Много книг

Вы читаете книгу «Леонид Красин. Красный лорд» онлайн

Цвет текста

Шрифт

- +

Высота строки

- +

* * *

Каракули государственных деятелей какая-то невидимая рука выпрямляет в подлинные письмена истории, и как мы ни ошибаемся и как ни куролесим, выходит все ладно: вот что значит плыть в одном направлении с великим историческим потоком.
Из письма Л.Б. Красина жене, 1923 г.

Пролог

Большевик среди лордов

Двадцать восьмого сентября 1926 года к особняку Чешем-хаус, где находилось советское полпредство в Великобритании, подъехал черный «паккард». Из услужливо открытой дверцы не без труда выбрался высокий седой мужчина с изжелта-бледным лицом. Его встречала небольшая группа посольских работников, репортеров и просто зевак, кто-то сунулся к нему с вопросами, но он лишь поднял руку в извиняющемся жесте и скрылся в дверях здания.

Ведущие газеты страны уже сообщили, что в Лондон приезжает полномочный представитель СССР Леонид Красин – он был назначен на эту должность почти год назад, но все это время лечился у себя на родине и во Франции. Теперь он вроде бы оправился от своей непонятной болезни и от него ждали невозможного: распутывания сложных узлов, завязавшихся в англо-советских отношениях. Это были и поддержка Москвой британских левых, и соперничество на Востоке, и вопрос долгов, которые Советская Россия никак не хотела отдавать. Все помнили, что в 1920-м, когда Красина даже не хотели пускать в страну, он сумел убедить англичан и их премьера Ллойд Джорджа, что большевики – не черти с рогами, что с ними можно иметь дело. Он же тремя годами позже разрулил острый дипломатический кризис, последовавший за «ультиматумом Керзона», а после неустанно опекал торговые отношения между двумя странами, выступая за возвращение в Россию британского капитала, а тот очень хотел вернуться.

За годы трудного налаживания отношений англичане повидали немало гостей из СССР – и угрюмых фанатиков, и неуклюжих «выдвиженцев» из бывших рабочих, и хитрых проныр, в которых сразу видели (и часто не без оснований) агентов ГПУ. Красин отличался от них всех: умный, обаятельный, энергичный, он говорил не лозунгами, а деловым языком, понятным и чиновникам Форин офиса, и дельцам из Сити. Правда, английским он владел не очень хорошо, а в первый приезд в Лондон вообще не мог связать двух слов, но всего за пару месяцев научился сносно объясняться. Он вообще быстро учился: при обсуждении любой темы, будь то курс рубля, торговля лесом или межплеменные войны в Афганистане, он так уверенно сыпал терминами, что выглядел настоящим экспертом. Все собеседники отмечали его безупречную вежливость, изящные манеры и юмор, которых никак не ожидали от бывшего вожака большевистских боевиков-террористов.

В Кремле об этих качествах Красина хорошо знали – и если у кого-то они и вызывали неприязнь, то были безусловно полезны для пролетарского дела. «Мирную передышку» в революции, объявленную несколько лет назад, многие лидеры партии считали лучшим способом усыпить бдительность буржуев и добиться, чтобы они сами помогли укреплению своего могильщика – Советской России. Никто не подходил для этого лучше, чем обходительный Красин – не только «большевик среди лордов», как писали британские газеты, но и «лорд среди большевиков». Снова, как много лет назад, ему пришлось вести двойную жизнь, играя с опасностью. И это не фигура речи: чекисты то и дело арестовывали кого-либо из его подчиненных, выбивая показания на него самого. Совсем недавно его убрали с поста наркома торговли и промышленности, на который его поставил Ленин – при всех прошлых разногласиях и даже ссорах эти два выдающихся человека глубоко уважали и ценили друг друга.

Еще не так давно многие считали Красина наилучшим из возможных преемников Ильича, но расклад в Кремле оказался иным. Теперь ему приходилось терпеть унижения от новых вождей партии, которые – и Зиновьев, и Каменев, и Сталин – относились к нему с плохо скрываемой неприязнью. Да и в Лондоне к нему был приставлен заместитель-надсмотрщик Аркадий Розенгольц. А ведь Красин был старейшим членом РКП(б), даже у Ленина партийный стаж начинался на несколько лет позже…

С этими невеселыми мыслями Леонид Борисович приехал в Лондон, где твердо собирался сделать все возможное для улучшения отношений между двумя странами. Его главным помощником в этом стал Иван Майский – опытный дипломат, долго живший в Англии, и бывший меньшевик, отнюдь не ортодокс, что тоже сближало его с Красиным. Видя, что его начальник бодрится, но испытывает явные проблемы со здоровьем, Майский взял на себя весь труд по подготовке его встреч с нужными людьми, сбору необходимой информации, составлению писем и пресс-релизов. Он же готовил первую встречу полпреда с министром иностранных дел Великобритании Остином Чемберленом, которая состоялась 11 октября.

Остин Чемберлен[1]

В беседе с асом британской политики Красин с ходу заявил, что советская экономика успешно развивается и тому, кто вложит в нее средства, гарантирована небывалая выгода. В качестве примера он привел США, которые всего три года назад поставили Союзу первый трактор, а теперь таких тракторов было уже 26 тысяч. «Подумайте, – восклицал он, – какие возможности для британской промышленности открывает советский рынок с его 22 миллионами крестьянских хозяйств!» А когда Чемберлен заметил, что большевистский режим недостаточно стабилен, его собеседник заливисто, как он умел, рассмеялся: «Мы существуем уже 9 лет, и заверяю вас, что мы просуществуем еще 199!»[2]

В итоге министр, настроенный вначале весьма неуступчиво, признал, что у англо-советских отношений есть перспективы, и выразил готовность вместе с советской стороной заняться их улучшением. Только Майский и жена Красина Любовь Васильевна знали, как тяжело далась полпреду эта двухчасовая беседа, к концу которой он едва мог говорить из-за нарастающей головной боли. По возвращении он признался своему помощнику, что Чемберлен ему не понравился. Это вполне понятно: в отличие от многих британских политиков, министр был бескомпромиссно враждебен к Советской России. Через несколько месяцев, когда Красина уже не было в живых, тот же Чемберлен объявил о разрыве дипломатических отношений с СССР и изгнал посольство из Чешем-хауса, где оно находилось больше полувека. Правда, виноваты в этом были не только мстительные лорды, но и ставший новым полпредом Розенгольц, который переусердствовал в революционной пропаганде.

А пока Красин готовился к другому важному разговору – с Монтегю Норманом, директором знаменитого Банка Англии, который в местной иерархии был, пожалуй, не менее важен, чем глава Форин офиса. Разговор шел полтора часа без свидетелей, но полпред пересказал Майскому его основные детали. По словам Красина, он объяснил, что развитие СССР может пойти по одному из двух путей: «Либо опираться в своем дальнейшем развитии только на свои собственные внутренние ресурсы, либо пытаться возможно шире использовать в этих целях финансовую помощь буржуазного мира, в частности Англии. Первый путь медленнее, но надежнее, второй путь быстрее, но опаснее, ибо ставит наше хозяйство в известную зависимость от недружественных нам сил. Тем не менее Советское правительство было бы готово рискнуть допустить известную инвестицию иностранного капитала в советскую промышленность в форме концессий и т. п.»[3].

Красин подвел разговор к тому, о чем говорил и Чемберлену, – к возможности получения от английских банкиров крупного долгосрочного займа для развития советской экономики. Такой заем, по его словам, был бы выгоден не только СССР, но и Англии – да и всей Европе, которой торговля с Россией поможет восстановить расстроенное войной хозяйство. Если министр просто ушел от ответа, то Норман, не связанный дипломатическим этикетом, откровенно сказал: Советский Союз не получит никаких займов, пока не признает неприкосновенность частной собственности. Красин ответил, что советское общественное мнение с этим никогда не согласится. Так оно и было (если под общественным мнением понимать мнение партийной верхушки), и Майский резюмировал: «В итоге экономика СССР фактически развивалась на основе внутренних ресурсов при совершенно ничтожном участии иностранного капитала»[4].

Иван Майский

* * *

Запланированные встречи с другими британскими политиками и бизнесменами пришлось отложить: во второй половине октября Красину снова стало хуже. Он с извинениями отказался от ряда намеченных визитов, но продолжал принимать посетителей, пока и это не стало для него слишком трудно. С конца месяца он встречался только с сотрудниками полпредства, прежде всего с Майским, который вспоминал: «Он перестал выходить в кабинет и проводил большую часть времени в спальне, где для него специально был поставлен небольшой письменный стол. Здесь он принимал главным образом первого секретаря Д.В. Богомолова и меня. Здесь же он читал наиболее важные письма и документы, которые я ему передавал. В спальне я обыкновенно получал от Леонида Борисовича и указания по различным вопросам текущей работы полпредства.

Состояние Красина настолько ухудшилось, что 6 ноября ему пришлось лечь в постель, и я под различными предлогами стал сводить к крайнему минимуму необходимость знакомить его с политическими делами, хотя он настойчиво требовал держать его в курсе всех событий»[5]. В те дни его навестил старый знакомый по Внешторгу, будущий невозвращенец Семен Либерман[6], который вспоминал: «Когда я вошел к Красину, он уже фактически был при смерти, но все же узнал меня. Я не могу забыть его слов, которые, быть может, были бредом умирающего, а быть может, имели для него очень глубокий смысл:

– Весь мир – маленькие коробочки, а люди – спички. Каждый живет своими маленькими мыслями в своем маленьком мирке. Как я жалею всех их! Все борются, грызутся, а на самом деле это только игра для самозабвенья. Пора уходить!

На лице его лежала уже печать смерти, но все еще блуждала какая-то улыбка»[7].

К лечению полпреда были привлечены лучшие врачи с Харли-стрит, центра лондонской медицины, которые подолгу осматривали больного, беседовали с сотрудниками полпредства, устраивали консилиумы. Диагноз был поставлен еще в Москве: злокачественная анемия, но тогда (как и сейчас) мало кто понимал, что это такое, чем лечится и лечится ли вообще. Эту болезнь часто путали с другими: Майский в своих мемуарах говорит о белокровии, то есть лейкозе, а Любовь Красина – о раке. Почтенные английские доктора – королевский лейб-медик лорд Доусон, Уильям Хантер, Дэвид Набарро и другие – предлагали кто диету, кто лекарства, кто согревающие компрессы, но тоже мало что понимали.

В итоге возобладал метод, которым его лечил в Москве старый друг Александр Богданов, – периодическое, по часам переливание крови. Майский вспоминал: «Полпредство, которое жило ежедневными бюллетенями о состоянии здоровья Красина, искало и находило подходящих доноров в своей собственной среде, а также в среде других членов советской колонии в Лондоне. Охотников было сколько угодно. Каждое переливание давало эффект: Красин как-то оживал, щеки его слегка розовели, он начинал говорить, интересоваться окружающей обстановкой, но, к сожалению, это продолжалось недолго. Потом болезнь опять вступала в свои права, и мы с ужасом думали: неужели близок конец?»[8]

Седьмого ноября 1926 года по случаю праздника в полпредстве был устроен большой дипломатический прием. Приглашались советские граждане, работавшие в Великобритании, британские лейбористы, активисты профсоюзов, левые интеллигенты. Из вежливости направили приглашения и представителям правительства, но те не пришли – лед в отношениях двух стран не спешил таять. Все присутствующие знали о болезни полпреда, поэтому обстановка была совсем не праздничной. К 10 часам вечера английские гости разошлись, но прием не закончился. О том, что было дальше, пишет Майский: «Открылась дверь, выходившая на лестницу из спальни Красина, и дежурная сестра принесла от него записку: Леонид Борисович просил товарищей спеть ему старые революционные песни. Мгновение спустя на лестнице село человек сто мужчин и женщин и начался долгий необычный концерт – такой, какого я больше никогда в жизни не слышал… Пели „Спускается солнце за степи…“, „Пыльной дорогой телега несется…“, „Варшавянку“, „Красное знамя“, „Замучен тяжелой неволей…“, „Смело, товарищи, в ногу…“ и многие другие. Пели не так, как обычно, а с какой-то особенной глубиной и трогательностью, громко и приглушенно в одно и то же время, ибо все знали, что поют для больного человека, для посла и старого революционера, дни которого были сочтены»[9].

Всем присутствующим этот вечер запомнился как прощание Красина с жизнью. После этого он уже не вставал, с каждым днем становясь все слабее. Какое-то время еще просил читать ему документы и свежие газеты, потом и это стало непосильным. У постели его постоянно дежурили сотрудники полпредства, поскольку врачи предупредили: конец может наступить в любую минуту. Майский в последний раз навестил его 21 ноября: «Леонид Борисович лежал, глаза были закрыты, руки вытянуты вдоль тела. Только легкое дыхание, которое можно было слышать, нагнувшись к груди, свидетельствовало о том, что борьба между жизнью и смертью еще продолжается. Вдруг Красин пошевелился, открыл глаза и, глядя куда-то вверх, вполголоса произнес:

– С болезнью надо бороться твердо, упорно, по-большевистски!

Потом этот неожиданный всплеск жизни погас, глаза закрылись, лицо вновь стало неподвижным»[10].

Красин скончался рано утром 24 ноября, о чем тут же сообщили в Москву. Новость быстро разнеслась по всему миру, попав на первые полосы крупнейших газет. На другой день «Правда» и «Известия» перепечатали правительственное сообщение: «В ночь на 24 ноября в Лондоне от паралича сердца, наступившего в результате злокачественного малокровия, скончался полпред Союза ССР в Англии т. Леонид Борисович Красин.

Правительство Союза ССР в лице т. Красина потеряло одного из своих виднейших деятелей, выдающегося работника в разных отраслях государственного строительства, крупнейшего специалиста и в то же время одного из старейших деятелей рабочего коммунистического движения.

Ценя его исключительные знания и работоспособность, правительство Союза ССР выдвигало т. Красина на самые ответственные и важнейшие посты.

Трудящиеся массы Союза ССР, которым хорошо известно имя Л.Б. Красина, разделят горесть правительства по поводу этой тяжелой утраты»[11].

«Манчестер гардиан» в тот же день опубликовала медицинское заключение лечащих врачей во главе с лордом Доусоном. В нем говорилось: «Причиной смерти мистера Леонида Красина, наступившей сегодня в 4.40 утра в Чешем-хаусе на Чешем-плейс, Лондон, стала остановка сердца, вызванная внутренним кровоизлиянием, причиной которого стала злокачественная анемия»[12]. Далее говорилось, что тело покойного забальзамировано приглашенными английскими специалистами в ожидании решения о дате и месте его похорон. Чуть ниже сообщалось о реакции Остина Чемберлена, которая вполне ожидаемо оказалась спокойной: в палате общин он кратко сказал, что сожалеет о смерти Красина, после чего продолжил обличение советской пропаганды. Другие официальные лица и вовсе проигнорировали случившееся, и только один чиновник Форин офиса, как пишет Майский, явился в советское полпредство и оставил карточку с соболезнованием.

Правда, 25 ноября 1926 г.

Больше участия проявили лейбористы, среди которых в то время многие симпатизировали Советскому Союзу. Исполком партии и Генеральный совет тред-юнионов выразили глубокое соболезнование в связи со смертью Красина, а член парламента от этой партии Д.М. Клайнс сказал: «Это трагический и безвременный конец большого общественного деятеля. Наша страна и Россия – обе понесли тяжелую утрату. Я уверен, что, если бы Красин остался среди нас, его выдающееся дипломатическое искусство и его деловые способности обеспечили бы урегулирование по крайней мере некоторых разногласий между Англией и Россией»[13].

Лейбористская газета «Дейли геральд» 26 ноября писала: «Он умер, как мог бы пожелать, – на своем посту. Его уход является огромной потерей не только для Советского Союза, но и для социалистического и рабочего движения во всем мире. Его работа у себя дома над реорганизацией российской промышленности и за рубежом над установлением более дружественных отношений между Советским Союзом и западными державами будет иметь длительное значение»[14]. «Манчестер гардиан» тогда же отметила заслуги покойного в деле налаживания отношений СССР с Англией и Западом вообще: «Ни один русский не подходил лучше его для переговоров с британским правительством и британскими капиталистами, которые понимают практических политиков, но не желают иметь дело с теоретиками и пропагандистами. Мистер Красин в полной мере понимал вред пропаганды и, рискуя прослыть среди своих коллег нестойким революционером, пытался смягчить его, веря как патриот и европеец, что процветание России важнее, чем разжигание революций в Азии. Его смерть стала бедствием в момент, когда экстремисты с обеих сторон делают все возможное для обострения отношений между двумя странами, чьи интересы требуют сотрудничества, которое может быть основано только на взаимном доверии»[15].

В Советском Союзе между тем продолжалось оплакивание Красина, проходившее по уже сформировавшемуся шаблону. В разных городах состоялись траурные собрания, центральные и местные органы власти выразили соболезнования, в газетах появились отклики ветеранов партии и иностранных коммунистов. На общем фоне выделялась телеграмма Академии наук СССР за подписью С. Ольденбурга – в ней говорилось о больших заслугах Красина перед наукой: «Можно составить длиннейший перечень тех научных начинаний, которые основались благодаря помощи Л.Б. Красина. Налаженность в получении из-за границы научных инструментов и книг целиком обязана тому же человеку, который всегда считал, что наука должна в жизни иметь исключительное значение. В Красине наша наука и наши ученые потеряли надежного и верного друга»[16]. В телеграмме, конечно, нельзя было назвать еще одну заслугу покойного: во время «красного террора» он с разной степенью успешности пытался спасти ученых, включая того же Ольденбурга, от репрессий ВЧК… В том же номере «Известий» говорилось о начавшемся увековечении памяти Красина: «Только что законченный постройкой бэконный (так в тексте. – В.Э.) завод Госторга, предназначенный исключительно для экспорта, решено назвать именем т. Красина».

Красин в гробу. [Семейный архив К. Тарасова]

Комиссия по организации похорон Красина (еще одна утвердившаяся советская традиция) во главе с его старым другом Авелем Енукидзе собралась в Кремле 26 ноября. Поскольку доставка тела в Москву была делом сложным и долгим, Красина решили кремировать, а прах захоронить в Кремлевской стене рядом с Мавзолеем Ленина, который в свое время предложил возвести именно он. Урна с прахом должна была прибыть 1 декабря скорым поездом из Берлина, и комиссия тщательно расписала ритуал ее встречи: «По прибытии поезда урна с прахом тов. Красина устанавливается на катафалке, и к ней выставляются почетные гражданские и военные караулы, которые следуют до места погребения. По прибытии похоронной процессии на Красную площадь урна с прахом тов. Л.Б. Красина вместе с катафалком устанавливается против трибуны Мавзолея тов. Ленина. После речей под артиллерийский салют будет произведено погребение урны с прахом т. Красина»[17].

Процессия с гробом Красина в Лондоне. [Семейный архив К. Тарасова]

А в лондонской миссии утром 25 ноября началось торжественное прощание с полпредом. Майский вспоминает: «Хоронили мы Красина по-советски. Это были первые похороны подобного рода в Англии. В главном зале полпредства стоял гроб. Кругом венки, цветы, много цветов. На строгом черном костюме полпреда ярко выделялась снежно-белая борода (он сильно поседел за время болезни). Печать какого-то особого благородства лежала на похудевшем лице. Сотрудники полпредства, члены советской колонии в Лондоне несли почетный караул у гроба. Приходили и англичане, чтобы принять участие в карауле. Многим из них понравилась эта непривычная церемония большевиков»[18].

Прощание длилось два дня, а утром 27-го тело погрузили на катафалк и повезли в крематорий Голдерс-Грин. Его провожала процессия численностью 2–3 тысячи человек – в ней шли советские дипломаты, лидеры лейбористской партии и тред-юнионов, многие участники прогремевшей весной всеобщей забастовки. В траурном зале крематория состоялась гражданская панихида, на которой выступили представители советской колонии и английского рабочего движения. На гроб возложили множество венков, в том числе от профсоюза шахтеров, с изображением скрещенной кирки и лопаты; его лидер Кук в своей речи говорил о примере, который русский большевизм подает трудящимся всего мира.

Полпредство оплатило ускоренную процедуру кремации, и уже вечером урну с прахом Красина доставили в порт, а 28-го она была в Берлине. Там снова был траурный митинг с толпами коммунистов и красными флагами, потом урну отвезли в советское полпредство, а вечером 29-го отправили на поезде в Москву. На пограничной станции Негорелое ее встретили представители Наркоминдела – старые знакомые покойного, дипломаты Борис Стомоняков и Яков Ганецкий. Тем же вечером в Большом театре состоялось траурное заседание, которое открыл красинский друг и секретарь ЦИК Енукидзе. Его сменил на трибуне председатель Совнаркома СССР Алексей Рыков, сказавший: «Тов. Красин представлял собой совершенно исключительную индивидуальность. Многогранность его личности сказывается хотя бы в том, что наряду с работой организатора боевых отрядов партии, организатора нелегальных типографий, он в то же время был и крупнейшим инженером, в европейском смысле этого слова. Как электротехник, тов. Красин был авторитетом не только для нас, но и далеко за пределами нашего государства. Он представлял собой человека такого масштаба, который поднимал тяжесть любой работы, возложенной на его плечи»[19].

За этими в общем-то справедливыми словами последовало явное мифотворчество, характерное для советского культа героев-революционеров: «Тов. Красин, сидя в тюрьме, успел за короткое время перевести на русский язык крупнейший труд немецкого ученого Курц Бернеса и немедленно по выходе из тюрьмы опубликовать его. <..> За несколько недель до смерти, когда подавляющее большинство врачей считало его болезнь совершенно неизлечимой, он все же неуклонно изучал новые вопросы техники в надежде на возможность продуктивной работы».

Первого декабря в 13.00 на Белорусский вокзал прибыл траурный поезд, который встречали представители правительства во главе с Енукидзе и Литвиновым. Вместе с приехавшими они, сменяя друг друга, понесли урну с прахом к Красной площади, где ее водрузили на катафалк перед Мавзолеем. Вся площадь была заполнена людьми, которых отделяли от места похорон шеренги красноармейцев. Снова состоялся митинг, где выступили «всесоюзный староста» Калинин и представитель Коминтерна болгарин Васил Коларов; на трибуне вместе с ними стояли Рыков, Ворошилов, Орджоникидзе, Микоян. Многие обратили внимание, что там не было ни Сталина, ни Каменева с Зиновьевым. Под гром салюта и звуки «Интернационала» урна была вложена в подготовленную заранее нишу в Кремлевской стене и заложена плитой черного мрамора с надписью «Леонид Борисович Красин».

Казалось, Красин прочно вошел в пантеон героев революции: в его честь вслед за «бэконным» заводом называли улицы и площади, фабрики и пароходы. Были выпущены как его собственные сочинения, так и два больших сборника мемуаров и документов, куда вошли свидетельства более 40 человек, знавших Красина и работавших с ним в разные годы[20]. Воспоминания о Красине появлялись и в прессе, но уже в конце 20-х их публикация, как по команде, прекратилась. Книга мемуаров самого Красина «Дела давно минувших дней» в последний раз была переиздана в 1934 году, потом наступила тишина. Старые большевики, тем более такие «нетипичные», как Красин, пришлись не ко двору в новую эпоху, когда многие друзья покойного ушли из жизни с клеймом «врагов народа». Правда, его недоброжелатели разделили ту же участь, но симпатий Сталина и его соратников к Красину от этого не прибавилось, как и от похвал в его адрес, регулярно доносившихся из-за границы.

Жившая в Англии дочь Красина Людмила Матиас вспоминает даже, что видела изданную в СССР книгу, где о ее отце говорилось как о «ренегате большевизма». Это явная ошибка: формально Красин оставался «видным деятелем Коммунистической партии и ветераном революции», но фактически его, по Оруэллу, объявили «небывшим».

* * *

Разоблачение культа личности вернуло из небытия многих деятелей революционного движения, в том числе и Красина. Уже в конце 50-х его имя стало появляться в опубликованных воспоминаниях таких ветеранов партии, как Н. Крупская, Г. Кржижановский, Н. Буренин. В начале следующего десятилетия одновременно появились посвященные Красину книги Р. Карповой[21] и Б. Могилевского[22]; последний, один и в соавторстве, написал на эту тему целых три книжки. В 1968 году вышли книга Б. Кремнева о Красине в серии «ЖЗЛ»[23] и исследование С. Зарницкого и Л. Трофимовой «Советской страны дипломат»[24], посвященное его дипломатической работе. Эти и другие книги и статьи о Красине рисовали его истинным «бойцом ленинской гвардии», лишенным страха и сомнений твердокаменным большевиком; при этом «неудобные» факты его жизни (например, разногласия с Лениным) просто опускались. Особых находок авторы книг не совершали, просто пересказывая с разной степенью беллетризации воспоминания героя и его современников.

Входило это в задачу авторов или нет (думается, вряд ли), но созданный ими образ Красина оказался удивительно созвучен эпохе «оттепели» с ее поисками «социализма с человеческим лицом». Это было лицо Красина – элегантного, яркого, вольнодумного, так непохожего на партийных вождей 60-х. Не случайно именно тогда он впервые стал героем художественной книги, во многом вернувшей ему популярность. Речь идет о романе Василия Аксенова «Любовь к электричеству», который вышел в 1971 году в основанной «Политиздатом» серии «Пламенные революционеры». Цель серии была двоякой: с одной стороны, «очеловечить» и романтизировать образы революционных деятелей прошлого (прежде всего большевиков), с другой – отвлечь популярных и не слишком довольных властью авторов «в сторону от злободневных тем, чтобы не писали о современных делах, не описывали реальную советскую действительность, а ушли в историю и там копались»[25]. Любовь к истории, как говорят, подогревалась щедрыми гонорарами, что было немаловажно для фрондирующих писателей вроде Аксенова, которых в те годы печатали редко и неохотно.

Если вначале автор согласился только ради гонорара, то постепенно личность Красина его увлекла. Легендарный революционер оказался (или показался Аксенову) близким его любимым героям – остроумным авантюристам, игрокам с опасностью. Его книга – рассказ лишь о нескольких годах жизни героя, посвященных подпольной большевистской работе. Притом рассказ совершенно фантастический, полный вымышленных лиц, событий и документов, хоть и отражающий основные этапы тогдашней красинской биографии. Роман написан по-аксеновски ярко и карнавально (можно привести хотя бы фамилии отрицательных героев – Луев, Шаринкин, Ехно-Егерн), но поднимает и серьезные проблемы. В нем показана трагичность революции, в которой гибнут молодые представители семьи Бергов (намек на семью фабриканта Шмита), причем смысл их гибели только в том, что их деньги по завещанию достаются партии. Сам Красин исподволь представляется не только героем революции, но и ее жертвой, новым Фаустом, которого заманивает в свои сети Ленин-Мефистофель.

Вскоре Аксенов эмигрировал, его книга не переиздавалась много лет, а Красин между тем продолжал занимать свое место в коммунистическом пантеоне. Им интересовались и зарубежные исследователи – в основном в контексте отношений СССР с западными странами, у истоков которых он стоял. В 1992 году американский историк Тимоти О'Коннор выпустил первую англоязычную книгу о Красине, которая до сих пор остается лучшей его биографией. Эта объективная, написанная на базе множества источников и к тому же неплохо переведенная работа имеет, однако, два недостатка. Во-первых, она (как, впрочем, и большинство исторических трудов) практически не касается личности Красина, его быта и личной жизни, во-вторых, написана еще в советские годы и, разумеется, не учитывает документов, открытых или рассекреченных в более поздний период.

Между тем эти документы освещают нашего героя с новой, непривычной стороны. Речь идет, прежде всего, о его письмах жене Л.В. Красиной (Миловидовой), переданных ею в Международный архив социальной истории в Амстердаме. Эти письма, опубликованные Ю. Фельштинским и Г. Чернявским в журнале «Вопросы истории»[26], рисуют Красина вовсе не «верным ленинцем», а едким критиком политики большевиков, отправившим жену и детей за границу, подальше от большевистской России, которой он сам служил на высоких постах. В те же годы историк В. Генис отыскал в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и частично опубликовал посвященную Красину рукопись его старого друга, эмигранта из СССР Георгия Соломона, где содержится множество занимательных подробностей из жизни нашего героя как в молодости, так и в последние годы жизни[27]. Нужно добавить, что в 90-х годах в России стали доступны изданные в Лондоне на английском языке мемуары вдовы Красина[28], а также воспоминания советских невозвращенцев С. Либермана, А. Нагловского и М. Ларсонса (Лазерсона)[29], где Красину также уделено немало места. Еще один источник – его переписка с М. Горьким и материалы, касающиеся их отношений, также обнародованные относительно недавно[30].

Падение интереса историков к большевистским лидерам в постсоветские годы отразилось и на Красине: за последние 30 лет ему посвящена всего одна монография, написанная С.С. Хромовым[31]. Как и говорится в названии, это именно «страницы» биографии героя, охватывающие несколько постсоветских лет, причем только в аспекте его отношения к иностранным концессиям и кредитам. Правда, в приложении автор приводит весьма интересные письма Красина его второй, гражданской жене Тамаре Миклашевской, написанные в 20-х годах и хранящиеся у их потомков: позже эти письма из семейного архива появились в более полном варианте в «Вопросах истории»[32]. Эта находка показывает, что в государственных и личных архивах до сих пор могут отыскаться документы, касающиеся Красина и позволяющие его и без того яркому образу заиграть новыми гранями.

Впрочем, новые грани уже «открыли» нам те самые 90-е годы с их дешевой сенсационностью и оголтелым антикоммунизмом. Соединившись, они породили целый вал публикаций в прессе, а потом и в Интернете, где Красин оказывается уже не «пламенным революционером», а террористом, уголовником и шпионом. Авторы этих книг и статей берут из документов царской охранки, мемуаров эмигрантов 20-х годов и книг современных историков всё, что может скомпрометировать Красина, а такого вполне достаточно. Он и правда делал бомбы для терактов, создавал дружины боевиков, пытался печатать фальшивые деньги и ввозить в Россию оружие из-за границы. Но все это следует рассматривать в историческом контексте, в рамках кровавого революционного противоборства, участников которого можно осуждать, но нельзя навязывать им мелкоуголовные ярлыки нашего времени. Часто в подобных публикациях содержится и прямая ложь – например, обвинение Красина в убийстве Саввы Морозова, якобы подтвержденное родственниками последнего (об этом будет рассказано далее). Или то, что Красин будто бы убил в Таганской тюрьме юного фабриканта Николая Шмита, чтобы отдать его деньги партии. Наш герой при этом предстает неким всемогущим ниндзя, способным проникнуть в запертую тюремную камеру, не запачкав манжет – а манжеты у него всегда были безукоризненно чистыми.

Запрещенная в СССР книга вдовы Красина из библиотеки М. Литвинова. Титульный лист

Оставив шутки, следует сказать, что биографии людей (и не только знаменитых) всегда вплетены в историю, поэтому искажение этих биографий создает извращенное, уродливое восприятие прошлого в целом, не совместимое ни с патриотизмом, ни с простым здравомыслием. Жизнь Красина, как и других руководителей и активистов большевистской партии, нуждается в новом, внимательном прочтении на основе всех имеющихся документов. Не претендуя на то, что эта книга является именно таким прочтением, хочется верить, что она станет ступенькой к постижению жизни и судьбы одного из самых интересных деятелей российского ХХ века.

Часть первая

Волонтер революции (1870–1902)

Глава 1

Посередине Азии

«Я родился 15 июля 1870 года в маленьком степном городке Западной Сибири, городе Кургане, выросшем за последние перед войной десятилетия в крупный центр сибирского маслоделия, торговли хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами. Детство протекало большей частью в деревне, на берегах Тобола, Ишима, Туры. Этому, а также идеальной семейной обстановке я обязан крепким здоровьем, которое помогало без большого ущерба переносить превратности последующей жизни», – писал Красин в автобиографических заметках[33].

Заметки были написаны в 1924 году по настоянию Истпарта – Комиссии по истории Октябрьской революции и ВКП(б), которая, по словам Красина, преследовала его «как неотступный кредитор». Характерен этот финансовый термин, как и то, что в первых же строках воспоминаний он пишет о маслоделии и торговле хлебом. О деньгах, расходах, ценах на товары и тому подобных предметах он упоминал всегда – от детских писем родителям до переписки с близкими в финале жизни. Это говорит не о скаредности, а о деловой натуре прирожденного инженера, предпочитавшего лирике цифры и факты. Часто его, ценившего время и деньги, называли «русским европейцем», но вместе с тем он был истинным сибиряком, сильным, щедрым и размашистым, мерившим всё громадными пространствами родного края.

Фамилия Красин не слишком распространена, но с давних пор известна по всей России. Происходит она от слова «красный», то есть «красивый» (рифма «Красин – прекрасен» преследовала нашего героя от юности до Маяковского, который ее прославил), встречалась у крестьян, купцов, священников. Нередко ее носили евреи, поэтому к ним порой причисляют и нашего героя (а известного диссидента 70-х Виктора Красина без всяких оснований считают его внуком). Судя по тому, что предки Красина получили эту фамилию еще в XVIII веке, они были не крестьянами, а представителями привилегированного сословия – дворянского или духовного. Первым известным из них был Василий Ефимович Красин, приехавший в Сибирь в конце указанного столетия. Брат Леонида Герман Красин сообщал, что он происходил «из дворян Орловской губернии», но его служебный формуляр содержит другую информацию – «выходец из духовного звания». В том же формуляре можно найти дату его рождения – 1769 год[34]. Вскоре после открытия в 1783 году Санкт-Петербургской учительской семинарии Василий поступил в нее и, отучившись четыре года, получил диплом учителя народных школ без уточнения предмета. О его месте рождения ничего не известно – возможно, это и правда была Орловская губерния, хотя она, как и другие губернии, была создана только в 1796 году.

По распределению Василий Ефимович попал в Колывань – только что основанный на Сибирском тракте город (ныне поселок) недалеко от нынешнего Новосибирска. Там он преподавал в местном народном училище «рисовальное искусство», но скоро как один из немногих грамотных людей в тех краях был взят на чиновничью должность. В конце 1790-х годов он в довольно высоком чине коллежского асессора служил в канцелярии Комиссии об учреждении училищ в Тобольске. В 1804 году его карьера претерпела новый поворот: уйдя со службы, он был выбран на три года судьей Красноярского уездного суда. После этого он вернулся из Красноярска в Тобольскую губернию и был назначен городничим в ее крупнейший город – Тюмень. Это говорило о немалом авторитете, которым экс-чиновник, не достигший еще 40 лет, пользовался в губернских учреждениях. Известно, что городничие в то время назначались в уездные города из отставных чиновников и ведали городской администрацией и полицией. В 1812 году Красин был переведен на ту же должность в другой город той же губернии – Ишим. Там он получил взыскание «за нехватку соли в государственных запасных магазинах»[35]. В 1817 году Василий Ефимович оставил службу, женился и стал отцом двух сыновей; больше о нем ничего не известно.

Супруги Красины – Борис Иванович и Антонина Григорьевна. [ГАРФ]

В семье Красиных родоначальника помнили плохо; Герман Борисович в воспоминаниях ошибочно называет его Василием Ивановичем и пишет, что он был городничим в Тюмени в 1825 году[36]. Как бы то ни было, его старший сын рано умер, а младший, Иван, пошел по стопам отца, став судебным чиновником, а потом и судьей в Тобольске. Герман Красин пишет: «Мы застали его еще в живых, вполне бодрым, но уже малоработоспособным, жившим вместе с нами на иждивении отца, причем первое время он служил у него же в качестве „писца“»[37]. От жены (вероятно, тоже рано умершей, поскольку внуки о ней ничего не знали) у него был единственный сын Борис, родившийся в 1846 году в Тобольске.

В советских биографиях Красина всегда писали, что он происходил из семьи мелкого чиновника, да и Герман отмечал, что их отец «служил в городе Кургане на маленькой административной должности». Это было не совсем так: порой Борис Иванович занимал должности весьма значительные, и вообще его жизнь, как и у его деда, была полна перепадов и перемещений. Поступив в Тобольскую гимназию, он ушел из шестого класса по болезни (врожденный порок сердца), а в 1864 году подал губернатору прошение об определении его на чиновничью службу. В июне того же года он поступил в штат губернского правления, а в феврале 1867 года был переведен столоначальником (то есть начальником отдела) в Курганский окружной суд[38]. Но уже в июне его должность сократили, и молодой чиновник остался без места. В январе следующего года ему предложили перейти на полицейскую службу, которой он посвятил с тех пор почти всю жизнь.

Сначала Борис Иванович был назначен надзирателем Курганского полицейского управления. Очень скоро, 11 ноября 1867 года, он обвенчался в городской Троицкой церкви с купеческой дочкой Антониной Григорьевной Кропаниной. Те же советские биографии именуют ее «крестьянской дочерью», в чем нет большого лукавства: дед новобрачной и правда был крестьянином, но отец в 1856 году вступил в купеческое сословие и владел самой большой в Кургане скобяной лавкой. 5 июля 1869 года у молодых супругов родился первенец Глеб, который уже 22 сентября умер «от поноса», как тогда простодушно писали в документах.

Следующий сын родился 15 июля 1870 года и вскоре был окрещен священником о. Василием (Гвоздицким) в той же Троицкой церкви. В метрической книге Тобольской духовной консистории можно прочитать: «Леонид, родился 15, крещение 19 июля. Родители его: Курганского Полицейского Управления надзиратель Борис Иванович Красин и законная жена его Антонина Григорьевна, оба православные. Восприемники: Смолинской волости крестьянин Александр Яковлевич Карпов и купеческая жена Параскева Константиновна Пономарева»[39].

* * *

Жители Кургана до сих пор гордятся Леонидом Красиным как самым знаменитым местным уроженцем. В городе ему установлен памятник, его именем названы улица и площадь. К моменту его рождения Курган уже почти сто лет имел городской статус (с 1782 года), но проживало там немногим более 5000 человек, имелись две церкви и десяток каменных домов. Город стоял на реке Тобол, посреди обширной и уже частично распаханной степи, поэтому был важным центром торговли сельскохозяйственными продуктами – хлебом, салом, маслом и т. д. Когда малышу исполнилось три месяца, в октябре 1870 года, отец получил должность следственного пристава в Тюменском окружном полицейском управлении, и семья уехала в Тюмень – за 200 километров, что по сибирским меркам совсем немного. На этом переезды не кончились: уже 10 февраля следующего года Борис Иванович был переведен на должность земского заседателя Курганского окружного полицейского управления. На этот раз семья перебралась в село Мостовское (ныне Мало-Мостовское), где 19 сентября у них родился еще один сын – Герман. Частота перемещений Красина-старшего была типичной для тех лет, когда Россию сотрясали реформы и учреждения, в том числе полицейские, постоянно переформатировались.

Курган в конце XIX века. Открытка

Конечно, перемещения по службе были далеко не главной заботой Бориса Красина: в Сибири с ее громадными расстояниями и большим количеством «социально опасного элемента» полицейская служба была особенно трудной и опасной. Так, 11 ноября того же 1870 года кто-то из засады выстрелил в него дробью, но только оцарапал. Преступника не нашли, земскому заседателю, чья жизнь подверглась реальной угрозе, была вынесена благодарность («особенная признательность»), а генерал-губернатор Западной Сибири пожаловал ему 25 рублей. Отличившийся служака был переведен 15 мая 1872 года земским заседателем в сам Курган, но семью с собой не повез – она осталась в недалеком Мостовском, куда он сам приезжал на выходные. Дел у него хватало: тем летом он с землемером Шмурыгиным проводил освидетельствование лесосек, уничтоженных пожаром в Илецко-Иковских дачах. Осенью его ждало новое ответственное поручение – расследование конфликта крестьян Ялымской волости с заезжими киргизами (то есть казахами), в ходе которого погибли двое степняков.

Герман Борисович вспоминал: «Служба отца была до крайности тяжелой, целыми неделями приходилось ему разъезжать по округу, подчас по полному бездорожью, ходить в облавы, работать на пожарах, ликвидировать по праздникам публичные „бои“ и пр. и пр. Не раз подвергался он смертельной опасности; нажил себе жесточайший ревматизм и явный порок сердца, ежечасно угрожавший ему смертью.

Много ярких, незабываемых впечатлений и посейчас живет в памяти с тех времен. Часто приходилось нам, кочуя, а иногда и при служебных разъездах отца ездить по сибирским трактам и дорогам: отец побаивался иногда умереть внезапно от разрыва сердца и брал которого-нибудь из нас с собой. Тут уж насмотришься, бывало, всячины и даже в ненастную погоду, в закрытой повозке, цепляешься ручонками за кожаный фартук и выглядываешь в какую-нибудь щелку, чтобы видеть хотя бы подвязанный калачиком хвост пристяжной. Кто не ездил по российским просторам на тройках, настоящих ямщицких тройках с колокольцами, с людьми, которые „жили на кнуте“ (т. е. промышляли извозом), кто не слышал бесконечно разнообразной, непрерывной песни колокольцев на езде и таинственного перезвона их в полнейшей тишине на остановках, кто не знает, что значит непроезжий путь и что значит „дорога, как карта“, тот не знает подлинной сырой земли и не испытал никакого настоящего удовольствия. От этого звона, от бешеной подчас хватки ретивых коней замирало сердчишко, напрягались воображение и воля…»[40]

В феврале 1873 года семья в очередной раз переехала на новое место: ее главу перевели заседателем в Курганское окружное полицейское управление, и он перевез жену и детей в соседнее с городом село Белозерское. Здесь Красин-старший получил новую благодарность от губернатора «за успешные действия по взысканию недоимок» (1875), а потом еще одну – «за усердие и вполне серьезное и внимательное отношение к отправлению служебной деятельности» (1877). После этого его в виде повышения назначили помощником окружного исправника в Ишим, куда пришлось перебраться и его семье, навсегда покинув родной Курган. Герман вспоминает: «Припоминаю, как по приезде в город Ишим из сравнительно очень мирной деревенской обстановки, когда мне было лет 6–7, наслушавшись за день рассказов о тогдашнем ишимском быте, я задал потом на сон грядущий настоящий концерт на тему: „Как же мы будем здесь жить? Нас зарежут“. Обстановка здесь была действительно не из особенно приятных: грабежи, убийства были явлением заурядным»[41].

Однако оказалось, что дурная слава Ишима преувеличена: братьев Красиных там никто не тронул, а через несколько лет они уехали учиться в Тюмень (об этом ниже). В конце 1882 года за ними последовала вся семья: 22 ноября Борис Иванович был назначен тюменским окружным исправником – начальником полиции всего громадного Тюменского округа. Это была уже весьма высокая должность с большими полномочиями. 8 мая 1885 года он был произведен в коллежские асессоры, имея к тому времени уже два ордена – Святой Анны III степени и Святого Станислава III степени. В год получал 735 рублей жалованья и столько же «столовых»[42], что было по тем временам немало. Однако Герман писал: «Семья была большая. Заработка отца едва хватало на удовлетворение ее потребностей, но это имело свою хорошую сторону, приучая с детства рассчитывать свои силы и ресурсы и жить не свыше того, что имеешь»[43]. Семья и правда продолжала расти: в 1875 году Антонина Григорьевна родила дочь Софью, годом позже – сына Александра, а в 1884 году в семье появился еще один, последний сын Борис.

Леонид Красин в автобиографических заметках вспоминает детство куда более кратко: «Детство, проведенное среди природы, на берегах могучих сибирских рек, в бесконечных лесах и травянистых степях и лугах Сибири, с ранних лет заложило во мне большое влечение к естественным наукам». Здесь память его явно подводит: «могучими» Тобол и Ишим, на берегах которых он рос, можно назвать только в пору весеннего разлива.

О жизни их семьи Герман пишет: «Всеми семейными делами управляла всецело мать – женщина очень умная и деловитая. Для нас она была, в полном смысле слова, мамой, доброй, любящей, заботливой и умелой. Она умела нас и накормить, и обшить, сделать все, что нужно, в болезни и пр. Впоследствии она превратилась в „бабушку“ и в этом звании так или иначе пестовала до самой своей смерти (5 ноября 1914 года) даже и нас, взрослых, в особенности же старшего своего сына Леонида, который стал уже Никитичем и который всегда доставлял ей больше всего хлопот благодаря неугомонному своему характеру»[44].

Леонид Красин (слева) с братьями Германом и Александром. [ГАРФ]

Дед будущего революционера по матери Григорий Иванович Кропанин жил в Кургане в большом деревянном доме, где кое-как размещались его 11 отпрысков, из которых Антонина, мать Леонида, была самой младшей (она родилась 1 марта 1850 года). Деда братья Красины не вспоминали: в гости он их не звал, поскольку в доме и так было тесно, и особой приветливостью не отличался. Зато они очень любили брата матери Ивана Григорьевича, которого часто навещали. О нем Герман пишет: «Дядя звал нас „стариками“ и был нам большим приятелем не только потому, что был наидобрейшим человеком, но и потому, что был большим „ученым“ и затейником: он интересовался всякого рода науками и техникой и хотя никогда ничему путем не учился (негде было), но был и фотографом, и естествоиспытателем, и рыболовом, и птицеловом, и пр. и пр. Ко всему этому он был философ-толстовец и зачастую рассказывал очень интересные вещи по поводу всяких происходивших событий»[45]. Герман вспоминает также, что они с братом помогали дяде печатать на принесенном из полицейского управления (явно с согласия их отца) гектографе известный трактат Толстого «В чем моя вера?».

* * *

О детстве нашего героя – а это, как известно, важнейший период в жизни человека, когда формируются его характер и привычки, – мы знаем только со слов его брата Германа. Поэтому снова процитируем его талантливо написанные воспоминания:

«Раннее детство – лет до 6–7 – провели мы в деревне. Житье было великолепное: родители нас любили, обращались с нами и отец, и мать, как со взрослыми, и давали нам большую свободу, наблюдая только, чтобы не попали мы в какую-либо беду – в реку, под колеса и т. п. О наказаниях мы не имели понятия и получали только по временам за какое-либо „дело“ соответствующее внушение, в особенно „тяжких“ случаях даже и от отца. Баловать нас не баловали, ибо родители жили вообще скромно; но если, например, один бывал именинник, то и другой тоже „именинничал“ и получал подарки наравне. Мы были погодками и все время были вместе. Тон задавал, конечно, Леонид, я же был не только моложе, но и потише его и был как бы его ассистентом. Он был очень предприимчивый и смелый мальчуган, шалуном однако же никогда не был, и приключавшиеся проказы имели обычно какое-либо обоснование. Больше всего хлопот матери доставляла его чрезвычайная любознательность и подвижность: того и гляди удерет в какую-нибудь экскурсию с деревенскими ребятами или самостоятельно со своим помощником, т. е. со мной.

Между собой жили мы дружно, и в памяти почти совсем не осталось воспоминаний о ссорах; помню только, что один раз за столом были какие-то жесты вилками, и нам было обещано лишить нас этого орудия. И был еще второй случай, гораздо более серьезный: в первый приезд отца в Тюмень, когда нам было уже лет по 7–8, мы, должно быть, порядочно повздорили между собой и подрались, но только помню, что от мамы последовало серьезнейшее внушение; я помню ее строгое и огорченное лицо и категорическое заявление, что если мы и впредь будем себя вести так же, то ей таких детей не нужно и мы можем уходить на все четыре стороны; помню, как сильно мы приуныли, собрали себе узелки, вышли на крыльцо и стали совещаться, куда же нам теперь идти? Помню и радостное чувство, испытанное при последовавшем тут же возвращении в родительское лоно. Вообще, как просты и дружественны ни были отношения наши с отцом и матерью, мы все же инстинктивно понимали, что „шутки шутить“ с ними никак нельзя»[46].

Беззаботное детство Леонида кончилось в августе 1880 года, когда он впервые расстался с семьей и поехал учиться в открывшееся годом раньше в Тюмени Александровское реальное училище. Еще через год к нему присоединился Герман, и отец снял им комнату во флигеле у отставного чиновника Низовского. Первое время братья очень тосковали и каждые несколько дней писали общие письма семье – обращаясь к «маменьке», неизменно передавали приветы всем родным. Жаловались на трудности учебы: уроки длились чуть ли не до темноты, а потом приходилось еще делать домашнее задание. Сообщали о своих маленьких радостях и горестях, о событиях школьной жизни. По мере взросления письма становились всё более короткими, часто шутливыми, а «маменька» сменилась «мамиком» – так Красин, вообще любивший ласковые прозвища, называл Антонину Григорьевну всю оставшуюся жизнь (но звать отца «папиком» всё же не решался).

Новое учебное заведение было основано по инициативе генерал-губернатора Н. Казнакова на деньги местных купцов, один из которых, Масловский, даже предоставил училищу свой дом, пока для него год спустя не выстроили отдельное здание. В первые годы там обучались около 140 человек, учеба шла в 20 классах и специально оборудованных кабинетах; имелись гимнастический зал, физическая лаборатория и столярная мастерская. Обучение длилось шесть лет; реалисты изучали Закон Божий, русский и иностранные языки, математику, физику, географию, историю гражданскую и естественную, рисование и законоведение. Американский путешественник Джордж Кеннан (о нем мы еще вспомним), посетив училище, восторженно писал: «Такую школу едва ли где найдёшь в Европейской России, не говоря уже о Сибири; собственно, если поискать и подальше, то такую школу не найдешь даже в Соединенных Штатах»[47].

Своими достижениями училище было во многом обязано своему первому директору Ивану Яковлевичу Словцову (1844–1907). Местный уроженец, выходец из семьи священника, он много лет исследовал Сибирь в самых разных ипостасях – геолога, метеоролога, географа, биолога, археолога, историка. Став директором училища, он подарил ему свою громадную библиотеку и собранную в экспедициях коллекцию минералов, чучел животных и прочих достопримечательностей. Среди своих учеников он особенно выделял Леонида Красина и его брата, которые были первыми в училище по успеваемости. Он поощрял их научные пристрастия, приглашал к себе домой на дополнительные занятия, а заодно и на обед: родители снабжали юношей довольно скудно, и им постоянно хотелось есть. В одном из писем матери братья с гордостью сообщали, что в их коллекции минералов, насчитывающей более 200 образцов, «есть такие, что отсутствуют даже у Ивана Яковлевича»[48]. Словцов не раз посещал квартиру, которую они снимали, наблюдая за условиями их жизни и учебы. Уже после окончания училища Леонид продолжал переписку со Словцовым и не раз получал от него деньги; учитель писал, что является «почитателем таланта» своего ученика.

Хорошая учеба братьев во многом объяснялась тем, что они еще до ее начала увлекались естественными науками. Популярных книг на эту тему в доме не было (их тогда вообще было мало), и учились они опытным путем. Герман вспоминает: «Самым любимым нашим занятием было – выбраться в поле или в лес; там нападала на нас особая резвость, там много было интереснейших цветов, насекомых, птиц, зверьков; там можно было развести костер и пр. и пр. <..> У Леонида было особенное пристрастие к естественным наукам – физике и химии, и, например, уже в письме от 27/І 1882 года он сообщает: „Я кроме камней собираю разные вещества, например натр, соляную кислоту и т. д.“».

Постоянно он с чем-нибудь возился: или сдирает шкуру с какой-нибудь птицы, чтобы сделать чучело, или добывает водород, причем неожиданно производит взрыв, разлетается банка, стекла летят в меня, и мать бросается в испуге: «Что это он опять там „нахимостил“? Молодой натуралист, однако же, не терял духа и при первой же возможности предпринимал новое очередное выступление. Впоследствии, когда он уже изучал химию и как-то распространялся о химическом элементе „хром“, я в ознаменование пристрастия его к химии дал и ему самому кличку „Хром“, и кличка эта потом довольно прочно утвердилась за ним в семье»[49]. Добавим, что родные и друзья юности звали Красина Хромом до конца жизни, и прозвище это вполне можно присовокупить к множеству его конспиративных кличек.

Понятно, что увлеченным науками братьям Красиным учиться было легко и приятно. Правда, не всему: иностранные языки в училище преподавали «из рук вон плохо», и Герман пишет, что «брат изучил языки уже впоследствии – в тюрьмах». Не слишком нравились им и гуманитарные предметы – история и русский язык с основами литературы. Известно, что Леонид вообще не был усердным читателем, хотя еще в детстве мать познакомила его с сочинениями русских классиков, особенно любимых ею Лермонтова и Некрасова. Никто не слышал, чтобы он, как некоторые большевистские лидеры, цитировал стихи или вспоминал каких-то литературных героев. Никто не видел у него дома большого количества книг – впрочем, кочевая жизнь все равно не давала возможности для собирания библиотеки. Как многие «технари», он относился к литературе немного свысока, как к чему-то необязательному, но его брат, тоже «технарь», думал иначе; это видно хотя бы из сравнения их мемуарных текстов.

В чем братья сходились – так это в пристрастии к пению, в чем тоже было «виновато» Александровское училище. По воспоминаниям брата, «в течение нескольких лет был в училище чрезвычайно талантливый учитель пения, организовавший из учеников безукоризненный хор, художественно исполнявший церковные и гражданские вещи; Леонид обладал отличным слухом и неизменно выступал солистом, если где требовалось трио: первого дисканта пел известный Лабинский, а брат пел второго». Андрей Лабинский, будущий солист Мариинки, учился на класс младше Леонида Красина, как и другая знаменитость – писатель Михаил Пришвин, с которым братья, правда, почти не общались.

Училище сыграло важную роль и в формировании у Леонида атеистических убеждений. Правда, он и прежде не был горячо верующим, и Герман пишет: «В нашей семье ни отец, ни мать, ни дядя не были сколько-нибудь религиозными людьми, к обрядовой и догматической стороне религии относились с полным пренебрежением». Возможно, это писалось с оглядкой на советских редакторов, но в переписке братьев с родителями и правда нет ни слова о Боге, церкви, обрядах. В училище, где большинство педагогов, начиная с самого Словцова, относились к религии критически, эти настроения укрепились: «Не было у нас ни особой шагистики, ни церковного нажима, и только в последние годы, когда я уже был в последнем классе, по мере проникновения „культуры“ из России, училище стало резко перестраиваться на казенный и чисто черносотенный лад. Ученики училище свое любили, многие интересовались естественными науками и были в общем во власти позитивного образа мышления. Религия, которая в передовых слоях сибирского общества была совсем не популярна, очень рано утрачивала всякое значение, и у учеников с 4–5-го классов устанавливался полный атеизм»[50].

Александровское реальное училище в Тюмени, где Красин учился в 1880–1887 гг. [Фото Александра Беляева – https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=8386143]

Об их ученической жизни Герман вспоминает с ностальгией, хотя она была непростой: «Жили мы очень скромно, отец лишь с трудом мог выплачивать полагавшуюся за нас плату хозяевам, и денег на лакомства или развлечения совсем не было, разве что дядя изредка пришлет 1–3 рубля. Учились по вечерам с сальной свечкой, с которой нагар снимался специальными щипцами – „съемами“. <..> Первый год ученья брат жил отдельно от семьи в Тюмени, где только что открылось реальное училище; на второй год присоединился к нему и я. Жили мы „нахлебниками“ на частной квартире, в известной мере самостоятельно, и подчас воображали себя на „студенческом“ положении и думали, что со временем сделаемся студентами и на самом деле и в таком случае обязательно будем носить длинные волосы и сапоги с большими голенищами. Леонид в качестве старшего обо мне очень заботился. Например, 24/ІІІ 1881 года пишет маме: „Герман начинал в классе пошаливать, но мы ему задали выпалку, и он приутих“. Или 16/ІХ 1881 года: „Сейчас Герману надо учить мысы, а он, когда я ему объясняю, не хочет слушаться, как будто я не для него это делаю, и ставит мне рожи“»[51].

Основатель и директор училища И.Я. Словцов

В конце 1882 года семья Красиных вернулась в Тюмень, и братья смогли поселиться дома, где жизнь была менее свободной, но зато более сытой. По выходным и на каникулах они, как и большинство их ровесников, все время посвящали играм: «На воздухе мы проводили действительно очень много времени, весной же и летом только тьма загоняла нас домой; большую часть времени проводили в играх с товарищами»[52]. Как и многие сибиряки, Леонид любил и отлично умел ходить на лыжах; страсть к лыжным прогулкам он сохранил на всю жизнь, хотя возможности для этого выдавались крайне редко. А вот к другой сибирской страсти, охоте, остался равнодушен – жалел и время, и беззащитных зверей, как говорил брату еще в детстве. Впрочем, и особой любви к животным не испытывал: ни кошек, ни собак никогда не заводил, хотя, может быть, этому мешали кочевая жизнь и та же вечная нехватка времени.

В училище Леонид получил возможность «обкатать» свои навыки общения и организаторские способности, которые потом так пригодились ему в жизни. Герман вспоминает и об этом: «Леонид и в совсем юные годы отличался большой общительностью и в большинстве случаев играл между товарищами организаторские и командные роли; равным образом и при всяких официальных выступлениях и торжествах он неизменно бывал в первых ролях как наиболее разбитной и толковый из учеников. Отчетливо помню, например, как в двенадцати-тринадцатилетнем возрасте он произносил на ученическом годичном торжественном акте какую-то речь, заблаговременно им подготовленную. Маленькая бравая фигурка в зеленом мундирчике, с живыми, смелыми глазами, с высоко поднятой стриженой „ершиком“ головой, с массивными ушками, на настоящей ораторской трибуне со всеми атрибутами для ораторских выступлений (графин с водой, стакан) производила довольно забавное впечатление и в то же время внушала нам необычайное к себе уважение, так как никто другой из нас при тогдашних условиях и настроениях и подумать не мог бы о подобном выступлении»[53].

Вообще в ностальгических воспоминаниях Германа Борисовича его брат предстает поистине идеальным, одаренным всеми талантами: «Учился Леонид отлично, всегда был одним из первых учеников, хотя и не был всецело поглощен учебными науками: он много времени уделял чтению, самостоятельным занятиям, играм, пребыванию в обществе. В частности, всегда любил женское общество и свободно и непринужденно себя в нем чувствовал; любил музыку и танцы, хотя и не был особенно изысканным танцором: в танцах его больше всего привлекало движение и веселье само по себе. Умел отлично кататься на коньках (был одним из видных „фигурантов“ в Тюмени), отлично плавал. Впоследствии, студентом, он переплыл Волгу под Казанью (свыше 3 верст), пробыв в воде почти два часа»[54].

Конечно, подобные вещи часто рассказывают о героях, особенно покойных, а в советском обществе «рассказы о революционерах» стали особым жанром, в котором из реальных биографий тщательно убиралось всё неудобное, чтобы получившийся результат мог стать образцом для подрастающего поколения. Так случилось и с Красиным, но все же надо отметить: он в самом деле был одарен многими талантами, а главное, талантом нравиться людям и влиять на них. Похоже, первым объектом этого влияния стал Герман, до конца жизни сохранивший неподдельное восхищение братом.

Леонид Красин в 1885 г. [ГАРФ]

* * *

Пока братья Красины увлеченно постигали азы науки, над их отцом сгустились тучи. Герман пишет: «Отец был <..> чужд политике, но, вполне признавая значение и права личности, понимал смысл общественности и свободы и был вообще чрезвычайно благорасположен к людям»[55]. Далее упоминается, что он дружески общался с политическими ссыльными, в том числе с Григорием Мачтетом, автором известной песни «Замучен тяжелой неволей», – тот в 1880–1884 годах проживал в Ишиме.

При этом Борис Иванович усердно выполнял свои обязанности, был на хорошем счету у начальства, исправно продвигался по службе. Поэтому как гром среди ясного неба грянула статья выходившей в Томске «Сибирской газеты». В декабре 1886 года она поведала о том, как в мае 1882-го, еще в Ишиме, Красин расследовал дело об убийстве крестьянами одной из деревень «посредством удушения» ссыльного Л. Задорожного. Во время следствия исправник будто бы приказал старосте сельского общества, выходцами из которого были убийцы, передать ему пять возов разных припасов, сказав при этом: «Тащите, господа, больше денег и припасов, и я тогда сделаю всё для вас; я буду ходатаем за вас по делу, как будто бы адвокат». Крестьяне утверждали, что по делу Задорожного «брали взятки все, начиная с волостного писаря и кончая Красиным», вследствие чего зажиточная раньше деревня «окончательно разорилась». При этом, по их словам, «Красин брал взятки не только по делу Задорожного, но и вообще, как об этом говорят в народе». В деревне Болышевой «Красину во взятки пошли даже деньги, собранные на часовню». Крестьянка А. Незарукова как-то попросила тюменского исправника «помочь ее горю»: ее сын оказался под арестом. Красин потребовал от нее 300 рублей, несчастная мать, продав лошадь, корову и овец, передала ему деньги, «но ни сына, ни денег не получила, оставшись совершенно без средств»[56].

Подобные сюжеты периодически всплывали в губернской прессе, но до суда доходили крайне редко: круговая порука в российских силовых структурах была в то время не менее сильна, чем в наши дни. Однако с Красиным-старшим случилось иначе: коллеги по службе и начальство охотно отдали его сперва на позор общественности, а потом и под суд. Причину этого он сам и его близкие видели в том, что и у власти, и у коллег тюменский полицмейстер вызывал растущее недовольство. Самый яркий повод к этому дал визит в Тюмень в июне 1885 года редкого для этих краев гостя – американского журналиста Джорджа Кеннана, которому русское правительство неосмотрительно разрешило изучить положение ссыльных в Сибири. По рекомендации Словцова и много лет жившего в городе шотландца Дж. Вардропперса американец обратился за помощью к главному полицейскому чиновнику уезда, то есть Красину (его фамилию он пишет Krassin, как на Западе позже стали звать и его сына). Кеннан пишет: «Я был принят с сердечностью, которая была так же приятна, как неожиданна. Он предложил нам позавтракать <..> и предоставил себя в наше распоряжение. Хотя он и выразил опасение, что тюрьма в санитарном отношении произведет на нас скверное впечатление, но все-таки без колебаний дал свое согласие на осмотр здания»[57].

Вскоре Красин пожалел о своем опрометчивом обещании: ведь в других городах начальство всячески препятствовало Кеннану в посещении тюрем, а в Перми его даже посадили под арест. Узнав об этом, полицмейстер сказался было больным, но потом, не желая нарушить данное слово, все же разрешил американцу посетить Тюменскую пересыльную тюрьму – в то время самую большую в Сибири. Вернувшись на родину в 1887 году, Кеннан тут же напечатал в журнале «Сенчури» цикл статей, живописующих ужасное положение заключенных в сибирских тюрьмах, в том числе в Тюмени; позже на их основе была написана его знаменитая книга «Сибирь и ссылка».

Джордж Кеннан

Конечно, содействие подозрительному иностранцу вызвало у начальства гнев в отношении Красина, оказавшегося то ли головотяпом, то ли, что гораздо хуже, сознательным подрывателем основ. К этому присоединилась неприязнь коллег, которым полицмейстер, по ряду свидетельств, мешал спокойно обделывать их коррупционные делишки. Пользуясь изменившимся после визита Кеннана отношением к Красину начальства, они решили объявить коррупционером его самого – не в этом ли причина оперативного появления статьи в «Сибирской газете»? Вскоре после ее выхода Тобольский губернский суд открыл дело против Красина, в обвинении которого особенно усердствовал окружной прокурор К.Б. Газенвинкель, надеявшийся выслужиться с помощью громкого процесса. Обвинители уговорами или запугиванием вынудили более 50 человек дать против Красина показания, «уличающие» его во взяточничестве и вымогательстве. На суде, заседания которого продолжались почти месяц, никто не обратил внимания на несообразности в материалах дела – например, на то, что часть вменяемых ему преступлений подсудимый просто не мог совершить, поскольку служил тогда совсем в других местах Сибири. В итоге в мае 1887 года (Леонид тогда готовился к выпускным экзаменам) суд приговорил Бориса Ивановича Красина за «превышение полномочий» к лишению всех чинов и наград и вечной ссылке в Иркутскую губернию.

Братья Красины ничего не пишут об этом событии, хотя Герман упоминает про визит Кеннана в Тюмень: «Я отлично помню этот приезд и самого Кеннана, хотя и видел его, по застенчивости, только издали, брат же Леонид присутствовал при свидании у нас на квартире»[58]. Они любили отца и начисто отрицали его вину; от них это убеждение перешло к советским исследователям. И не только советским: Тимоти О'Коннор, тоже не упоминая об осуждении Красина-старшего, пишет: «Весьма прозаические обязанности Бориса Ивановича не вредили его репутации доброго и отзывчивого человека. Он играл на скрипке, писал стихи»[59].

Среди современников утвердилось мнение, что Красина-старшего, как говорится, подставили; наиболее красочно эту версию изложил Георгий Соломон, о котором пора рассказать подробнее, поскольку он был весьма близок с нашим героем. Он родился в 1868 году в Бессарабии в семье потомственных дворян, выходцев из Венгрии. Несмотря на это, еще в годы учебы в Военно-медицинской академии связался с революционерами и в 1895-м, после краткого заключения, уехал в Иркутск работать помощником контролера на строительстве Кругобайкальской железной дороги. С Красиным он познакомился еще в годы учебы (о чем будет сказано далее), а в Сибири они стали друзьями. В 1897 году, переведенный на Московско-Курскую железную дорогу, он участвовал в создании РСДРП и ее работе, примкнув к большевикам. В 1906 году был сослан в Сибирь, после освобождения жил за границей, а вернувшись домой, отошел (как и Красин) от политики.

В 1918 году Соломон (опять-таки как Красин) снова примкнул к большевикам, работал во внешнеторговых организациях за границей, а в 1923-м стал невозвращенцем. Поселился в Бельгии, где написал и издал мемуары «На советской службе» (в постсоветской России книга издана под более «завлекательным» названием «Среди красных вождей») и «Ленин и его семья». Смерть в 1934 году помешала ему закончить книгу о Красине, которая была передана его вдовой в Русский заграничный архив в Праге и после войны попала в Москву (ныне хранится в ГАРФ). Жизнь Соломона была полна болезней и бедности, поэтому в его книге то и дело прорывается зависть к более успешному другу, с которым он под конец решительно разошелся. Утверждая, что он «пишет только правду», мемуарист на деле нередко путает факты или сознательно искажает их, чтобы представить своего героя в невыгодном свете. При этом его книга полна интересных сведений о жизни Красина, который доверял Соломону многое из того, что скрывал от других.

Об отце своего друга Георгий Александрович пишет следующее: «Безукоризненно честный Б.И. Красин, став начальником округа (уезда), повел самую беспощадную войну со взяточничеством в полиции. Но, увы, эта борьба оказалась ему не под силу, и чиновники, без различия ведомств, все дружно сплотились и объединились против „опасного“ реформатора. <..> Началось дело. Б.И. Красина предали суду, предварительно уволив со службы и заключив в тюрьму. В результате Борис Иванович был лишен чинов, орденов, дворянского звания и приговорен к вечной ссылке в Восточную Сибирь. Тщетны были все хлопоты, все апелляции, требования о пересмотре дела. Тщетно сыновья Бориса Ивановича, Леонид и Герман, подавали прошения и настаивали на невиновности отца и требовали „повального обыска“ (т. е. опроса всех жителей округа). <..>

Б.И. Красин мужественно нес свой тяжелый крест, чему немало содействовала его семья, обожавшая и носившая на руках невинного страдальца. Необходимо отметить, что в ссылке все относились весьма сочувственно к злосчастной участи старика, этого лишенного прав состояния ссыльнопоселенца. Не говоря уже о прогрессивном иркутском обществе и либеральном чиновничестве, даже сам генерал-губернатор Восточной Сибири А.Д. Горемыкин старался, чем мог, облегчить судьбу старика. Он хорошо знал причину и все махинации осуждения Бориса Ивановича и сам несколько раз делал шаги к пересмотру его дела, но всегда наталкивался на неустранимые препятствия и решительный отказ. Вся та клика, которая возбудила это клеветнческое дело, была на страже, и многие ее участники достигли уже до степеней известных»[60].

Георгий Соломон

Во время суда над Красиным-старшим Соломона в Сибири не было, и он явно рассказывал эту историю со слов своего друга Леонида и самого Бориса Ивановича, с которым познакомился в Иркутске. Можно не сомневаться, что Красин, горячо любивший отца (как и других членов своей семьи), искренне верил в его невиновность и защищал всеми силами. Вероятно и то, что эта история, о которой умалчивает большинство его биографов, глубоко повлияла на юношу, убедив его в том, что существующие в империи порядки несправедливы и подлежат разрушению. Такую же роль в жизни красинского ровесника Владимира Ульянова сыграла казнь в том же году его любимого брата Александра. Конечно, в ту пору Леонид еще ничего не знал о революционном движении, но первый шаг к участию в нем был сделан в зале губернского суда, где прозвучал приговор отцу.

В виновность отца он не верил еще и потому, что хорошо знал о скромном достатке родителей, никак не совместимом с теми масштабными поборами, о которых говорилось на суде. После осуждения Красина-старшего материальное положение семьи с тремя несовершеннолетними детьми стало на какое-то время совсем плачевным. Болезненным для нее оказалась и потеря социального статуса, неизбежно связанная с лишением чина и дворянства. Называя Леонида Красина дворянином, его биографы заблуждаются. Его отец только в 1885 году получил чин коллежского асессора, дававший право на дворянство, но личное, а не потомственное. Вероятно, он не успел даже его оформить – во всяком случае, в списках дворян Тобольской губернии его фамилии нет. Таким образом, его сыновья не имели никаких прав на дворянское звание, хотя позже Леонид не раз «играл» дворянина, вращаясь в светском обществе, – конечно же, для блага революции. Все отмечают его отменные манеры, умение одеваться и знание этикета, но это объясняется не «благородным» происхождением, а быстрой обучаемостью и врожденным обаянием.

Эти качества Красин, очевидно, заимствовал у отца, о чем пишет Т. О'Коннор: «Леонид унаследовал от матери стремление к лидерству, от отца – довольно красивую внешность и общительный характер»[61]. Так и было: несмотря на важный полицейский чин Бориса Ивановича, тон в семье всегда задавала Антонина Григорьевна. Красин одинаково сильно любил обоих родителей, о чем позже писал: «Вспоминая о покойных отце и матери, я не знаю, кому из них приписать большую заслугу в создании той исключительно здоровой и необыкновенной по тем временам обстановки, полной свободы и вместе с тем участливого, заботливого руководства, которым мы, братья и сестра, пользовались в семье, пока не начали становиться на собственные ноги»[62].

После пяти лет, проведенных с семьей, им снова пришлось расстаться: летом 1887 года, когда Леонид сдавал выпускные экзамены, а Герман оканчивал шестой, предпоследний класс Александровского училища, остальные Красины вслед за высланным отцом уехали в Иркутск. Леониду предстояло увидеться с ними только через восемь долгих лет, за которые он превратится из вступающего в жизнь юноши в опытного инженера и не менее опытного бойца революции. А пока что он 15 июня получил аттестат с «пятерками» по всем предметам, включая поведение. Под влиянием И. Словцова и учителя химии Ф. Бачаева он решил учиться на химика и подал прошение о зачислении в лучшее учебное заведение этого профиля – Петербургский технологический институт. Бачаев сам окончил этот вуз и сумел внушить ученикам представление о нем как об «идеале человеческого счастья и благополучия», а студентов-технологов считать «сверхъестественными существами, которым открыта любая дорога»[63].

Семья Красиных (кроме Леонида) в 1887 г. [ГАРФ]

В августе Леонид приехал в столицу для сдачи вступительных экзаменов – до Екатеринбурга в тряском возке, а оттуда уже на поезде. Сдавать надо было математику и физику, он готовился все лето, но все равно отчаянно волновался. Хорошо еще, что в Санкт-Петербурге юного провинциала встретил родственник – двоюродный брат по матери, молодой доктор Григорий Яковлевич Карпов, у которого Леонид остановился. Шансов у него было немного: на 816 мест на первом курсе института претендовало больше восьми тысяч абитуриентов со всех концов империи. К его немалому удивлению, экзамены он сдал на «отлично» и в сентябре был зачислен на факультет химии.

Продолжить чтение