Вы читаете книгу «Новобранцы холодной войны» онлайн

© Дегтярёва И. В.

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

* * *

Когда им говорят: «Не распространяйте

нечестия на земле!» – они отвечают:

«Только мы и устанавливаем порядок».

Сура «Аль-Бакара», аят 11.

Первая часть

Силуэты гор Кандиль

Апрель 2022 года, Ирак, горы Кандиль, база Рабочей партии Курдистана

Бомбежка не прекращалась. Со свистом летело с небес, оглушали пикирующие F-16, раздавались взрывы, земля содрогалась. В животе возникло противное чувство вакуума, по барабанным перепонкам ударило так, что после первых двух взрывов все звуки стали казаться глухими. Кассетные припасы разлетались веером, часть взрывалась, засевая осколками склоны и рассекая стволы деревьев. Неразорвавшиеся мины нашпиговывали землю. Их искали потом саперы РПК и некоторые находили, но нередко на турецких минах подрывались иракцы из местных деревень в горах Кандиль и сами курды.

Мансур Булут лежал рядом с домиком в окопе, замаскированном сверху масксетью. Эта щель предназначалась для таких вот случаев, когда прилетали турецкие истребители и бомбили, как правило по наводке курдов Демократической партии Курдистана[1]. То, что именно они сливают информацию туркам, Джемиль Байык – один из лидеров Рабочей партии Курдистана – подозревал давно и неоднократно заявлял об этом.

На дне окопа большая лужа, оставшаяся после ночного ливня, и камуфляжные штаны медленно намокают. Ткани много, Мансур совсем исхудал, штаны на нем висят и, наверное, впитают всю воду с глинистого дна, пока будет длиться бомбежка. В окопе сыро, по стенкам сочится влага, и ощущение словно живьем похоронили. От масксети свет дробный, имитирующие листву клочки ткани дрожат от ветра, а очередной взрывной волной их приглаживает. Бомбежка длится второй час. Особенно больно в левом ухе. Мансура уже успело слегка контузить в прошлый прилет, когда он слишком близко оказался от разорвавшегося снаряда. Теперь болело не только ухо, но и шея.

Ему изначально безопаснее было бы оказаться в русском батальоне курдов, но руководство спецуправления[2] решило, что он им нужнее среди турецких курдов, а не выходцев из бывших республик Советского Союза. Тем более в батальоне давно и плодотворно работает агент российской разведки Шиван Авдалян.

С ним Мансур познакомился несколько лет назад в Москве на конспиративной квартире СВР. Юношу только прочили в нелегалы, но нельзя было упустить возможность лично познакомить его с агентом. Могло и не случиться больше такой оказии. А личный контакт очень пригодился бы в случае заброски Мансура именно в Ирак.

Авдалян рассказал ему тогда о жизни курдов в горных лагерях: детали быта, тонкости взаимоотношений, стиль общения. Разговаривали они на курманджи. Мансур догадался, что это был своего рода экзамен, который он успешно прошел, поскольку СВР продолжила его подготовку.

Сейчас ему почти двадцать один. Помимо курманджи он с рождения говорит на турецком языке, а теперь еще владеет арабским, английским и немного французским (изучил по упорному настоянию отца).

Мансур протянул руку и попытался оторвать листок от масксети, в ячейках которой виднелось ослепительно-голубое небо. Листок не поддался, а новый взрыв заставил инстинктивно отдернуть руку.

Злость на отца до сих пор не отпустила, хотя шел уже второй месяц жизни Мансура в лагере РПК в Ираке. Мысленный диалог с ним его изматывал. Зная наперед все доводы отца, Мансур приводил новые аргументы в свою пользу, заранее понимая, что они вызовут лишь усмешку и массу контраргументов, произнесенных монотонным хриплым голосом на турецком.

Его отец – полковник, руководитель направления ИГ[3] в УБТ ФСБ Петр Горюнов, сам в недавнем прошлом нелегал. Он противился, чтобы сын шел по его стопам, но бывшее руководство Горюнова не могло пройти мимо такого перспективного кадра, как Мансур.

Парень родился в Турции от курдянки Дилар, с которой тогда еще очень молодой Горюнов в своей первой заграничной командировке закрутил несанкционированный Центром роман. Вскоре он спешно покинул Турцию, чтобы избежать провала, и в дальнейшем работал уже в Багдаде. Про рождение сына в Стамбуле и не догадывался. А когда ему снова пришлось прибыть в Турцию, мальчишке уже исполнилось тринадцать лет.

Может, Горюнов и оставил бы выросшего среди боевиков РПК Мансура в Стамбуле, несмотря на трагическую гибель Дилар. Однако провал Горюнова привел к тому, что турецкая спецслужба MIT взяла разведчика в такой жесткий оборот, что, начни они шантажировать его с помощью сына (а они прямо сказали о своей осведомленности о существовании Мансура), это могло привести к фатальной развязке не только для Горюнова, но и для Мансура. Пришлось срочно тайно вывозить мальчишку из страны в Россию. В эвакуации задействовали курдов, особенно помогла Зарифа – подруга Дилар, во многом заменившая Мансуру мать.

Как выяснилось гораздо позже, именно Зара предала Дилар, и убийство той оказалось не случайным, а инициированным и организованным MIT. Предала Зарифа не по доброй воле. Ее задержали, пытали в полиции, как это часто делали с курдами РПК, чтобы склонить к сотрудничеству. Целью всех этих маневров MIT: ареста и пыток Зарифы, убийства Дилар – было заманить Горюнова в Турцию.

Провал вынудил вести его двойную игру. Во всяком случае, спецслужбы Турции думали, что им удалось перевербовать разведчика. Уже будучи «двойным агентом» Горюнов вернулся в Багдад, где до этого много лет действовал под именем Кабира Салима и работал в местной цирюльне. По заданию российского Центра и одновременно турок он оказался в горах Кандиль среди курдов РПК, против которых турки наметили провокационную диверсию с химоружием.

Вместе с бойцами РПК он воевал против боевиков ИГИЛ, орудовавших в Ираке, защищал едва уцелевших после атак террористов курдов-езидов, участвовал в нелегальных вылазках на территорию Турции. В турецком городе Мардине Горюнов попал в засаду вместе с Зарифой.

В то время он уже знал о ее предательстве. Она фактически открылась ему, уговорив взять ее с собой в Ирак в качестве его телохранителя. Горюнов полагал, что для него не может быть опасно в Мардине, поскольку он считался агентом МIТ. Однако турецкие спецслужбы вознамерились ликвидировать взбунтовавшуюся против них Зарифу, едва не прикончив в перестрелке и Горюнова.

Зарифа погибла, закрыв его собой от пуль полицейских. Горюнов привез ее тело из Мардина в горы Кандиль, хотя сам был ранен и чудом остался жив.

Пока Горюнов находился в Иракском Курдистане, за Мансуром в Москве приглядывала его жена Саша. Ей, оглушенной новостью, что у ее Горюнова есть почти взрослый сын, все же хватило чувства юмора и терпения, чтобы поладить с пасынком. Она с грехом пополам объяснялась с ним на английском, пока Мансур, опекаемый генералом Евгением Ивановичем Александровым – начальником Горюнова, не стал усиленно учить русский с репетитором. Затем и арабский… Принялся ездить на стрельбище, а позднее на конспиративную дачу, куда к нему приезжали наставники по спецпредметам. Он понимал, к чему его ведут, и догадывался, что при его специфических знаниях о жизни курдов РПК ему светит работа в стане своих в качестве разве что рядового бойца.

Горюнов окончательно вернулся в Россию, когда уже не мог продолжать игру с турками и когда с его помощью разоблачили и предали гласности попытку MIT устроить провокацию с химическим оружием на базе РПК.

Дома он, мягко говоря, выразил досаду, что Мансура окучивает генерал Александров. Пытался вести душеспасительные беседы с сыном, уговаривая его не ввязываться в авантюры Евгения Ивановича. В ход шли и мягкие увещевания, и такая брань, какую Мансур слышал только на стадионе «Инёню» среди отъявленных болельщиков «Бешикташа» или на Капалы Чарши от торговцев медной посудой. Причем ругался Горюнов на смеси турецкого и арабского.

Арабское в нем совершенно неистребимо. Он и внешне походит на иракца, и так и не избавился от арабского акцента, когда говорит по-русски, да и по-турецки. И курит как типичный багдадец – практически беспрерывно.

Мансур и сам закурил с тринадцати лет. С его привычкой боролась сперва Саша, потом лицемерно ей на подмогу пришел заядлый курильщик-отец, но безуспешно.

Январь 2022 года, Турция, г. Стамбул

Добирался Мансур в Кандиль через Египет, Болгарию и Турцию со сменой документов. И в Египте, и в Болгарии, и в Турции ему их передавали тамошние связные. В Стамбуле – Эмре, который работал еще с Горюновым. И хотя Эмре, разумеется, не сообщили, что этот парень сын небезызвестного ему Кабира Салима, он сам догадался и спросил даже, как поживает Кабир. Вопрос застал Мансура врасплох, и он, пожав плечами, промолчал. Но уже тогда возникла злость на отца – так всегда злятся на тех, кто прав.

Уже то, что Мансура отправили в Ирак под его собственным именем, вызывало и у Горюнова, да и у самого Мансура массу вопросов. Александров считал, что существует опасность быть узнанным, являясь при этом обладателем документов на чужое имя, поэтому следует все же придерживаться достоверной легенды.

Горюнов, выступавший в роли консультанта, имевший опыт, прожив в лагере РПК несколько месяцев, убеждал, что такая вероятность слишком мала, ведь прошло семь лет и Мансур сильно изменился, к тому же и Булут на самом деле не настоящая его фамилия. Зачем за нее цепляться? По ней его могут вычислить скорее турки, нежели курды. А если бы кто из курдов и узнал Мансура… У них жить по чужим документам – это норма. Высокопоставленные члены РПК, находящиеся в розыске, имеют по нескольку паспортов разных стран и на разные имена, и все документы подлинные, не подкопаешься.

Мансуру сделали свидетельство о рождении на фамилию Булут, когда он ходил в школу в Стамбуле. Потом ее еще раз меняли, чтобы сбить со следа турецких полицейских и спецслужбы, поскольку им были хорошо известны фамилии Дилар и ее мужа Аббаса, взявшего ее замуж с ребенком. Они оба числились в розыске, находились в Турции на нелегальном положении и оба были убиты – Дилар в Стамбуле забили до смерти битами и сбросили в Босфор, имитировав разборки между курдами, Аббаса в Сирии подорвали в машине тоже с подачи MIT.

Один из командиров стамбульского курдского подполья Бахрам порекомендовал Мансура своим старым знакомым в руководстве Рабочей партии в горах Кандиль. Ведь на глазах Бахрама Мансур вырос, нередко получая от него почти отеческие тумаки. Он вытащил мальчишку из лап игиловцев, которые, заморочив Мансуру голову, едва не отправили его, обвешанного взрывчаткой, совершать теракт в аэропорт Ататюрка…

Давно Бахрам догадывался, что Горюнов, известный ему под именем Марек Брожек и прозвищем Поляк, никакой не поляк и даже не араб. И подозрениям нашлось подтверждение, когда Марек велел отправить юного Мансура в Россию, а не в Ирак и даже не в Польшу. В тот момент Горюнов более не мог таиться – требовалось спасать мальчишку, вывести его из поля зрения МIТ и тем самым ликвидировать свою ахиллесову пяту.

Бахрам смекнул, что Брожек связан с российской разведкой, но так же быстро сообразил, если станет болтать об этом обстоятельстве в среде курдов РПК или где бы то ни было, первым же и попадет под подозрения либо своих, либо спецслужб – и неизвестно, какой вариант хуже. Общался-то он с Брожеком дольше всех, еще с конца девяностых. А потому Бахрам помалкивал. И когда с ним вышли на связь и попросили рекомендации для Мансура, он обреченно и безропотно сделал все, чтобы помочь сыну Брожека и Дилар.

Кроме того, каким-то образом предстояло обосновать многолетнее отсутствие Мансура в Стамбуле, в случае если Бахраму зададут такие вопросы. А то, что их все-таки зададут, было более чем вероятно. Служба собственной безопасности РПК работает с особой дотошностью, учитывая опыт противодействия зубастым спецслужбам Турции, английской и американской разведкам, проникшим давно в разведывательные и контрразведывательные структуры Турции, как напрямую – через инструкторов, допущенных в святая святых, так и через чиновников высшего ранга, вскормленных в институтах США и Великобритании и фактически ставших агентами влияния, действующими в пользу англосаксов. Да и оккупация сирийских нефтеносных территорий Штатами и части территории в Ираке тоже способствовала тому, что курды смогли близко познакомиться с их методами работы. Нередко на собственной шкуре, ведь арестованных курдов пытались, порой вполне успешно, завербовать американцы.

Для въедливых вопросов службы собственной безопасности заготовили ответ. Еще перед отъездом-бегством в Москву Мансур некоторое время жил в горной турецкой деревушке, где в основном обитали курды. Отдаленной, диковатой, практически без связи с внешним миром. Бахрам прятал его там по просьбе Горюнова, чтобы избежать преследований игиловцев, с которыми, будучи подростком, спутался Мансур. Центром было решено, что этот вариант и станет рабочим: Мансур жил в той деревне до последнего времени, прятался от властей и вынужден был скрыться в Иракском Курдистане, чтобы избежать ареста. Ореол беглеца, преследуемого спецслужбами Турции, – то, что надо для внедрения в ряды РПК.

* * *

Появившись в родном стамбульском районе Сулукуле, прибыв сюда через Болгарию, Мансур сразу заметил мальчишек-курдов и цыганят, выглядывавших из-за углов домов, бежавших следом, а затем исчезавших. Они доносили взрослым о появлении в районе чужака. Мансур и сам когда-то был таким гонцом, беспечным и наглым, готовым выхватить мобильник у зазевавшегося туриста, чтобы продать его потом перекупщикам краденого.

Центр решительно не рекомендовал ему заходить в родной квартал из опасения, что он может угодить в полицейскую облаву, предлагался любой другой способ связи с Бахрамом. Но Мансур слишком хорошо знал здешние обычаи. Сюда редко совалась полиция даже днем. А уж если намечалась облава, то, как правило, доходило до серьезных погонь и перестрелок крайне редко, потому что подкупленные курдами полицейские вовремя сообщали о предстоящем мероприятии и те, кому надо скрыться, растворялись в тумане и в лабиринтах улочек Стамбула.

Морщинистый, как старая черепаха, Бахрам встретил в своем доме в стамбульском районе Сулукуле повзрослевшего Мансура с радостью и даже прослезился, растрогавшись, хотя неожиданное возвращение через семь лет, желание вступить в ряды РПК и попасть на базу именно в горы Кандиль не могли не вызывать у него подозрения. Но Бахрам лишь улыбался, подливая чаю Мансуру в армуд[4] с истертой позолоченной надписью, славящей Аллаха.

Они сидели на все том же подиуме, застеленном все тем же пыльным прокуренным ковром. Здесь ничего не поменялось, и это вызвало у Мансура волну болезненной ностальгии. Он помнил, что растерзанное тело матери, которое выловили курды из Босфора, обезумевший от горя отчим Мансура Аббас положил здесь же…

Под ковром и досками подиума обычно хранился нешуточный арсенал. С этими стволами можно ринуться в любой момент в уличный бой, и, быть может, арсенала было бы достаточно, чтобы захватить, скажем, аэропорт Ататюрка.

Хотел было Мансур посетить и кладбище, где похоронена мать, но Бахрам отговорил. Он передал ему турецкий паспорт и посоветовал побыстрее уносить ноги из Стамбула. Однако у Мансура еще имелись дела в старом городе:

– Старик, мне надо разыскать кого-то из родственников Секо Дельшера.

– Так меня называл только твой отец, – сердито сдвинул брови Бахрам. – А ты… – он замешкался, подбирая подходящую характеристику: то ли сопляк, то ли глупый мальчишка, но, поглядев на сидящего перед ним статного молодого мужчину, лишь вздохнул. – Время неумолимо, – сказал он грустно. – А одного Секо Дельшера я знал. Он теперь приближенный Карайылана[5]. Был его телохранителем одно время. Сейчас какой-то спец по безопасности, начальник. – Бахрам, закуривая, с подозрением покосился на Мансура. – Зачем тебе его родственники? Я не буду никого похищать! С таким человеком связываться не стану. Мне еще пожить охота.

Бахрам вздрогнул, когда Мансур засмеялся. Смех у него с хрипотцой, такой же, как у его отца.

– Зачем похищать? Наоборот, надо чтобы он ничего плохого не заподозрил. Для этого тебе придется подсуетиться, старик.

– У вас семейная традиция использовать Бахрама? Ты слишком похож на отца. Куришь? – Он протянул ему помятую пачку сигарет. – Когда-то и я, и твоя мать Дилар пытались тебя отвадить от курева… – Мансур затянулся, щурясь от едкого дыма турецкого табака, а Бахрам со вздохом продолжил: – Я дал тебе рекомендации и подписал себе смертный приговор, пусть и отсроченный ненадолго. Вот проколешься ты в Ираке, вспомнят про меня, и умирать я буду долго и мучительно под пытками.

«Я еще не начал работать, а все ждут от меня провала. Забавно!» – мрачно подумал Мансур, разглядывая портрет Оджалана на стене, выгоревший и засиженный мухами. Под ним висели старые фотографии в единой рамке из шелковицы с узорами из цветов и листьев, окрашенных, но уже потускневших, – предки Бахрама в шароварах и куфиях, смуглые, на черно-белых фотографиях их лица выглядели почти черными. Мансур помнил эти фотографии. Несколько лет назад еще можно было различить черты лиц. Теперь едва ли.

Он изучал многое в ходе подготовки к нынешней работе, теперь даже знал, что рамка для фотографий сделана в стиле эдирнекяри и, скорее всего, относится к девятнадцатому веку.

– Какие новости на курдском фронте? – Мансур, вдыхая крепкий дым, вдруг почувствовал, что время словно бы остановилось здесь и даже двинулось вспять, только теперь на месте тех курдов РПК, которые когда-то сидели на этом же ковре, курили, ели, спорили и многих из которых уже нет в живых, сидит он сам вместе с запеченным и законсервировавшимся вечным Бахрамом. Может, Бахрам проводник по таким перемещениям во времени? – Все так же боретесь с ветряными мельницами?

– Я бы на твоем месте так не рассуждал, тебе как раз этим придется усиленно заниматься там, – Бахрам оскалил редкие прокуренные зубы и показал пальцем себе за плечо, будто Мансур смог бы увидеть за табачным дымом силуэты зеленых гор Кандиль. – Ты же рвешься в бой? Не знаю, какие цели ты преследовал, когда попросил рекомендацию, и знать не хочу, – отмахнулся старый курд. – Но чтобы там удержаться, так сказать в струе партии, надо быть истовым, какой была твоя мать, или очень хитрым, как Аббас. Подобные Дилар уже повыродились, канули в лету. С горящими глазами и пылающим сердцем. Борцы за идею, за сталинские идеи. Что ты улыбаешься? Мы за это сражались и умирали!

Мансур покачал головой, призывая Бахрама продолжать пламенную речь. Мансур пожил в России достаточно долго и успел понять, что Сталин и на своей-то родине личность неоднозначная, хотя и неординарная.

Лидер курдов Абдулла Оджалан, после того как оказался на острове Имралы в заключении, схваченный турками и преданный своими же, уже начал пересматривать первоначальную идеологию РПК. Стало ясно, мечта обрести свое государство Курдистан и строить там социализм не то чтобы бессмысленна, но при том уровне вооружения Турции, Ирана, Сирии и Ирака, какой существует, открытое противоборство в попытке обрести свои территории и независимость не приведут к успеху. К тому же курды в этих странах довольно разные и сами не стремятся к объединению с людьми, родными по крови и происхождению, но чужими ментально, выросшими в окружении других наций, перенявшими персидский, арабский и турецкий языки и иную культуру. Если еще не брать в расчет тех курдов, которых раскидало по миру, – те вовсе отрезанный ломоть.

Объединение было возможно в двадцатые годы начала двадцатого века. В веке нынешнем пример создания Иракского Курдистана продемонстрировал, что надо ставить более реальные цели и добиваться автономии в рамках одного государства, не пытаясь склеить земли курдов на стыке границ четырех стран. По этому пути сейчас устремились и сирийские курды, но пока не так успешно, как их собратья из Ирака.

РПК, во всяком случае радикальная ее часть, хотела продолжения прежней линии – террористические акты из оппозиционных окопов. В глубине души Мансур оставался приверженцем этих идей, несмотря на то что Бахрам отказывал курдской молодежи, и Мансуру в их числе, в пылкости настоящих борцов и мстителей за множество курдов, пострадавших от турецких властей и спецслужб. И все же Мансур был таким. Он не забыл о гибели матери от рук MIT.

– РПК все еще сильная организация, и в особенности ее боевое крыло, – сказал Бахрам, проведя рукой по своей щеке, словно пытался разгладить многочисленные морщины, наслоения неумолимого времени. – Но разочарование… Во всем уже сквозит разочарование. Подпитывают силы энтузиазмом молодежи…

– Ты же сказал, что молодежь уже не та, – мгновенно среагировал Мансур не без ехидства.

– Слышал такое высказывание: «Родители учат детей разговаривать, а потом дети родителей учат молчать»? – Бахрам раздраженно дернул плечом, будто собирался снять с плеча невидимый глазу автомат Калашникова и завершить разговор кардинально. – Я, конечно, не твой отец, но воспитывал тебя. Ты пытаешься сейчас со мной провернуть этот маневр. Но лучше тебе помолчать и послушать, как и должно. Жизнь вне мусульманского общества дурно повлияла на тебя. Ты не уважаешь старших.

Мансур поднял руки в жесте покорности, но с улыбкой циничной и насмешливой.

– Молодежь полна энтузиазма, – с подозрением покосился на него Бахрам. – Но это глупый, бездумный энтузиазм, когда просто есть желание участвовать в любой заварушке ради быстрого успеха, шумихи – сейчас это модно. Но нет серьезности, нет глубокого понимания целей нашей борьбы, нет идеи, она растаяла как дымок от печных труб над домами вдоль Босфора, едва подул слабый ветерок. А ветерок этот сейчас все усиливается, и дует он с Запада. Американизация во всем. Облегченная жизнь. На все надо смотреть проще, призывают нас англосаксы. Easy life – так это звучит.

– Не знал, что ты говоришь по-английски, – не удержался от колкости Мансур и тут же подался назад, когда Бахрам, забывшись, замахнулся, чтобы дать ему оплеуху.

Страх, промелькнувший в глазах Мансура, вполне удовлетворил Бахрама.

– Помнишь, какая у меня рука тяжелая? Вот и помолчи, мальчишка! Бездумность во всем эта самая легкость. На самом деле за ней кроется сила и продуманность западного мира. И нашей молодежью манипулируют. А мы позволили, допустили…

– Когда уж вам было воспитывать молодежь, вы были поглощены борьбой и не видели того, что у вас творится под носом. – Мансур на всякий случай встал и прошелся по комнате. За ним летел шлейф табачного дыма. – Не расстраивайся. Такие проблемы с молодежью везде. И в России.

– Но их молодые люди сейчас отчаянно сражаются добровольцами на Донбассе, – напомнил сведущий Бахрам. – И все там идет к большой войне.

Мансур с удивлением взглянул на старика. Он думал, что тот не видит дальше своего носа и не слишком интересуется международной политикой и новостями.

– Может, в этом заключается парадокс? – Он затянулся сигаретой, докуренной почти до фильтра. – Ты не прав, старик, в том, что всей нашей молодежи нужна шумиха и сиюминутная слава. Всегда есть среди молодых такие, как в России, которые не плывут по течению вместе со всеми. Конечно, их затронула оболванивающая политика Запада, которую насаждают везде через интернет и соцсети. Стало меньше образованных, разговаривают они в большинстве своем, как неандертальцы. Нас ведет вперед то, что дано нам Богом, то, что мы воспринимаем сердцем, а не разумом, есть высшая справедливость и правда. И за нее стоит бороться.

– Ты говоришь о патриотизме, – неожиданно заключил Бахрам. – Это чувство необъяснимое. Наверное, мы как кошки, привязанные к дому. Любим землю, где родились, где могилы наших предков. Инстинкт это или Аллах нас наставляет делать так…

– Но у курдов нет своей земли, – напомнил Мансур с грустью.

– Мы любим Турцию как свою землю. – Бахрам накинул на плечи защитного цвета куртку, покроем напоминающую ту, в которой щеголял Фидель Кастро. – И она для нас своя. Так же, как Ирак или Сирия – родина для иракских и сирийских курдов. Но это ничего не меняет. Желание обрести свою собственную землю, пусть не для себя, а для своих детей, все же витает до сих пор в воздухе. И здесь, в Стамбуле, и особенно в горах. Там сконцентрировались все самые ярые бойцы и руководство партией. Я туда не ездил, но сюда приезжали парни оттуда, рассказывали о тамошних обычаях, веяниях, темах разговоров за чашкой кофе.

– Что-то последнее время не слышно про громкие теракты, устроенные РПК. Или они там только кофе попивают? – попытался спровоцировать старика Мансур.

– Не волнуйся, сам поучаствуешь в организации акций, – колючим взглядом поглядел на него Бахрам. Встал с кряхтением с подиума и вынул из шкафчика у окна бутылку раки. – Выпьем?

Мансур кивнул, вспомнив, что отец любитель этого анисового пойла. Он утверждает, что это изобретение иракцев, поэтому правильнее называть его на арабский манер – арак.

Разбавленный водой крепкий напиток молочно белел в узких стаканчиках на низком грубоватом столике. Мансур выпил без удовольствия, он предпочел бы обычную водку.

– Ты где остановишься? – спросил Бахрам, скривившись от выпитого. – Тебе придется подождать, пока я выясню насчет родни Секо. Ты же хочешь с ними встретиться?

– Мне надо, чтобы встреча получилась как бы случайной. Ты понимаешь? Не надо со всеми. Я не родословную его собираюсь изучать. Мне необходимо передать сердечный привет Секо от кого-то из его близких, чтобы был повод познакомиться ближе с самим Секо там, в горах. Я не собираюсь прозябать в рядовых бойцах РПК. Конечно, положение моей матери и Аббаса не перешло мне по наследству, но я даже в юные годы вращался в высших кругах боевой группы подполья в Стамбуле, понимаю, как все работает, некий опыт имею. Смысл мне начинать все с низов?

Бахрам кивнул, понимая, что Мансур прав. Тем более видел, насколько он изменился. Перед ним сидел высокий худощавый мужчина, явно долго и много тренированный, с широкими плечами. Едва Бахрам представил его себе с автоматом Калашникова в руках, воображаемая картина впечатлила старого курда. Такой и пулемет ручной унесет. Никакие сошки не понадобятся, от бедра стрелять сможет.

Мансуру категорически не рекомендовали останавливаться у Бахрама. Лишние встречи с теми, кто мог его узнать, ни к чему хорошему не приведут, особенно с учетом того, что среди курдов нередко попадаются стукачи. Чаще всего они это делают поневоле, однажды попав в полицию, получив там по полной программе и подписав согласие на сотрудничество. Но если заложат, то вся многолетняя подготовка насмарку, да и встанет вопрос посерьезнее: удастся ли выжить? Если его возьмут, сопоставят некоторые факты, всплывет то, что он сын Марека Брожека – Горюнова, российского разведчика… Ему надо как можно быстрее уносить ноги из Стамбула. Этот город должен был стать транзитным на пути Мансура в Иракский Курдистан. Однако он по своей инициативе подзадержался и даже остался ночевать у Бахрама.

Авдалян, агент СВР из русского батальона, настоятельно советовал заручиться поддержкой кого-то влиятельного, приближенного Карайылана, чтобы не засиживаться в рядовых бойцах. Авдалян и, разумеется, отец, который на базе в горах Кандиль общался лично с Карайыланом и от него не таил свою принадлежность к российским спецслужбам, навредили бы Мансуру своими рекомендациями. Отец несколько раз говорил о Секо – телохранителе Карайылана, а поскольку болтать лишнего он не любил, то это упоминание можно было считать подсказкой. И Мансур решил подсуетиться еще в Стамбуле, потому что в Ираке уже такой возможности не будет. Там строгая субординация, к Секо так запросто не подойдешь, желая познакомиться, требуется очень веский повод.

Уже к вечеру Бахрам обладал всей необходимой информацией.

– Тебе повезло. – Он зашел в комнату со свертком, пропитавшимся маслом, и положил его на стол. От лахмаджуна в промасленной бумаге сильно пахло чесноком и мясом. – Но тебе придется сейчас резко заболеть.

– Если я слопаю весь лахмаджун, то и в самом деле заболею, – хмыкнул Мансур, азартно разворачивая сверток. – А я слопаю! – Он свернул в трубочку подобие пиццы, только на турецкий манер – острой, чесночной, мясной. – Соскучился по стамбульской уличной еде. Так что там я должен изображать и зачем?

– У Секо только один родственник, вернее, родственница – Кинне Кара. Любимая сестра. Мне нашептали люди из ее окружения, что он для нее готов в лепешку разбиться. Когда сам ушел в Ирак, ее отправил во Францию. Она окончила Сорбонну. Хотела участвовать в движении РПК, но Секо категорически против. Работает Кинне в медицинском центре Анадолу – это элитное медицинское заведение. Функционирует при поддержке университетской клиники Джонса Хопкинса в США. Лечат иностранцев, один из лучших госпиталей в мире. Но своих она тоже лечит, причем бесплатно.

– Она замужем за турком? – Мансур покосился на Бахрама, который все время ехидно улыбался. – Чего ты скалишься?

– Не будь наивным! Фамилию ей просто изменили, она совершенно не замужем.

– Любопытная формулировка: «совершенно не замужем». – Мансур знал о больших, даже неограниченных возможностях РПК в изготовлении паспортов. – Ты из-за этого улыбаешься, как злодей из американского фильма?

– Кинне – гинеколог, – заржал Бахрам.

– И чего я ей буду показывать? – хмыкнул Мансур.

Но веселье Бахрама угасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Он закурил и подсказал:

– Особого выбора нет. Ты же хочешь познакомиться, так изобрази приступ малярии. У тебя ведь была в детстве, насколько я помню. Кинне во всех болезнях разбирается. Очень умная женщина. – Бахрам, как большинство необразованных людей, испытывал трепет перед теми, кто прочитал за жизнь хотя бы два десятка книг, а уж если больше… – Меня она вылечила от радикулита. Я бы не вспомнил о ней, если бы Дияр не сказал, что именно она сестра Секо.

– Стоп! Дияр разве здесь? – Мансур оглянулся на дверь с тревогой.

– Не волнуйся. Твой отец меня предупредил через надежного человека, что ты не должен встречаться с теми, кто тебя может вспомнить. Кроме меня и Дияра, таких людей нет. Остальные уже в ином мире. Я-то с трудом узнал, хотя помню тебя с младенчества.

Красивая очень смуглая молодая женщина с растрепанным пучком густых темно-каштановых волнистых волос, худощавая, с большими глазами, подведенными косметическим карандашом, с чуть крупноватыми чертами лица. Ее можно было принять за турчанку, но Мансур бы не обманулся. Кинне выдавали некоторые нюансы в произношении – она говорила как все курды с юго-востока страны. У Мансура же был чисто стамбульский диалект, а учитывая, что он наполовину русский, то и черты его лица выглядели почти по-европейски.

Он подготовился к ее приходу: взлохматил черные волнистые волосы, намочил лицо, изобразив испарину. Уселся в старое кресло Бахрама с протертыми до дыр подлокотниками, укрылся пледом.

Кинне кивнула Мансуру сдержанно, когда Бахрам привел ее в комнату. На краешек стола поставила нечто среднее между дамской сумкой и врачебным саквояжем, достала спиртовые салфетки, протерла руки, пока Бахрам продолжал бубнить в продолжение их разговора, начатого, как видно, еще в коридоре:

– Проблема в том, что ему уезжать необходимо. Он едет в Ирак, вы понимаете? – Он многозначительно посмотрел на Кинне, заискивающе заглянув ей в глаза, и подобострастно склонил голову.

Мансур подивился, каким актером может быть старый курд.

Врач достала из сумки фонендоскоп и бросила взгляд на Бахрама – тот сразу же приложил руки к груди и, пятясь, удалился из комнаты.

– Давай я тебя послушаю, – сказала она устало. Приехала поздним вечером, наверное, после тяжелого рабочего дня.

Кинне не стала церемониться с одним из курдов РПК, разговаривала с Мансуром на «ты», как с человеком, не слишком обремененным интеллектом и образованием.

Затем она выслушала его жалобы на озноб, тошноту и головную боль. Покачала головой. С интересом посмотрела на него – речь Мансура не походила на манеру общения большинства курдов.

– Конечно, у тебя могла обостриться малярия, если ее не залечили как следует и это возвратная форма. Есть разновидность малярийного паразита plasmodium vivax. Может дремать в организме. Умереть от нее не умрешь, но и лечится она плохо. В Нью-Йоркском университете занимаются исследованиями по этой теме, но пока без особого результата. Надо сдать анализ крови, посмотреть, есть ли плазмодии и какая концентрация.

Мансур слушал внимательно, пытаясь понять, к чему эта лекция перед малограмотным, каким она его считает, курдом. Понятно стало уже через минуту, когда Кинне свернула фонендоскоп, убрала его в свою вместительную сумку и заметила не то чтобы сердито, но с недоумением:

– Не понимаю, зачем притворяться? Ты абсолютно здоров. Я бы сказала, что за свою жизнь не встречала таких здоровых людей. Может, ты хотел передать мне привет от Секо? Надеюсь, у тебя была весомая причина, чтобы вызвать меня сюда.

– Весомая, – согласился он, слегка растерявшись. Как же она легко раскрыла его притворство. Это урок на будущее. За несколько минут разговора с ней Мансур понял, что, во-первых, слишком изменился и отстал от жизни курдов – его не принимают за своего, а во-вторых, лицедей из него слабый. Все, чему учили в Москве, все, что казалось там элементарным, на деле наткнулось на непреодолимое препятствие в виде обычной курдянки, врача. Она даже не сотрудница спецслужб. Однако она же подарила ему шанс завязать разговор о Секо. – Сказать честно, я слышал о Секо. Я собираюсь туда ехать в ближайшее время. Но хотелось бы получить чью-нибудь поддержку. Бахрам надоумил, – свалил он на старика. – Вот бы передать Секо привет от вас.

– Нахал! – Она снова покачала головой и взглянула на него с непонятной грустью. – Ты хочешь все и сразу. Я, наверное, могу тебе доверять, потому что давно знаю Бахрама… Хочешь передать от меня привет Секо? Передавай. Это все?

Мансур не ожидал такого быстрого результата. Но передать привет на словах – ничтожно мало. Не на это он рассчитывал. Надеялся завязать знакомство и втереться в доверие, может быть, давить на жалость. Дескать, в горах ему придется несладко с малярией, улучшить бы условия…

Кинне ушла, оставив шлейф из смеси запахов – больницы и духов. Мансур запоздало подумал, что совершил серьезную ошибку. Во-первых, не посоветовался с Центром, нарушил инструкции, а во-вторых, Кинне может сейчас связаться с братом, предупредить его о чересчур пронырливом молодом курде, который едет на базу РПК, и тогда Секо, разозлившись или впав в чрезмерную подозрительность, устроит ему там такую муштру, что небо с овчинку покажется. Это выражение часто использовала Саша, когда отчитывала Мансура за очередную акцию непослушания.

«Да, теперь посоветоваться не с кем, – подумал Мансур, – полагаться придется только на себя, доверять только себе. Никаких симпатий, никаких откровенных разговоров с кем бы то ни было, все должно быть выверено до тех пор, пока не придет опыт и действовать осторожно я не начну на автопилоте. Но до этого еще слишком далеко».

И все же он посмотрел на дверь, за которой скрылась Кинне с некоторой тоской. «В конце концов, симпатии я могу себе позволить, в душе, не далеко идущие, а просто…» – утешил он себя. Его заинтриговала грусть во взгляде Кинне, оставшаяся в комнате после ее ухода почти осязаемо, как запах духов. Почему загрустила? Ей бы разозлиться на него, что заставил напрасно потратить вечер, когда она могла бы отдохнуть дома.

Отношения с женщинами с ним оговаривали особо. Его не смутила эта тема, но позабавила. Предлагали ему жениться еще в Москве, но Мансур сразу отверг такой вариант – оставить в России несчастную женщину, вечно ждущую и страдающую, без надежды когда-нибудь увидеть мужа: он не просто нелегал, а будущий боевик РПК, его жизнь будет стоить сколько-нибудь лишь тогда, когда он выбьется на руководящую должность, если выбьется. Да и за командирами РПК турки и игиловцы ведут особую охоту.

Второй вариант, который ему назвали предпочтительным: жениться уже на базе РПК в горах, но при этом желательно подыскать для себя дочку или сестру нерядового члена РПК.

О том, что он умудрится подцепить кого-то в Стамбуле во время короткого транзитного пребывания в Турции, разговор даже не заходил. Мансур умом понимал, что не стоит поддаваться сиюминутным порывам, и вовсе не рвался повторить судьбу отца.

Он подумал, что пора уматывать в Ирак, решил уехать уже завтра, но сперва выспаться перед дорогой. В полдень его разбудил Бахрам с сигаретой, зажатой в углу рта. Вид у него был как у человека, провернувшего удачную сделку.

– Ты пойдешь на свадьбу.

– В каком смысле? – хрипло со сна спросил Мансур. Он высунулся из-под пледа и сонно прищурился на старика.

– У моих знакомых курдов свадьба. Я сказал, что вместо меня придет племянник. Ты же понимаешь, их интересует в большей степени не то, чтобы я лично присутствовал, а конверт с деньгами. Я тебя делегирую.

– Если у курда будет много масла, то он будет и есть его, и на лицо мазать, – намекая на жадность Бахрама, вспомнил Мансур одну из многочисленных поговорок, которыми сыпал отец. – С чего ты расщедрился на какую-то там свадьбу? Знаю тебя, скупердяя.

– Ну раз тебе неинтересно, что среди приглашенных Кинне, то и говорить больше не о чем…

Мансур вскочил с кровати, путаясь в пледе:

– Мне нужен костюм. Там не будет моих знакомых?

– Нет. Никого из РПК. Иначе свадьба легко перерастет в массовый арест. Полиция не преминет нагрянуть. Кто-нибудь да стукнет, сам понимаешь. Я догадался, что с Кинне ты не добился желаемого.

Мансур не знал, чего больше ожидает от встречи и почему так рвется увидеться: хочет получить от Кинне собственноручно написанную записку для ее брата; жаждет выяснить, отчего грусть проскользнула в ее взгляде; стремится побольше узнать о Секо в неформальной обстановке, а заодно о том месте, где она работает – связь с иностранцами? Наверняка в госпитале лечатся местные дипломаты из Штатов и Великобритании. Или его одолела банальная внезапно вспыхнувшая симпатия? Мансур решил проплыть по течению хотя бы недолго.

Темно-синее платье, атласное, довольно закрытое, за колено, на Кинне смотрелось отлично. Мансур вполне оценил это, встав в стороне у колонны, украшенной воздушными шарами к празднику. Шары пахли резиной и, соприкасаясь от сквозняка, поскрипывали. Сам Мансур в первых рядах положил заветный конверт на серебряный поднос около жениха и невесты, которые все еще пытались улыбаться седьмому десятку гостей с конвертами, подходивших поздравить. Невеста была в огромном красном платье в блестках.

Кинне, прибывшая позже, отдала подарок, поздравила новобрачных довольно искренне и душевно и, как показалось Мансуру, собралась тут же уйти. Она прошла по залу то ли в поисках места за одним из столов, покрытых белыми скатертями, то ли раздумывая, стоит ли еще здесь задерживаться. Многие забегали только отдать конверт, пожелать всего-всего и тут же удалялись. Оставались, по большей части, лишь близкие родственники и друзья.

Сегодняшняя свадьба праздновалась в состоятельной курдской семье. Как понял Мансур со слов Бахрама, отец девушки – один из немногочисленных представителей курдов из Демократической партии народов[6], заседающий в турецком парламенте. Однако традиционную дабку то тут, то там принимались танцевать, не пытаясь казаться чопорными и светскими, вдохновленные ритмичной живой музыкой и пением курдской певицы в длинном зеленом платье. Лихо отплясывали парни в недешевых костюмах, напоминающие банковских служащих или чиновников, и женщины в хиджабах и без – с густыми распущенными волосами, одетые в основном в вечерние длинные платья, но у некоторых юбка не закрывала колени.

Есть мечтатели, а есть делатели. Знал Мансур одного парня еще в России, тот построил во дворе загородного дома то ли гараж, то ли ангар с прозрачными стенами, сквозь которые проглядывали доски для серфинга и еще что-то подобное из инвентаря для экстремальных видов спорта. При этом ничем таким он не занимался, кажется, даже на море не ездил. Всё сплошной антураж.

Мансур относил себя к категории делателей. Но сейчас выжидал, подпирая колонну в свадебном зале. Не считал возможным подходить к Кинне. В случае если она уже связалась со своим братом по поводу странного курда, такой «подход» только усугубит его положение, когда он окажется на базе РПК в Ираке.

В какой-то момент он упустил Кинне из виду, засмотрелся на двух девчонок пяти и семи лет в красных, как у невесты, платьях, из фатина. Они пристроились к хвосту танцующих и топали ножками в красных туфельках.

– Хочешь детей? – вдруг раздался рядом мягкий голос Кинне. – Ты так смотришь на девчонок… Или, быть может, у тебя есть дети? – спохватилась она.

Он вспомнил о маленьких сестре и брате, оставшихся в Москве, но говорить о них не стал. В его новой ипостаси у него нет никаких родственников.

– Один как перст. Не женат. Мать убили митовцы, отец погиб в Сирии. – Он имел в виду Аббаса, который и в самом деле считался его отцом много лет. – Надеяться не на кого, полагаться приходится только на самого себя. Какие дети? Меня ждет рискованная жизнь, слишком рискованная. Оставлять после себя сирот не хотелось бы.

– Рискованная… – задумчиво повторила Кинне, взгляд ее снова стал грустным. – Может, не все так пессимистично?.. А моя жизнь пресная.

Мансур понимал, что вступает на минное поле, но все же спросил:

– А почему ты не поедешь к брату? Врачи там тоже нужны.

– Поначалу хотела, но Секо воспротивился. Учеба во Франции увлекла меня, и казалось, что я вырвалась из замкнутого круга извечной вражды турок и курдов, борьбы РПК. Стала забывать, кто я, словно заново родилась. Сама не знаю, почему вернулась в Турцию, но остаться в Париже не захотела.

С замиранием сердца Мансур слушал ее откровения, глядя завороженно в черные большие глаза, полные непонятной ему печали. Что изменилось, куда делись ее сухость и отстраненность, с какими она разговаривала с ним еще вчера? Она будто услышала его немой вопрос или увидела недоумение на лице.

– Навела кое-какие справки. Мне сказали, что ты в самом деле собираешься в Ирак, что рекомендациям старика Бахрама можно доверять. С братом нет связи уже почти год, он все так же, как и в детстве, оберегает меня. Никаких звонков и контактов.

Мансур догадывался, почему такая осмотрительность со стороны Секо. В Турции он объявлен в розыск. Если выяснится, что Кинне Кара его кровная сестра, спецслужбы получат в ее лице заложницу и способ выманить Секо из Ирака.

– Мне бы хотелось передать ему привет. На словах не хочу, а писать письмо хоть и опасно, но все же рискну. Понадеюсь на твою порядочность. – Она оглядела зал. – Ты хочешь побыть здесь еще?

– Я свою миссию выполнил. Новобрачных поздравил и подарил конверт. Танцевать не умею. У меня слуха нет и чувства ритма.

– Когда я тебя сегодня увидела, поняла, что это знак. Я-то думала, ты уже отправился в Ирак. Можешь сейчас подъехать ко мне домой? Хочу написать записку брату.

– Это удобно? Мне кажется, моя идея была не слишком-то хорошая. Я даже не смогу встретиться там с Секо. Кто меня, рядового бойца, пустит к нему? Да и к тому же ехать к тебе домой вовсе неприлично.

– Не здесь же мне записку писать, – Кинне вздохнула. – Скажу прямо, я сама больше заинтересована, чтобы ты выполнил роль почтальона и мою просьбу: попытайся уговорить брата, что мне лучше быть с ним рядом. Ну что я здесь совсем одна! Его друзьям, с которыми у меня есть связь, говорить бесполезно. Они бубнят: «Как скажет Секо, как решит Секо».

– А вдруг он не оценит мое посредничество? Решит, что я лезу не в свое дело или, еще чего доброго, имею на тебя виды? – Мансур быстро взглянул на Кинне и опустил глаза. – Он меня порвет.

– А если и так, – она засмеялась. – Я имею в виду то, что мы поженимся. Представляю его физиономию, когда ты заявишься туда в качестве моего мужа. – Она задумалась. – Вот выйду за тебя, тогда мне не нужны будут его бесценные указания. Ты сможешь меня забрать туда без его разрешения. Так ведь?

Мансур растерялся от ее напора, лихорадочно прикидывая варианты. Он пытался понять, всерьез она или подшучивает над ним. Но Кинне смотрела на него безо всякой иронии.

– Сколько тебе лет? – бесцеремонно спросил он. От растерянности не осталось и следа. – Ты, кажется, намного старше меня. Это на тебя свадьба так подействовала, – он кивнул на жениха и невесту, которые уже присоединились к танцующим. Невесте пришлось придерживать огромный подол платья, чтобы на него не наступила женщина, стоящая рядом в цепочке танцующих дабку. – И с чего ты решила, что, став твоим мужем, я позволю тебе рисковать? Останешься здесь. Тут безопасно, у тебя престижная работа.

– Деловой! – перебила Кинне и нервно начала копаться в своей маленькой сумочке, висевшей у нее на плече на золотистой цепочке. – Мне двадцать семь. И если бы мы поженились, это был бы скорее фиктивный брак, к твоей и моей выгоде.

Они переглянулись и рассмеялись. Вчера только познакомились, а сегодня уже всерьез обсуждают свадьбу, да еще фиктивную. Мансур, посмотрев на смеющуюся Кинне, почувствовал, что безнадежно влюбился. Ему легко было с ней разговаривать, глядя в ее большие черные глаза, такие же, какие были у его матери. Она совершенно не походила на тех девушек из России, с которыми он крутил легкие романчики еще в школе и после. Взрослая женщина, курдянка, близкая ему по крови и менталитету, образованная, как и он, красивая, с грустью во взгляде, такая притягательная и загадочная, – все вместе это оказалось гремучей смесью для его молодого мужского организма. К тому же он ощущал, что Кинне испытывает примерно те же чувства, во всяком случае симпатия есть.

Мансур еще не осознавал до конца, насколько внешне привлекателен для женщин. Живший по большей части в мужском обществе, а затем проводивший почти все время с инструкторами-мужчинами, он просто не успел испытать свое обаяние на женщинах. Волнистые черные волосы, черные глаза, смуглая кожа, но с легкой бледностью на впалых щеках, выбритых и немного отливающих синевой, узкое худощавое лицо, атлетическое телосложение – он, несомненно, привлекал внимание противоположного пола.

– А твоя работа? У тебя ведь хорошая работа. Получаешь много?

– Что? – переспросила Кинне, подавшись к нему. – Музыка слишком громкая!

Мансур потер большим пальцем указательный.

– А, – кивнула она. – Денег более чем достаточно. И работа отличная. Я почти как Бог. Делаю ЭКО – дарю людям детей.

– А как же наша религия? – удивился Мансур.

– Ну во-первых, для супругов эта процедура разрешена, если без участия доноров. А во-вторых, пока что чаще я делала ее иностранкам – женам дипломатов и их родственницам, прилетающим специально в Стамбул. Здесь для них дешевле. Так я подружилась с женой американского дипломата. А может, он и не дипломат, – задумалась Кинне, – но уж точно сотрудник Генконсульства. Джеймс Торнтон. Симпатичные люди. Моя работа, решение таких интимных вопросов, очень сближает. Часто бываю у них дома. Там собираются интересные компании. Люди искусства, интеллектуалы, иностранцы, в том числе и из турецкого бомонда. Конечно, это привлекательная сторона моей профессии, поэтому я стала бы скучать там, в горах. Но мне кажется, что все это как картонные декорации к жизни, а не сама жизнь. Настоящая, она пахнет порохом и горным лесом после дождя…

– Кровью и потом, – подсказал Мансур, крайне заинтересовавшись знакомствами Кинне. – Свежевырытыми могилами, мокрым от сырости ковром, в который заворачивают погибшего в очередном бою…

Он сам достаточно живо представлял себе это, как следствие редких откровений отца, хотя Горюнов ничего не говорил по простоте душевной. Эти «откровения» возникли, когда уже с очевидной неизбежностью надвинулась поездка Мансура в Иракский Курдистан.

Отец мог хорошо выпить, но не пьянел, только переходил на арабский язык или турецкий, в зависимости от настроения. Если злился или горячился – только по-турецки. Иногда он ловко имитировал опьянение. Мансур почти научился различать его уловки. И вот в один из таких моментов, когда Горюнов уже полностью перешел на турецкий, он рассказал о похоронах Зарифы, погибшей в турецком Мардине. Отцу удалось привезти ее в горы и предать земле как положено.

– Думаешь, я не понимаю? – Кинне прервала его тягостные воспоминания. – Но это и есть жизнь во всей полноте. Как и это тоже, – она улыбнулась, показав взглядом на танцующих новобрачных и их гостей. – Но не там, где лощеные иностранцы, разодетые в брендовые шмотки, не там, где чистые, стерильные кабинеты с новейшим оборудованием, – это все для них, – она махнула рукой себе за плечо. – Они умеют устраиваться. И знаешь, умом я понимаю, что они такие же, как и я, как ты. Очень хочется опустить их с небес, куда они сами себя вознесли, на землю, на ту самую землю, где, как ты говоришь, пахнет кровью, где свежие могилы…

– Да ты революционерка! – Мансур поджал губы, сдерживая улыбку. Несмотря на молодость, он уже понимал, что за каждой революцией стоят спецслужбы. За каждой удачной революцией. Слишком масштабное мероприятие, слишком много людей задействовано, слишком многое может пойти не так, и надо кому-то, стоящему в тени, направлять стихийное движение в нужное ему русло.

– Разве это плохо? Прозвучало как ругательство. – Лицо у Кинне стало отстраненным и холодным.

– Скорее, легкий укор в наивности, – не стал юлить Мансур. – А ты мне показалась человеком более чем рассудительным. Бороться не обязательно на передовой.

Кинне посмотрела на него заинтересованно, но промолчала. Они постояли еще, подпирая колонну, глядя на чужую свадьбу и испытывая схожие чувства обреченности и неверия в то, что они когда-нибудь смогут быть так же счастливы, как эти двое молодых, нарядных и беспечных. У каждого за этим неверием таились свои причины, в чем-то схожие и все же разные.

Мансур, отгоняя мрачные мысли, подумал, что в России так и не стал своим, во всяком случае, что касается традиций. Глядя, как танцуют дабку, ритмично топчутся его сородичи, он понимал, что это ему ближе. Вряд ли он пустился бы вприсядку и маловероятно, что смог бы сплясать русскую барыню. И все же теперь его внутренний компас, как у мусульманина на Каабу, указывал на Россию, на заснеженную Москву.

Они поднялись на крышу, где находилась парковка. Кинне подошла к синей «Ауди А6», небрежно кинула сумочку на заднее сиденье. Усаживаясь в пахнущий кожей и вишневыми карамельками салон, Мансур понял, что зарплата в клинике Анадолу весьма солидная.

– Что еще надо? – он похлопал ладонью по бардачку. – Зачем тебе в горы? Ты привыкла к высшему обществу. Тебя окружают высокомерные американцы… О чем с ними вообще говорить? О котировках на бирже?

– Напрасно иронизируешь. Люди они интересные. Про политику болтаем. О том, как американцы влияют на различные процессы во всем мире. В общем, хозяева планеты, – последние слова она произнесла с раздражением.

– Да ну! – махнул рукой Мансур, а сам заинтересовался чрезвычайно. – И на что они такое влияют?

– Они говорили больше полунамеками. Подшучивали над каким-то аргентинцем, которому не по душе холодный климат столицы. Я не поняла, честно сказать. Но в Буэнос-Айресе, насколько я помню из географии, даже заморозки случаются. Ничего в этом удивительного. Говорили, что это тема перспективная – агенты влияния, с их помощью можно в любой стране корректировать внутренние процессы и руководить из тени в том числе и внешнеполитическим курсом… – Кинне засмеялась, заметив удивление на лице Мансура. – Это не я такая умная, это они так говорили. И про агентов влияния, и про политический курс. А вообще, грех жаловаться, жизнь у меня полноценная в Стамбуле. И все же так существовать, как сейчас… – Она завела мотор и больше ничего не сказала.

Молчали всю дорогу до ее дома.

Квартира была с отдельным входом с лестницы, закрепленной зигзагом по торцу двухэтажного здания с облупившейся розовой краской. Лестницу оплетал плющ, оголившийся в это время года, торчали только жилистые хищные стебли, пронизывающие металлические перила и кое-где и ступени. Лестницу продувало промозглым ветром с пролива. Плющ шуршал и постукивал о перила.

Шаги Кинне и самого Мансура по металлическим ступеням отдавались у него в сердце как колокол, как набат. Еще по дороге сюда он заметил в боковое зеркало машины то, что показалось ему сперва невероятным, а затем спина похолодела так, что мышцы свело судорогой. Ничего не сделал, а уже слежка. За кем? За ним или за Кинне?

Он осторожно оглядел улицу, когда они забрались на верхнюю площадку лестницы. Черный «Фиат» стоял у поворота на соседнюю улицу. Мотор оставался включенным, даже издалека виднелось облачко из выхлопной трубы.

– Наверное, то, что мы кочевники, у нас в крови, в подсознании, поэтому тяжело усидеть на месте. Рвешься всей душой куда-то, и более того, к рискованной жизни, – заговорила Кинне, отпирая большую деревянную синюю дверь с затейливой резьбой. Она продолжала рассуждать о недосказанном ею, а Мансур лихорадочно соображал, как быть.

Сказать ей о слежке? И за кем из них наблюдают? Он сомневался, что за ним. Все-таки у Кинне больше перспектив привлечь внимание. Вычислили ее связь с РПК? Пусть только родственную, но легче от этой догадки Мансуру не стало. Он теперь тоже попал под наблюдение, за компанию. А для Кинне такого рода внимание очень опасно.

Допустим, он без приключений уедет в Ирак с приветом для Секо от нее, а с Кинне буквально сразу после его отъезда что-нибудь случится. Могут связать их встречу с началом серьезных неприятностей. И это будет плохой расклад для него. То ли случайно навел на нее полицию или спецслужбы, то ли… предатель.

Они попали в узкую прихожую с мягкой желто-красной ковровой дорожкой на полу, скрадывающей шаги. Кинне скинула туфли и прошла в комнату, не оглядываясь на гостя. Тот смущенно потоптался, снял ботинки и последовал за ней. Она уже сидела у стола и что-то писала.

Письменный стол с гнутыми ножками находился в резной арке оконного проема. Внутри квартира была отделана деревом, слегка подпорченным термитами, но от этого выглядевшим еще более аутентичным и дорогим. Пахло кофе и жареными каштанами. Длинный кожаный коричневый диван стоял вдоль стены и был накрыт белым, вязанным из тонкой пряжи пледом.

Кинне дописала и хотела было что-то сказать, но Мансур остановил ее жестом. Он забрал протянутую ему записку, коснувшись руки Кинне. Взял с ее стола ручку и бумагу и написал:

«На углу улицы стоит черный “Фиат”. Он вел нас от свадебного зала. За тобой или за мной? Ты замечала слежку раньше?»

Он подумал, что так топорно спецслужбы вряд ли действуют. Если только демонстративно, чтобы их заметили и испугались. А испугавшись, начали предпринимать резкие действия: к примеру, Кинне попытается связаться с братом или с его приближенными, чтобы сообщить о слежке, попросить о помощи, тогда удастся выявить каналы связи, дополнительную информацию о курдах РПК, а то, еще чего доброго, она выманит таким образом в Турцию своего любимого брата. При таком раскладе очевидно прослушивают и ее квартиру, и телефоны.

Кинне без испуга взглянула на него. Скорее, удивленно и написала на том же клочке ответ:

«Не замечала. Там, в горах, есть парень, зовут его Джалил Джасим. Я предупрежу его о твоем приезде в ближайшее время. Он отведет тебя к Секо, я попрошу. У тебя есть записка для брата… А то, что мы молчим, не вызовет подозрения? Пускай думают, что мы целуемся».

Когда он дочитал и она это увидела, то улыбнулась, заметив, как он краснеет.

«От тебя можно уйти незаметно? – написал он. – Или только по этой лестнице?»

«Есть лестница внутри дома, выходит на соседнюю улицу. Но там ведь тоже могут ждать».

«Вряд ли, они не рассчитывали, что ты вернешься не одна, но вскоре могут подтянуть помощь и тогда выставят людей около второго выхода».

«Уходи! – велела она в очередной записке. – Опасно задерживаться здесь дольше».

«Не вздумай связываться с базой, ни с кем из курдов, кто хоть как-то причастен к РПК. Сожги все эти записки. Замри и живи своей обычной жизнью. Я постараюсь узнать, как тебе лучше поступить, как безопаснее. Ничего не предпринимай. С тобой свяжутся от моего имени, может, Бахрам, может, еще кто-то, может, и я сам успею до отъезда».

Кинне кивнула и оглянулась на комод, где стояла керамическая вазочка с ее украшениями. Она взяла оттуда простое серебряное кольцо с тиснением из геометрических узоров и протянула ему. Приложила руку к сердцу.

Он покачал головой, не желая брать, тогда она написала: «Я дарю тебе на память, к тому же это будет знак для Секо». Мансур нехотя взял и сунул кольцо в карман пиджака. В коридоре надел куртку, стараясь не шуршать. Кинне знаками показала, что выйти придется через кухню. Он миновал оранжевые кухонные шкафчики, над которыми висели керамические расписные тарелки, тут сильнее пахло кофе и ванилью от большого серебряного блюда с булочками. Напоследок пахнуло духами Кинне, блеснула шелковистая синяя ткань ее платья в свете, проникшем из приоткрытой двери, – на лестничной площадке было прямоугольное окно, обрамленное тяжелой деревянной рамой, с подоконником, уставленным ящиками с алоэ, ажурно свисавшим вдоль стены.

Дверь закрылась за его спиной, и Мансур понял, что теперь надо использовать все навыки по выявлению наружного наблюдения, полученные в Москве, отработанные там на улицах и в транспорте многочасовыми тренировками.

Он долго бродил по Стамбулу, сидел в кафе, курил кальян с яблоком, осматривая улицу через дождливые оконные стекла и дым, висевший в наргиле-кафе. Ходил часа три, чтобы быть уверенным, что не приведет за собой хвост к Бахраму. А потом огорошил старого курда информацией о слежке за Кинне.

Бахрам помрачнел, полез в металлический шкафчик, где у него стоял автомат Калашникова и лежал спутниковый телефон. Он стал звонить кому-то и советоваться, но ушел из комнаты, чтобы разговор не слышал Мансур. То ли по старой привычке, когда Мансур еще был мальчишкой, который не должен слышать лишнего, то ли не доверял ему Бахрам все свои тайны. «Уж не с Секо ли он связывается? Тогда зачем огород городил с Кинне, если у него прямая связь?»

Но Бахрам отверг сразу же эту версию, когда Мансур заикнулся было.

– Служба безопасности сама с ним свяжется. Я не хочу в это дело встревать. Ее, как видно, в самом деле взяли в оборот. Надеются, что она их выведет на Секо.

– Они возьмут ее? Ты же неплохо изучил повадки спецслужб.

Бахрам прикидывал варианты, закурив и покашливая:

– Через какое-то время, скорее всего, когда ничего не добьются отслеживанием ее контактов и соцсетей.

– А то, что она в такой клинике работает… Это поможет ей избежать ареста? Понятно, что у местных контрразведчиков нет никаких улик, но это их никогда не останавливало. Но все-таки американская клиника…

– Идея неплохая. Она там вроде бы на хорошем счету, – почесал плешивеющую макушку Бахрам. – Я посоветуюсь с нашими товарищами, и ей порекомендуют, как себя вести. И правда, пусть пойдет к главврачу, – Бахрам закатил глаза с красноватыми белками, сочиняя удобоваримую версию для Кинне, – скажет, что придется уезжать из Турции, поскольку здесь не ценят ее врачебные таланты и выживают из страны, устанавливая слежку.

– Ну да, это единственный вариант, – покивал Мансур, коснувшись кармана с кольцом от Кинне. – Уехать за границу сейчас ей, вероятнее всего, не дадут. Такую рыбку упустить нельзя. На нее ведь и акула может клюнуть. Если только вам постараться увезти ее нелегально.

Бахрам посмотрел на него задумчиво:

– Ты стал рассуждать слишком умно. Но при всей твоей благоразумности не суйся в это дело. Тебе надо быстро уехать. Иначе ты рискуешь тоже попасть под наблюдение. MIT ведь не дремлет. Мне твой отец голову оторвет, если с тобой приключатся неприятности, так сказать, в мое дежурство. Когда ты уедешь в Ирак, я вздохну свободно.

Мансур и сам понимал, что ему необходимо уезжать как можно скорее. В Центре его не поймут. Он пока не выходил на связь, сроки его прибытия в Ирак уже прошли. Связаться с Центром должен был из Эрбиля три дня назад. Еще, чего доброго, отзовут за недисциплинированность. Вся работа коту под хвост.

– Что ты так беспокоишься? Ты же получил записку от нее для Секо, и поезжай себе с Богом. – Бахрам закашлялся и затушил сигарету в пепельнице, переполненной окурками. – Или влюбился? Ты это брось! Одни разочарования. Я тебе как старый холостяк говорю. РПК и свадьбы, дети – вещи несовместимые. Все для бойцов скоротечно. Я потерял всю семью, после того как турки разбомбили мое село в горах. Кто-то скажет: давно это было. Давно… – он вздохнул. – А ничего не изменилось. Наш Апо[7] сидит, но пришли другие и встали в строй.

Мансур подумал, что курды воюют уже не столько за идею, сколько по инерции, разогнались, и тащат их эта непреодолимая сила привычки и разъедающее чувство мести за погибших. Еще он думал, что не станет объяснять Бахраму суть своего интереса к Кинне. Он был вовсе не в увлеченности ею как женщиной. Хотя, чего греха таить, не только в увлеченности. Его крайне заинтересовало место ее работы, ее возможности, по его мнению, неограниченные. Тесное знакомство с сотрудником Генконсульства США неким Джеймсом Торнтоном. И вообще, это самый лучший вариант – войти в доверие к жене, скажем, американского резидента, или торгпреда, или консула. У всех есть жены, всем необходимо наблюдение и лечение. А врач – доверенное лицо в интимных вопросах, особенно врач такого профиля, как Кинне. Глядишь, узнает какую-нибудь семейную тайну – повод для шантажа. Или, находясь в гостях, случайно услышит в пьяной болтовне какую-то существенную деталь. Люди есть люди, всем хочется казаться значительнее, чем они есть, побахвалиться хочется. Не будь этих качеств, разведчикам во всем мире делать было бы нечего.

Однако с Кинне вышла серьезная накладка – эта слежка спутала все карты Мансура. И профессия у нее подходящая, и место работы козырное, и желание рисковать наличествует, но она под колпаком у MIT. Это как берешь румяное яблоко, огромное и ароматное, разрезаешь в предвкушении наслаждения, а внутри сидит жирный червяк и разве что не ухмыляется нагло.

Вербовать Мансур, в принципе, не был уполномочен, но собирался сообщить в Центр о существовании Кинне. Как проводить вербовку, он знал и умел. Фактически уже осуществил подготовительный, пристрелочный разговор. Очевидно, что она готова к чему-то подобному. Но Мансур не обладал опытом вербовки, и к тому же руководство Управления нелегальной разведки не хотело рисковать им самим в случае неудачной попытки. Не для того так тщательно Мансура готовили. Личным контактом его в Стамбуле не обеспечили, оговорили только бесконтактный способ, и то на экстренный случай. С Эмре была лишь разовая встреча – для передачи документов. И в целях безопасности, и опять же из-за отсутствия достаточного опыта.

Теперь Мансур голову сломал, что он предъявит Центру и как объяснит свою задержку в Стамбуле. И все-таки сообщить было необходимо. Уже вечером, помотавшись по городу и проверившись, он оставил послание в Центр, подробное, детальное обо всех своих стамбульских перипетиях.

Полый камень на набережной за городом – удобный тайник. Сидишь с удочкой – впереди Босфор, позади каменная подпорная стенка и дома вдалеке. Убедился, что по проливу не идут суда или прогулочные яхты, и успел заложить шифрованное послание.

Все неплохо: и местоположение, и само устройство тайника, совершенно незаметного и даже покрытого мхом. Но зима, ветер, ледяные брызги, летящие от волн, бьющих, как хлыстом, по парапету, и то и дело принимавшийся снег, готовый вот-вот повалить хлопьями, несколько портили настроение.

Мансур стучал зубами так, что скулы сводило, не спасал даже старый свитер Бахрама, взятый напрокат и вонявший, как старая пепельница. Дрожь Мансура пробирала еще и при мысли, какой ответ даст ему Центр. Пора собирать вещички и малой скоростью двигать обратно в Москву?

«Вот отец обрадуется, особенно если узнает, что в моей неудаче замешана женщина», – размышлял он, складывая удочку и пряча ее в чехол. К своему удивлению, обнаружил ее за старым шкафом в бывшей своей комнате. С ней мальчишкой бегал когда-то на мост Галата и азартно ловил рыбу, не обращая внимания на снующие за спиной машины и толпы разноязыких туристов.

Ответ пришел, на удивление, быстро и поначалу показался тривиальным, а затем довольно-таки пространным. Только при внимательном неоднократном прочтении Мансур начал понимать, что таилось между строк. Первая фраза «Мы недовольны вашей самодеятельностью» была ожидаемой, но далее следовало: «Вам надлежит немедленно следовать по заданному маршруту и приложить все усилия, чтобы добиться определенной в вашем послании цели. Войти в контакт и в доверие к означенным лицам. По поводу К. не предпринимать никаких шагов, этим займутся другие».

Центр, очевидно, имел в виду не только вербовку Кинне, а необходимость вывести ее из-под удара любыми способами, чтобы Секо не навредил Мансуру и не увязал с его персоной неприятности, происходящие с сестрой. Таким образом, Центру придется подчищать за ним, хотя он ни сном ни духом по поводу слежки и того, с чем вообще связано это наблюдение.

Январь 2022 года, Ирак, г. Эрбиль – горы Кандиль

В облаке пыли автобус вез Мансура уже по территории Ирака. Граница пройдена. Он устроился на заднем сиденье среди вещей попутчиков, не уместившихся в багажном отделении, загроможденный мешками, чемоданами и баулами, сшитыми из старых ковров, от которых несло псиной.

Мансур хорошо знал эту атмосферу, обычаи, язык и не испытывал ни малейшего дискомфорта или волнения. Он по достоинству оценил замысел генерала Александрова, погрузившего его в эту обстановку. Мансур жил здесь и сейчас, не чувствуя себя разведчиком. Его настоящая, а не легендированная жизнь могла сложиться точно так же. Оставшись без родителей, он вряд ли смог бы учиться дальше, и тем паче с его родословной. Подался бы в РПК. Не исключено, что остался бы при Бахраме, но в Стамбуле для подполья боевого крыла становилось все более опасно. Тиски из сил полиции и контрразведки сжимались все сильнее.

В Эрбиле Мансура встретил проводник. Конечно, ему предстояло не через топи и леса пробираться, однако попасть на базу РПК без сопровождающего новичку просто нереально. В первую очередь, из-за недоверия, хотя часть проверок проводится обычно еще задолго до прибытия нового бойца на базу РПК в горы Кандиль. Благодаря рекомендации Бахрама в случае с Мансуром проверку отложили до того, когда он окажется в Ираке. А во вторую очередь, необходимо знание паролей, обновляющихся регулярно, а то и несколько раз на дню.

Проводник оказался высоким, сутулым парнем с продолговатым смуглым лицом и усами, редкими, какие бывают у подростков. При этом молодо он не выглядел. А шрам на шее, багровый и уродливый, говорил о том, что он не просто порученец и проводник, а сам воевал и молодость его прошла бурно.

Он встретил Мансура на автовокзале, посадил его в коричневый местами ржавый джип, пропахший табаком и консервами. Мансур сразу подумал об отце. Тот даже в Москве в джипе таскал с собой и питьевую воду, и консервы – все самое необходимое, как если бы ему пришлось вдруг выживать в пустыне, воевать одному против всех, и тогда машина стала бы его единственным пристанищем, домом и столовой.

Мобильный телефон проводник попросил отдать ему еще в городе, разобрал его цепкими смуглыми пальцами и сунул в экранирующую сумку.

Пока не стемнело, за окном промелькнули окраины Эрбиля, несколько деревень, а затем уже ехали по серпантину в горы. Мансур увидел курдский флаг на холме. В полутьме полотнище показалось черным. И это видение было тревожным. Он разглядел и силуэты домиков ферм.

Затем ехали в темноте, в горах, с выключенными фарами. Посты проезжали, но Мансур некоторые из них даже не заметил, настолько они были хорошо замаскированы. Хотя первый кордон из трех бойцов с автоматами стоял прямо на дороге. Заглянули в машину, пахнув табаком и мятной жвачкой, кивнули водителю, услышав от него пароль. Затем позволили ехать дальше.

Опустив оконное стекло, Мансур вдыхал сырой горный воздух, куртка, которую пришлось застегнуть доверху, не спасала, холод пробирал до костей. Пахло мокрыми камнями, туманом и близким снегом. Он знал этот запах, и в Москве всегда ощущал, когда начнется снегопад, – предчувствие метели пробиралось в город задолго до снежного заряда пронзительным холодом, сушило губы и морозило уши.

– Закрой окно, – бросил через плечо проводник, всю дорогу куривший «Шумер» из черной пачки с арфой на этикетке. Угостил и Мансура, но тот привык к более крепкому табаку и не впечатлился.

Он послушался, и, когда закрыл окно, стало слышнее шипение рации, лежащей около рычага ручного тормоза. Мансур поерзал на сиденье, вдруг ощутив весь масштаб своего положения. Вот только теперь ощутив…

Когда нет никакой связи с «большой землей», нет ни одного знакомого рядом, а есть только подозрение во взгляде проводника, и такими же колючими взглядами его наверняка встретят сотрудники курдской службы безопасности. Как он пройдет их проверку: расспросы, полиграф? Хотя и то и другое Мансур неоднократно испытал на себе и во время репетиций предстоящих проверок, и по-настоящему. Его проверяли так же, как и любого другого сотрудника Управления нелегальной разведки СВР, несмотря на довольно юный возраст, с которого его начали готовить к работе. Никто из руководства Мансура не испытывал иллюзий по поводу его молодости. Воюют курды с четырнадцати лет, а то и младше, взрослеют слишком рано… Недооценивать не стоит.

У Мансура душа ухнула в пустоту, образовавшуюся от внезапного страха. Но тут же он осознал еще и то, что слишком стал похож на отца. Тот отличается удивительным хладнокровием. Только курит и прячется за дымовой завесой, что бы ни случилось, а по его худощавому смуглому лицу никогда не поймешь, о чем он думает. Вспомнив это выражение отцовского лица, Мансур успокоился, словно надел на себя маску Горюнова. Даже удалось задремать.

Вскоре машину поменяли, он пересел в другой джип, и они проехали несколько километров в обратном направлении с другим водителем. Мансур даже было подумал, что сегодня его заезд на одну из баз РПК не состоится, однако джип, свернув на другую дорогу, неприметную на первый взгляд, поехал снова в горы. Путали следы. Долго катались. Мансур снова задремал и увидел вдруг поле с пижмой, цикорием, васильками, сухое, степное, такое поле может быть только в Подмосковье. Саша называла ему эти травы, ведь она биолог по профессии…

– Вылезай! – кто-то хлопнул ладонью по крыше машины прямо над головой Мансура.

Он вздрогнул, проснувшись. Стояли на обочине в темноте. Едва Мансур вышел из джипа, машина уехала.

– Дальше пешком, – распорядился кто-то из темноты. Вспыхнул огонек сигареты, на мгновение осветив смуглое лицо и край черно-белой гутры.

– Что там за свет? – спросил Мансур, когда, запинаясь о камни, он брел по тропинке за своим провожатым. – Вроде как деревня.

– Тут небольшие фермы, – отозвался курд. – Среди них замаскирована и наша база. Одна из, – уточнил он.

Вскоре они пришли. Мансур почувствовал, что перед ним распахнулось что-то похожее на полог, дунул ветерок и запахло едой. Его подтолкнули в спину в подобие тамбура. Брезент за спиной опустился, и только тогда он увидел свет, очутившись в палатке. На полу спали человек десять курдов, в углу стояли автоматы в пирамиде, на столе бубнил на курманджи старый телевизор.

– Наружу не выходи, – распорядился проводник, – турки бомбят по ночам, беспилотники летают, попадешь в кадр, мало не покажется. Это будет последняя съемка в твоей жизни. Возьми там в углу одеяло и ложись. Выспись. Завтра утром за тобой придут.

Но пришли ночью. Тихо растолкали, чтобы не будить остальных. Пока Мансур, сидя на полу на своем матрасе, натягивал кроссовки, сказали:

– Надо поговорить.

Явно хотели напугать, чтобы стал откровеннее. Но и к такой линии поведения службы безопасности курдов Мансура готовили. И Авдалян, который проходил через эти жернова, и отец. Горюнова – старшего мурыжили в меньшей степени, чем Авдаляна, но тоже обрабатывали. Отец, как понял по некоторым намекам Мансур, заходил к курдам РПК с такими рекомендациями и заданием, что довольно быстро вышел на самого Карайылана.

Мансура ждала другая судьба.

– Я вам уже в сотый раз говорю. Я жил в горах, у брата Бахрама, такого же сморщенного, как и сам Бахрам, – повторял Мансур. Он сидел на стуле у окна, заколоченного изнутри фанерой, а снаружи еще к тому же наверняка заложенного мешками с песком. Фанера для эстетики. На ней оставались старые рекламные объявления. Фанерку, выражаясь культурно, использовали вторично, а проще говоря, сорвали с какого-нибудь рекламного щита, стоящего вдоль дороги. Подобрали, что плохо лежит. – Старик меня таскал в мечеть по пять раз на дню, курил медуах и вел пространные разговоры о том, как жили раньше. Мне что, назвать всех баранов деревни поименно и мальчишек заодно?

– Мы подозреваем, что ты не Мансур.

– Вот тебе и раз! – он уже разозлился по-настоящему. – Может, откопаем мою мать и сделаем тест ДНК? Я покажу, где могила. Знают о ее местоположении немногие.

– Все, кто тебя знал, или погибли, или пропали в неизвестном направлении. Ты внешне изменился. Те фотографии, что мы нашли… – допрашивающий Мансура, крепкий, даже слегка полноватый курд с мешками под глазами поставил ногу в берце на стул, облокотился о колено и смотрел на Мансура, как бы сказал Горюнов, как солдат на вошь. – Их сложно сопоставить с твоей физиономией.

– Я не пойму, если бы я… если бы Мансур был какой-то важной персоной, тогда понятен смысл выдавать себя за него. Я хочу воевать рядовым бойцом за Курдистан, за курдов, за мать, которую убили и сбросили в Босфор на съедение рыбам. За Аббаса, убитого при странных обстоятельствах в Сирии, за Бахрама, который уже слишком стар. Не хотите меня брать, отправьте обратно в Эрбиль! И идите вы… – Мансур добавил по-турецки одно из любимых выражений отца, о которых Саша не догадывалась, потому что, когда Мансур с ним ругался, делали они это исключительно по-турецки.

Курд из службы безопасности турецкий знал. Побагровел, но сдержался и не ответил. Только покачал головой.

Не зря отец советовал не оставлять имя Мансур Булут, не строить на этом легенду – или заподозрят бог знает в чем или не поверят. Второе казалось невероятным, но на деле воплотилось в жизнь. Мансур уже сомневался во всей затее.

Январь 2022 года, Турция, г. Стамбул

Слежка за Кинне прекратилась так же внезапно, как и началась. Но осталось чувство, что вот-вот что-нибудь произойдет, непременно в ближайшее время. Она не замечала больше наблюдателей, но при этом ощущение, что за ней приглядывают, не пропало. А через несколько дней после отъезда Мансура нашла в почтовом ящике на лестнице около фикуса записку от Бахрама, написанную корявым почерком старика: «Не волнуйся, живи как прежде. Все уладилось».

Что уладилось, как жить «как прежде», если уже давно так жить стало невмоготу?..

Когда появились эти двое – муж и жена, Кинне сразу смекнула, что они не на прием. Однако те исправно изображали пациентов. Женщина пожаловалась на бесплодие, а муж неуверенно кивал и краснел вполне натурально. Кинне поняла, что они не турки, вроде бы сербы, если судить по фамилии – Батрович.

Вечером того же дня, когда состоялся прием Батровичей в клинике, события стали развиваться не по плану Кинне. Она собиралась, укутавшись в плед, вечером попить кофе, сидя дома на балкончике, и полакомиться купленным на Капалы Чаршы пешмание. Кофе она пила на ночь – от усталости бессонницей не страдала.

Только она уложила на банкетку ноги, гудевшие от долгого рабочего дня, и отпила крепкого кофе, как услышала звонок в дверь.

Муж сегодняшней пациентки Батрович, взволнованный, стоял на пороге. Редкие жиденькие волосы, рыжеватые, а может, подкрашенные, шевелил сквозняк, гулявший на лестничной клетке. Кинне придерживала ногой в шлепанце тяжелую деревянную дверь, которая норовила захлопнуться. Из квартиры вытягивало прощально запах кофе, который непременно остынет, когда она вернется домой. А то, что придется уезжать, стало понятно уже по панике, плясавшей в глазах Батровича.

– Доктор, прошу вас, не откажите! У моей жены высокая температура. И сильная боль в животе. Вызвать «скорую помощь» – вы же понимаете, непонятно, какой врач приедет, а вы ее лечащий врач. Не так ли?

– Вообще-то, я не езжу на дом, – попыталась отказаться Кинне.

– Я вам заплачу, – приложил руки к груди Батрович. – Умоляю вас! Ночь впереди. Вдруг станет хуже…

Кинне кивнула и пошла собираться. Бесплатно она не собиралась ехать куда-то вечером. Сдерет с Батровича двойную плату.

Внизу у подъезда соседнего дома ждала машина. Как решила Кинне – арендованная. Вряд ли у иностранцев здесь своя машина, к тому же номера стамбульские. Уже когда села на заднее сиденье, подумала, утешая себя, что это все же не слишком авантюрное решение – поехать с почти незнакомым человеком.

В конце концов, если бы это были злоумышленники, то зачем такая сложная схема, чтобы заманить ее в ловушку. Напали бы около дома и сунули в машину. Это умозаключение Кинне успокоило. Она стала смотреть в окно. Разговор с Батровичем не клеился. Он взволнованно сопел, подавшись к рулю и всматриваясь в дорогу, будто сел за руль только вчера или плохо ориентируется в Стамбуле.

Оторвавшись от созерцания слезливой улицы зимнего вечернего Стамбула, она поймала на себе взгляд Батровича через зеркало заднего вида. Умный взгляд, совершенно не растерянный. Но мужчина мгновенно отвернулся, и Кинне решила, что так сосредоточенно Батрович смотрел не на нее, а на машины сзади, собираясь перестраиваться из ряда в ряд.

Подъехали к трехэтажному дому в районе Эйюп, где, по большей части, живут ортодоксальные мусульмане. Фанатики. По вечерам сюда и вовсе лучше не соваться. Здесь хватает и негров, и цыган. Кинне стало не по себе. Зачем богатые люди, обращающиеся за медицинской помощью в клинику Анадолу, стали бы селиться в таком районе? Туристов тут, мягко говоря, не любят. Предположить, что у Батровичей в Эйюпе знакомые или родственники… Кинне нервно расстегнула сумку, лежащую у нее на коленях, и даже взяла в руку телефон, но Батрович, словно услышав ее мысли, сказал бодро:

– Госпожа Кара, мы уже подъезжаем. В этом районе живет наш земляк. Он нас и пригласил к себе. Конечно, у нас есть средства на хороший отель, но серб серба не обидит. Милован очень соскучился по родине, по родному языку… Это, кстати, его машина, – Батрович похлопал по рулю. – Район, в общем-то, неспокойный, но что я вам рассказываю, вы же местная.

Звучало правдоподобно. И старый дом показался аккуратным и довольно опрятным внутри. На ступенях лестницы стояли горшки с растениями, около высокой деревянной блекло-красной двери на втором этаже лежал чистый желтый коврик. Когда Батрович отпер замок своим ключом, Кинне увидела в длинном узком коридоре, освещенном тремя бра, висящим по стенам, обувь, в том числе и детскую, сложенную прогулочную коляску. Пахло кофе и духами.

– Проходите прямо и направо, – сказал Батрович.

Она не увидела спальню, как ожидала, с госпожой Батрович на одре. Это была большая гостиная с тремя окнами, зашторенными шелковыми портьерами. Два бежевых дивана, один напротив другого, имитация камина, обеденный стол вдоль череды окон, черный, на крепких квадратных ножках. Несколько эстампов на салатового цвета стенах. Но… пустовато для семейной пары. Не хватало личных памятных вещей.

На диване сидел мужчина. Он встал при виде Кинне и кивнул вежливо, но, как ей показалось, деловито. Он не походил на турка. «Наверное, хозяин дома», – подумала Кинне, ее сознание еще пыталось найти успокаивающие доводы.

– А где ваша жена? – Она обернулась, но Батровича за ее спиной не оказалось, он испарился.

– Присядем, – предложил незнакомец доброжелательно. – Вы не пугайтесь. Несколько минут с вами поговорим, и вас отвезут домой. Просто у вас дома или на работе такие разговоры могут быть для вас опасны.

«Может, они от Секо?» – мелькнула еще одна наивная догадка, но она тут же поняла, что надежды напрасны.

– Я не от вашего брата и не из MIT. Вы женщина умная и образованная, мне посоветовал человек, успевший вас немного узнать, что с вами не стоит ходить вокруг да около.

– Кто вы?

– Позвольте я продолжу, и тогда вам все станет ясно.

– Я сейчас же ухожу! – она так и не села, сделала шаг к двери, но ее не стали задерживать. Мужчина молчал. Кинне обернулась, почувствовав угрозу в этом молчании.

– Вы можете идти, но в ваших интересах остаться. Вы хотя бы чуть должны быть благодарны нам за то, что вас перестало преследовать наружное наблюдение турецкой контрразведки. Для этого нам пришлось здорово поднапрячься. Впрочем, мы можем отыграть все назад. Но это не угроза. Вовсе не на угрозах и шантаже нам хотелось бы строить с вами дальнейшие отношения.

От испуга Кинне никак не могла разглядеть лицо собеседника, оно словно бы распадалось на составляющие, которые она воспринимала по отдельности. Серые глаза, понимающие и даже чуть снисходительные, черная короткая щетина на квадратном подбородке, легкая седина, хотя он явно не стар. Невысокий. Небольшая родинка на крепкой шее, переходящей в покатые плечи тренированного человека. Он походил на дзюдоиста. Кинне когда-то в Сорбонне делала исследование, какие группы мышц развиваются больше при занятиях определенным видом спорта. Этот точно дзюдоист.

– Все же присядьте, – тихим голосом попросил он. – Разговор не займет много времени.

Кинне села на краешек стула боком к столу, словно готовилась убежать в любой момент.

– Хорошо, давайте тут. – Он тоже подошел к столу и сел напротив. Положил руки на столешницу, почти квадратные ладони с короткими смуглыми пальцами. – Госпожа Кара, сразу оговорюсь, не в ваших интересах кому-либо раскрывать детали нашей сегодняшней встречи и содержание разговора. Нас завтра в этой квартире не будет. А если вы заявите о нас и нашем предложении, то сами окажетесь в положении подозреваемой, особенно с учетом вашей биографии и происхождения. Мы хотели предложить вам сотрудничество. Ваша работа подразумевает встречи с иностранцами, которые работают в консульствах разных стран, находящихся в Стамбуле. И не только. Специально к вам приезжают из Анкары. Ведь вы общаетесь с англичанами, американцами…

– Допустим, – согласилась она, испытывая странное ощущение, будто сердце замедлилось, бьется через раз, и дыхание стало более редким, все замерло внутри. – Что конкретно вы мне предлагаете?

– Это рискованно, не скрою. Но судя по тому, как нам вас охарактеризовали, вам наскучила пресная жизнь. Речь идет о работе на разведку. На русскую разведку.

– Что я могу вам дать? Рассказать химическую формулу крови жены консула или раскрыть еще какую-то врачебную тайну? – Она улыбнулась, с ужасом понимая, что эта встреча может быть следствием недавней слежки. Это все та же турецкая контрразведка! Ее пытаются спровоцировать, чтобы получить повод для ареста. Только они могли сделать так, чтобы наружка от нее отстала. Какая еще русская разведка? – Об этом не может идти и речи.

Она встала, демонстрируя, что разговор окончен. Мужчина сидел.

– Что вас пугает? Думаете, мы турецкие контрразведчики? – Он посмотрел ей в глаза. – Вы считаете, что это провокация, чтобы вас арестовать? А разве когда-нибудь контрразведке требовался повод, чтобы произвести арест? Схватили бы и разбирались с вами уже в камере. Вы бы стали там очень откровенной. Достаточно того, что ваш брат Секо подручный Карайылана, а вы это скрываете и живете под другой фамилией.

– Вы читаете мысли? – Кинне села. Как бы ни сложилась ситуация в дальнейшем, у этих людей, кем бы они ни были, слишком много сведений о ней. В самом деле, повод для ареста уже искать не стоит.

– Я вижу ваши сомнения, понимаю ход мыслей человека, оказавшегося в вашем положении. Еще раз повторю, мы не хотим причинить вам вред. Напротив, готовы защищать вас по мере возможности. На днях мы вышли на одного человека в руководстве вашей клиники, вернее, из совета директоров, который смог потребовать от турок оставить вас в покое. Он объяснил, что вы заметили слежку, напуганы и хотите уехать из страны, а он не намерен терять такого специалиста, который удовлетворяет самых требовательных клиенток из-за границы, жаждущих получить ребенка, в том числе дамочек из дипкорпуса разных стран, в особенности представительниц США и Великобритании. В разговоре с одним из сотрудников спецслужб он упомянул, что вы никак не связаны с курдами. Человек этот имеет вес в обществе. Его послушали.

– Допустим. Я вам благодарна. Вы хотите сказать, что в случае моего отказа все можно повернуть вспять? У меня есть выбор?

– Есть. Дать подписку и уйти. Никто вас не побеспокоит больше, если вы не пожелаете. Подписка нам нужна, чтобы обезопасить себя, чтобы вы не заявили. Она сдержит ваши порывы. Всего лишь. А что касается «повернуть вспять», – он задумался. – Мы не американцы и не англичане, которые любят такие трюки проворачивать.

– Вы всерьез считаете, что я с моим «анамнезом» могу куда-то сунуться и на кого-нибудь заявить? Меня же первую и прихватят.

– И все-таки я попрошу сделать нам одолжение. – Он протянул ей через стол сложенный листок бумаги. – Пожалуйста.

– В начале разговора вы утверждали, что мы только поговорим и я смогу уйти спокойно, – напомнила она, повертев в пальцах листок, не торопясь его разворачивать. – Без этого всего. А сейчас ваша просьба звучит как угроза. Если не… то…

– Напрасно вы так решили. Можете уйти, – неохотно признал он. – Это лишь просьба.

Она развернула листок, тот был чист. Кинне подняла глаза на собеседника.

– Я продиктую, – отреагировал он. – Это должно быть написано вашей рукой. «Я, Кинне Кара, 1993 года рождения, урожденная Тэли Четин» и так далее. Ведь курдов многие годы заставляли брать турецкие фамилии.

Кинне посмотрела на него обреченно. Они в самом деле всё про нее знают. Как это обернется для нее, если она не согласится? Сейчас он утверждает, что никаких последствий отказа не будет, потому что ему необходимо ее заполучить. Пока что он избрал тактику уговоров. Изображает, что понимает все ее проблемы и сочувствует.

Она написала все как он велел, поставила подпись и замерла в ожидании.

– Понимаю, вас интересует наше дальнейшее сотрудничество. От вас пока не требуется ничего сверхординарного. Никакого риска. Он противопоказан в нашем деле. Вы продолжаете жить как жили. Но… Если подворачивается возможность более плотно познакомиться и подружиться с иностранцами из дипкорпуса, находящимися в генконсульствах в Стамбуле или в посольствах в Анкаре, следует это сделать. Ненавязчиво, аккуратно. Все, что удастся узнать, сообщите мне. Информация будет щедро оплачиваться. Как удобнее передавать вам деньги, мы обсудим позднее, однако, как я полагаю, наличными в вашем случае безопаснее. Но информацию, прежде чем платить, сперва проверят. Уж не обессудьте.

– Как я вас найду? – Кинне адрес этой явочной квартиры не запомнила, только район.

– Пока что я буду сам на вас выходить. Условимся так: когда вы найдете в вашем почтовом ящике вот такую почтовую открытку, – он показал ей картонку с видом на Голубую мечеть, – вы в этот же день вечером в двадцать часов прогуляетесь по мосту Галата по направлению к старому городу. Если за вами не будет хвоста, я подойду и скажу, где состоится встреча тем же вечером. Не хочется подвергать вас опасности лишний раз.

«Опасности», – мысленно повторила Кинне, подобрав ноги и пытаясь понять, сможет ли она сейчас встать и идти, чтобы мужчина, сидящий напротив, на заметил, как дрожат у нее колени.

Ее разозлила такая быстрая адреналиновая реакция организма. Она всегда считала себя более крепкой. Вдруг вспомнила, что совсем недавно говорила о том, как жаждет разбавить свою пресную жизнь. Рассказала Мансуру, и вот сразу такое предложение… «Совпадение», – попыталась она отмахнуться от догадки, но та засела занозой. Причем не такой, как обычная щепка, а скорее, как шип розы. Он сперва едва заметно уколет и затем какое-то время не беспокоит. До тех пор пока однажды ночью не проснешься от пульсирующей боли начавшей нарывать раны.

– Формулировка «лишний раз» обнадеживает.

– Если у вас будет срочная, на ваш взгляд, информация, мы дополнительно обсудим способ связи, но пока это несколько преждевременно. У вас есть какие-то вопросы? – Он взглянул на часы. – Батрович отвезет вас домой.

– Могу доехать на такси. – У Кинне вертелся на языке единственный вопрос: «Не шутка ли весь разговор?» Сейчас этот мрачный тип засмеется и подтвердит, что все это розыгрыш.

– Это нецелесообразно, – возразил он.

– А как мне вас называть?

– Диян. Да вот еще, – он потер лоб. – С кем-нибудь из иностранных пациентов вы, может, более близки?

– Ну близостью это не назовешь, впрочем, да, приятельские отношения возникли с семьей американцев. Пару раз они приглашали меня к себе домой. Я веду беременность жены сотрудника их Генконсульства. Джеймс и Мэри Торнтоны.

– О чем шел разговор во время таких встреч? – требовательно спросил он.

Тон разозлил Кинне, но она удержала себя от дерзкого ответа. Задумалась.

– Ни о чем. Что во время таких встреч обсуждают? Погоду, национальные блюда, традиции. Говорили о достопримечательностях Стамбула. – Она вдруг вспомнила, что совсем недавно уже рассказывала кому-то о встречах с Торнтонами. И этот кто-то был Мансур. Кинне поведала Дияну и про аргентинца, о котором упоминалось в разговоре с американцами, и о холодном климате столицы, в которой ему приходится существовать.

– Вы можете пересказать ту беседу дословно?

…По дороге домой Кинне не разговаривала с Батровичем. Преследовало ощущение, что ее ограбили, раздели и в таком неприглядном виде оставили посреди улицы на потеху зевакам. Они знают о ней все – и адрес, и место работы, и настоящую фамилию.

«Уехать, – подумала она, – вернуться в Европу. Хоть в Париж, хоть в Италию», – Кинне успела немного изучить итальянский, с ней на курсе училось много итальянцев из Неаполя, и они хорошо общались. Остались надежные знакомства.

Она покосилась на спину Батровича и запоздало поняла, что детская коляска и обувь в коридоре квартиры – это декорации к спектаклю по усыплению ее бдительности. Им удалось все провернуть довольно успешно. Где гарантия, что ее не достанут в Европе, если она туда убежит? Или их волнует только здешняя ее работа и близость к американцам и другим иностранцам?

Кинне зашла в подъезд своего дома, оглядываясь, взбежала по лестнице, едва не сбив по дороге горшки с цветами, стоящие на ступенях, лихорадочно заперла дверь на два замка и длинный засов, которым никогда не пользовалась. Но защищенней себя от этого не почувствовала. Временное убежище.

Следующая мысль была обратиться к курдам, уйти на нелегальное положение, бежать из страны, сменить очередной раз имя и даже внешность. Кинне выглянула в окно, машина Батровича исчезла в ночи. Пошел дождь, который к утру наверняка перейдет в мокрый снег. А уже часам к девяти он растает, словно упал на мощенные камнем дороги и тротуары Стамбула с огромной высоты и с большой скоростью, разбился и остались только темные влажные пятна.

«Меня тоже кинули с высоты, разбилась в лепешку, – подумала Кинне, знобливо поводя плечами и плотно зашторивая окна. Ей казалось, что теперь за ней постоянно наблюдают через любую щель и в замочную скважину. – А может, еще ничего. Бывает, что и утром снег уцелеет где-нибудь в тени, в подворотне, под старинной аркой… Всегда успею задействовать план побега с помощью РПК. Секо меня не оставит. Правда, если узнает, во что я ввязалась, и если успеет эвакуировать, то наверняка изобьет. Он суров – Секо».

Она готова была сама себя избить, если бы помогло. Но своей вины Кинне не чувствовала и, как ни анализировала, не смогла ее отыскать. Не сделала она ничего такого, что могло бы вызвать интерес к ней спецслужб, тем более российских.

«Российских, – повторила Кинне про себя, словно пробуя это слово на вкус и прикидывая, с какими странами она никогда не согласилась бы работать. – Турки на первом месте, – сразу же решила она и улыбнулась невесело. Работает-то она в Турции и в конечном счете на турок. Выбор страны для работы оказался, как ни странно, для нее очевиден. Турецкий – родной язык. Тут она знает все правила жизни и быт, а в Европе кому нужна курдянка, пусть и с турецким паспортом, там своих врачей хватает, в том числе и эмигрантов. Найти работу очень сложно. – США, Великобритания… – продолжила она список нежелательных “хозяев”. – Франция». С двуличными переменчивыми французами она тоже дел иметь не хотела.

О русских знала меньше всего, кроме того что курдам они помогали еще со времен Советского Союза. Об этом ей рассказывал Секо, когда приезжал к ней во Францию, когда она училась еще на первом курсе.

Кинне была счастлива водить его по Парижу, по Латинскому кварталу, где располагались корпуса Сорбонны. Секо не знает французский, и там, во Франции, он впервые показался ей беспомощным, несмотря на огромный рост и грозный вид. Без оружия, обычно находившегося в поясной кобуре, он испытывал неуверенность. Его рука то и дело тянулась к поясу, Секо хотел положить здоровенную ладонь на рукоять «Беретты», которую предпочитал любому другому оружию. Ей нравился брат таким растерянным, она наконец чувствовала свое моральное превосходство. И даже попыталась накормить его лягушками, но он раскусил подвох и разозлился:

– Тебе и не снилось, что мне приходилось есть в горах или во время длительных выходов с базы, когда мы спасали езидов от даишевцев. Лучше и не знать. Но лягушек лопай сама. Ты тут у нас в парижанки заделалась!

Воспоминание о брате вызвало досаду. Он никогда не верил в то, что она самодостаточный человек и способна делать нечто стоящее, гораздо более стоящее, чем просто быть его младшей сестрой или доктором.

Как человек деятельный и целеустремленный уже на следующий день Кинне вызвала американку на прием. По плану Мэри надо было делать контрольное УЗИ только через две недели. Но Кинне сказала ей, что есть возможность сделать исследование пораньше.

В кабинете с жалюзи на обоих окнах в голубоватом свете люминесцентной лампы Кинне задумчиво посмотрела на сухощавую Мэри. У американки поблескивали очки в тонкой оправе, а лицо выглядело привычно доброжелательным и немного располневшим от гормональной терапии.

– Кинне, дорогая, мы собираемся съездить во Францию на недельку, там и небо другое, даже в это время года. Стамбул со своими туманами и зимними дождями уже, мягко говоря, поднадоел.

– Тебе бы сейчас ни к чему авиаперелет, Мэри. Лучше уж спокойные монотонные дожди. Для будущего ребенка лучше. У вас дома всегда весело, интересная компания, некогда грустить… Не то что у меня: работа – дом и наоборот. В промежутках походы в супермаркет.

– Приезжай в субботу вечером к семи. Будет очередная интересная компания.

Когда Мэри вышла из кабинета, Кинне охватило вдруг такое волнение и даже торжество, словно только что еще раз окончила Сорбонну. Она вдруг поняла, что ей интересно, ей страшно и интересно. Появился какой-то смысл в тусклой действительности. В самом деле – дом и работа, а тут щекочущие нервы тайны и острота ощущений.

Кинне включила все свое обаяние и в последующие две недели трижды посетила квартиру Торнтонов с окнами на Босфор. В один из таких визитов, когда хозяин на большой террасе пентхауса приготовил барбекю, к ним вдруг нагрянули еще гости.

Над дверью, ведущей на открытую террасу, загорелась красная лампочка, указывающая на то, что у входа в квартиру стоят визитеры и они настойчиво жмут кнопку звонка.

Компания, кутавшаяся в пледы, сидевшая под легким навесом на плетеных креслах – три женщины и двое мужчин – курили, выпивали, грелись около газовой лампы, установленной рядом с навесом, в ожидании еды, которую готовил сам хозяин. Пахло жареным мясом, негромко играла бразильская музыка, она доносилась из комнаты, примыкающей к террасе. Свинцовое небо еще не пролилось дождем, но висело над городом, отражаясь в Босфоре осколками на его неспокойной зыбкой поверхности.

Через пять минут Мэри привела на террасу еще двоих. Кинне взглянула на них с любопытством – видела их впервые, и возникло ощущение, что это коллеги Джеймса, попавшие к застолью случайно. Им явно хотелось что-то обсудить с хозяином, они переглядывались, перемигивались, перебрасывались вроде бы ничего не значащими фразами. Но Кинне была настороже.

Она снова услышала об аргентинце, который «действует весьма осторожно и успешно». Далее они заговорили по-испански, и Торнтон бойко отвечал. Это не удивило Кинне. Со слов Мэри она знала, что Джеймс довольно долго работал в Латинской Америке. В их стамбульской квартире в память о тех командировках находились резные фигурки и каранка – отпугивающая злых духов деревянная скульптура со страшной головой крокодила, ярко раскрашенная, способная напугать не только злых духов, но и кого угодно.

Кинне расслышала лишь несколько раз произнесенное слово «химик», остальное не поняла. Она стажировалась в Италии недолго, но это слово такое же в итальянском, как и в испанском. На террасе поднялся ветер, раздувая угли и дым с горчинкой. Кинне заволновалась, не оттого что не знала испанский, а потому что ветер мог испортить диктофонную запись, которую она вела по собственной инициативе, не полагаясь на память.

На третий день после этой вечеринки у Торнтонов Кинне обнаружила в своем почтовом ящике знакомую открытку и уже вечером прогулялась по мосту Галата с нетерпением и волнением.

Ее тронул за руку рыбак, мимо которого она проходила. Кинне вздрогнула, но остановилась рядом. Как бы невзначай облокотилась о перила моста, словно любовалась на бухту Золотой Рог, на золотое свечение закатного солнца, коснувшееся свинцовой воды. Золото плескалось в воде с ртутной рябью по золотистой поверхности.

За краем брезентового капюшона куртки Кинне увидела лицо Дияна.

– У меня есть для вас кое-что. – Она быстро сунула ему в карман флэшку с записью разговора у Торнтона.

– Никогда так больше не делайте, – сказал Диян сердито. – Нельзя выходить на встречу с материалами, если это никак не оговорено заранее.

– Мне некогда было оговаривать, – дерзко ответила Кинне. – Я думаю, это довольно срочно, нет времени ждать, когда вы назначите другую встречу. И вообще, нам надо условиться, как в таких случаях, я имею в виду срочных, мне выходить на вас. – Диян промолчал, и Кинне продолжила: – В двух словах: на флэшке беседа, состоявшаяся в доме у Торнтона между самим Джеймсом и его приятелем, которого зовут Смолл – то ли фамилия, то ли прозвище. Они про него ничего не уточняли…

– Вы сделали запись? – изумился Диян. – И так больше никогда не поступайте! Вы попадете в большие неприятности, и тогда уж мы ничем не сможем вам помочь. Лучше запоминать.

– Я бы запомнила, – усмехнулась Кинне, – но они говорили по-испански. И только позже по-английски… Я смотрю, вы недовольны всем, что я делаю.

– Напротив. Но меня напугала ваша напористость и рискованность. Так нельзя. Берегите себя. Я не стану назначать встречу на завтра, как планировал. Но больше так не делайте, никаких разговоров на мосту. Впрочем, на мосту мы встретимся еще раз, затем сменим место встречи. Обговорим это позднее. До свидания.

Кинне отошла в сторону, испытывая легкое разочарование. За ее старания ее еще и отчитали. Однако желание действовать Диян у нее не отбил. Напротив, когда-нибудь захотелось услышать от него слова одобрения.

Она почувствовала запах жареной рыбы, поднимавшийся с нижнего яруса из череды ресторанов, и это вызвало у Кинне сильнейший аппетит. Она торопливо спустилась вниз и в первом же ресторанчике купила себе сэндвич с рыбой. Сама удивилась, с какой жадностью съела его, глядя через окно ресторана на снующих туристов и залив, меркнущий, теряющий отблески уже укатившегося солнца, но почти сразу по воде побежали дорожки огней от фонарей, гирлянд, висящих вдоль моста. Кинне испытывала подъем от всего происходящего с ней. Жизнь, как тихие воды вечернего залива, расцветилась огоньками, разноцветными, манящими, только бы они не оказались огнями святого Эльма, ведущими на топкое болото.

Февраль 2022 года, Ирак, горы Кандиль

Мансур обрел сырой матрас и каменную слежавшуюся подушку. Больше курдам-бойцам ничего не полагалось. Автомат, матрас, пара шаровар или камуфляж. Мансур привез свой камуфляж, уже слегка поношенный во время полевых выходов – курса на выживание.

Главное для курдов это подготовка к революции. Она затянулась на долгие годы, но они все еще верят, что когда-нибудь удастся построить социализм в Курдистане, которого так и не отвоевали. Ну а пока что можно третировать турок и прятаться от бомбежек турецких самолетов, когда те прилетают в ответ на курдские акции или по своей инициативе.

Его наконец перевели на другую базу, и это могло означать, что проверки закончились, начались будни, монотонные в своем однообразии.

Новым домом Мансура стало одно из бетонных сооружений под деревьями с сырыми стенами, снизу покрытыми зеленой плесенью, окруженное густой травой. Она в горах росла особенно сочная, скрывавшая в себе змей и варанов. Перед казармами ее выкашивали или вытаптывали.

Спать на полу в сырости, рядом с другими бойцов не было пределом мечтаний… Мансур и в детстве-то среди курдов не жил так примитивно. В Стамбуле у него с матерью имелась своя комната. А затем он там обитал и вовсе в одиночестве. Так же, как и в доме отца в Москве.

Будни разбавлялись пролетом турецких беспилотников, барражировавших в небе над горами, попадающих в нисходящие и восходящие потоки, иногда сверкавших оком камеры. Некоторые бойцы ходили между домами замаскированной под ферму базы с зонтиками защитного цвета в руках. Мансур понял, для чего этот предмет, когда пришлось прыгнуть при виде приближающегося беспилотника в колючие кусты. И все равно прятаться от беспилотников под зонтом не стал, предпочитал надеяться на слух, острый глаз и быстрые ноги.

Но быстрые ноги не позволяли ему удрать от скуки. Оптимизм, который он излучал в Москве, когда рвался в бой, стал таять еще в Стамбуле, как закатное солнце над набережной Эминёню. Активная подготовка, когда загружен почти круглые сутки с инструкторами, педагогами по языкам и спецпредметам, теперь сменилась вакуумом. Вроде бы вот она – взрослая жизнь, работа, в которую стремился окунуться с головой. Но пришло понимание, что сейчас все станет тихим и монотонным.

Он вернулся к тому, с чего начинал, к тому, от чего подспудно стремился уйти – жизнь среди своих, среди курдов, обычная, для него обычная и даже обыденная, несмотря на то, что витает над базами курдов в Кандиле флер романтики и героизма. С оружием в руках, все еще в надежде на создание своего Курдистана в Турции, ведется подготовка диверсий и терактов в пику турецким властям. А чтобы прожить – контрабанда с помощью иранских курдов, да и в Турцию переправляют дешевые товары. Существовала хитрая схема торговли сигаретами, заключающаяся в том, что при пересечении границы и переправке сигарет обратно они «волшебным» образом становились дороже на несколько турецких лир. Надо же деньги хоть как-то зарабатывать. Не браться же боевым курдам РПК за чеканку меди или резьбу по дереву, которой занимались, к примеру, курды в Эрбиле.

К его счастью, посевной сезон только начинался и не приходилось пропалывать грядки с нутом, поля с пшеницей и ячменем на горных склонах. Бойцы этим занимались в обязательном порядке. Никаких контрабандных денег не хватит, чтобы прокормить ораву молодых парней и девушек. Одними финиками сыт не будешь. Выращивали и своих баранов, и кур. Навыки сельхозработ были особенно развиты у местных курдов, примкнувших к РПК.

Еще при Саддаме очень успешно развивалось сельское хозяйство помимо развития науки, строительства заводов и фабрик, больниц и школ. Умение работать на земле, наверное, и позволило иракцам выжить после американского вторжения, гибели большинства кормильцев в семьях, голода и нищеты, нашествия ДАИШ – головорезов, многие из которых были из числа местных, отчаявшихся от горя потерь и бед, свалившихся на их головы.

Фотографию Саддама Хусейна, совершающего салят, сидящего на коленях в одной из молитвенных поз с кобурой на поясе, Мансур видел дома в Москве каждый день в коридоре. Жилище отца не изобиловало приметами его причастности к многолетней работе на Ближнем Востоке в Багдаде. У Горюнова мало что уцелело с тех времен, когда он погорел, бежал из страны в спешке с немногочисленными вещами, оставшимися от Зарифы, со своими сирийскими нардами в инкрустированной деревянной коробке и старенькими наручными часами «Ориент», купленными им давным-давно с рук на базаре в Багдаде. Он вообще не отличался привязанностью к вещам. Но портрет Саддама-сайида, как он его называл, хранил и внушал Мансуру, что Хусейн не был ягненком, а был он зубастым волком для врагов и защитником своей страны.

И все же копать грядки пришлось. Стоя с лопатой, скинув камуфлированную куртку, оставшись в футболке, Мансур отирал пот тыльной стороной пыльной ладони, глядя на перекопанную землю, сухую и каменистую. Солнце уже припекало. Мансур, щурясь и смаргивая капли пота, соскальзывающие со лба на брови и ресницы, вспомнил, как отец заставлял перекапывать грядки на подмосковной даче. Сам сидел на ступеньках крыльца с сигареткой, в накинутой на плечи рубашке, скрывавшей шрамы от осколочного и огнестрельного ранений, полученных в Сирии и в турецком Мардине в день гибели Зарифы, и командовал по-арабски: