самая «погромная» 6‐я дивизия была окружена и частично разоружена той самой Особой бригадой, где сражался Славский. Сто десять будённовцев (по некоторым данным – вчетверо больше) были расстреляны по приговору ревтрибунала.

Ефим присоединился к своей бригаде, когда та в составе Конармии прорывалась с Каховского плацдарма в Крым, добивая остатки белой армии под командованием Врангеля. Интересно, что важной силой по овладению полуостровом стала «армия Махно», вновь заключившего союз с большевиками. Но командующий Южфронта Михаил Фрунзе махновцам не доверял. По воспоминаниям сотрудника Николаевской ГубЧК Марка Спектора, крымская группа под командованием ближайшего сподвижника батьки Махно Семёна Каретникова «как бы контролировалась с флангов 15‐й стрелковой дивизией и Особой кавалерийской бригадой 1‐й конной» [72].