Вы читаете книгу «Сердце жаворонка» онлайн
© Брусилов Л., 2026
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
Глава 1
Алессандро Топазо
Даже перелетные птицы отказывались улетать на юг, такой замечательный сентябрь выдался в губернском городе Татаяре в том году. Однако в полной мере насладиться последними теплыми деньками татаярскому обывателю помешали события, которые всполошили и даже в какой-то мере ужаснули всю губернию.
Впоследствии появилось очень много очевидцев, непосредственных участников, свидетелей, на глазах которых все и происходило. События те многократно пересказывались, и всякий раз с еще более красочными, ужасными и леденящими кровь подробностями. Они, как днища речных лодок ракушками и водорослями, обрастали нелепостями, слухами, враками. И в конце концов превратились в такую чудовищную и невероятную небывальщину, которую иначе как сказками назвать было нельзя, да не просто сказками, а сказками страшными. Десятки трупов, кровь текла по улицам Татаяра ливневыми потоками, пенилась, бурлила и источала запах горящей серы, указывающий, что враг где-то поблизости. Многие видели саму смерть, она стояла вон там, на Красном пригорке, на самом высоком месте Татаяра, опиралась на косу и простирала свою костлявую длань над несчастным и обреченным губернским городом. Мы же отринем все эти слухи и расскажем, как было на самом деле. А рассказать, поверьте нам, есть что. События тогда разворачивались стремительно, казалось, только вчера полусонный, печальнолицый, с летящими в воздухе паутинками Татаяр встрепенулся, стряхнул с себя дремоту, зашумел, загудел, словно встревоженный пчелиный рой. Слухи обычно ползут или плетутся, а эти по городу полетели. Веселые, щебечущие, радостные. Надо заметить, все начиналось как праздник. Скажем больше, многие пакости начинаются как праздник, а некоторые праздники заканчиваются пакостями.
Расклейщики афиш еще только разводили клейстер в своих жестяных ведерках и готовили к выезду дрожки, а жители Татаяра уже знали, что именно будет написано на афишах, которыми через несколько часов оклеят все заборы и свободные стены двое облаченных в синие перепачканные клеем блузы театральных рабочих. Эта новость, точно лихой разбойничий свист, накануне пронеслась над столицей губернии. Заполнила собой широкие центральные улицы и кривые проулки, пролетела над маковками церквей, над белокаменными палатами знати и покосившимися хижинами простого люда, застряла в кронах еще зеленых конских каштанов на Кутумовской, проникла в приоткрытые окна и двери, впуталась в безвольно висящие бечевки набатных колоколов Михайловского монастыря. И не было во всем городе человека, который бы не знал, что у них, проездом из Европы в Санкт-Петербург, остановится Алессандро Топазо. Личность известнейшая и в то же время таинственнейшая. Маг, чародей, чудотворец и прочее, и прочее, и прочее… Граф Калиостро[1], о котором в свое время было очень много написано и еще больше сказано, в сравнении с ним – просто мальчик, не самый способный помощник фокусника из бродячего шапито, говорила молва.
«Торопитесь, не скупитесь, всего лишь одно представление, которое вы запомните на всю жизнь! Вы увидите такое, что заставит вас забыть обо всем, вы будете поражены, сбиты с толку, ошеломлены! И это всего лишь за полтинник…» – кричали, вопили, сводили с ума и неистовствовали афиши.
Билеты были раскуплены с такой невероятной скоростью, которую не мог ни с чем сравнить даже старейший работник губернского драматического театра гример Нефедов. А он-то на своем веку видел многое. «Да кабы у нас, да каждое представление, да вот так, да мы бы все в парче ходили, на шелке спали, на золоте ели… Это же уму непостижимо, такие сборы… Билетер, дай ему бог здоровья, еще когда билеты распродал, а руки до сих пор трясутся. Рюмку водки выпить не может – все расплескивает. Эх, кабы у нас так кажный раз… на золоте бы ели…»
Появился Топазо в Татаяре следующим днем, что-то около полудня. На чем он приехал, никто точно сказать не мог, может быть, на поезде, а может быть, и на перекладных. Да и как сказать? В губернском городе мировую знаменитость никто и никогда в глаза не видел. Каков из себя, как выглядит, кто он – француз или немец, а может быть, и вовсе великобританец. Ведь там, в Европе, столько всяких племен да народов, начнешь считать, еще до середины пальцы закончатся. Также свою роль сыграло то обстоятельство, что российская глубинка была не избалованная приездом даже наших видных артистов, да что там видных, артистов средней руки, а тут мировая знаменитость, и где? В губернском городе! Но позволим задаться вопросом, а откуда, собственно, жители Татаяра прознали о Топазо? Ведь до приезда фокусника в губернском городе о нем никто ничего не знал, да и не слышал, и вдруг такая, прощения просим сказать, истерия. Новость эта, а вернее слух, как потом выяснилось, пошел из театра. А слух – это особая форма новостной заразы, прилипчивая, как мучной клейстер. Достаточно одному человеку заразиться – и все: полгорода кашляет, а другая половина с насморком.
Нередко можно было слышать такие разговоры: «Вы слышали, что к нам приезжает Алессандро Топазо? Тот самый!» И человеку, которому это сообщают, нет бы набраться храбрости и сказать: «Нет, не слышал», но ему стыдно, его причисляют к культурным людям, его считают интеллигентом, а он, совестно сказать, не знает, кто такой Алессандро Топазо. Поэтому-то и говорит: «Да неужели, тот самый! Но это ведь невероятно, какая удача для культурных и образованных людей!» Затем уже начинает сам рассказывать о Топазо своим знакомым, которые тоже ни слухом ни духом. И даже слегка стыдит их. «Как можно в наше время, в наш просвещенный век ничего не знать о Топазо?» И те, смущаясь, соглашаются, да, это, конечно, не дело, это мы дали маху. Открыв от удивления рот, они слушают про мировую знаменитость. Те дни, о которых мы хотим вам рассказать, показали, с какой легкостью можно заморочить не одного или двух людей, а целый губернский город.
Так вот следующим днем, как мы уже упоминали, где-то около полудни, в татаярской гостинице «Хомяк Иванович» появился гость. Об этой гостинице и ее странном названии мы еще поговорим, а сейчас вернемся к Топазо.
В полдень галунный швейцар отворил дверь перед среднего роста человеком в светлой пиджачной паре, в шляпе с алой лентой и с саквояжем в руке. Человек сунул слуге в руку пятак. Швейцар недовольным голосом проскрипел благодарность, недовольным, потому что, по неписаным законам, гостиничным привратникам полагалось давать хотя бы гривенник, а пятак – это как-то неуважительно, ведь швейцар старался, открывал дверь, улыбался, пусть и деревянной, из дуба выстроганной улыбкой.
Портье Кузьмич, причесанный и прилизанный, с лицом бритым, но бессовестным, встретил гостя оценивающим взглядом. Гость был хорошо и опрятно одет: дорогой костюм, голландского полотна рубаха, тоже недешевая, опять же шляпа с шелковой лентой, парчовый жилет, массивная золотая цепь от часов полукругом свисала на тощем животе. Саквояж из качественной кожи, явно не нашей работы, с тиснением. Жесткие манжеты сорочки скрепляли золотые запонки, выполненные в виде ромбов. На безымянном пальце левой руки массивный золотой перстень с печаткой. В лицо гостя портье даже не всматривался – зачем? Все, что ему было нужно, он увидел. А лицо – оно может быть любым: и таким и этаким. С лица, как это говорится, воду не пить.
Гость с легким иностранным акцентом спросил, есть ли свободные номера. Свободные номера, разумеется, были, надо сказать, что в «Хомяке Ивановиче» они были всегда. Правда, те комнаты, что находились в полуподвале, именовались «рогожными» и были самыми дешевыми.
Но ведь гость, судя по всему, не пойдет в рогожную комнату. Он не пойдет и в ситцевую, ему либо парчовую подавай, либо шелковую. И чтобы с умывальником и гардеробом. «Хотя зачем ему гардероб, с такой-то поклажей?» – подумал портье и еще раз глянул на саквояж в руке гостя. Приезжий выбрал шелковую комнату, сказал, что остановится на одну ночь, может, на две, но не более того. Предъявил паспорт. Портье, поглядывая в документ, аккуратным почерком внес в книгу имя гостя – Алессандро Емельяно Топазо. Кузьмич уже знал, кто такой Топазо, но ни жестом, ни движением бровей не показал этого. Хотя нарушил свое же правило и поглядел в лицо гостя. Нашел его обычным, два глаза, нос, щеки, рот с тонкими губами, никакой растительности, зацепиться было не за что. А вишь ты, мировая знаменитость! После всего вручил гостю ключ от семнадцатого нумера, предложил помощника отнести саквояж. Топазо отказался, уверяя портье, что сам отыщет номер, а поклажа его необременительная.
Единственным человеком в Татаяре, который скептически отнесся к этому приезду, был начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. Прежде всего ему показалась странной фраза: «проездом из Европы в Санкт-Петербург». Фоме Фомичу даже не надо было смотреть на карту, чтобы понять – ни о каком проезде не может быть и речи, это большущий крюк. Затем у него возникли сомнения о целесообразности такого приезда. Он должен был иметь смысл и причину, а начальник сыскной, как ни старался, не находил ни того ни другого. Ну и, главное, Фома Фомич знал, что Алессандро Топазо, театральный иллюзионист и фокусник, умер где-то лет десять назад. Полковник читал об этом в «Листке мнений Лозанны», когда по делам посещал Швейцарию. А запомнил только потому, что на пышных похоронах артиста произошла давка, были даже жертвы, но не смертельные. Несмертельная жертва – вот именно эта словесная конструкция и рассмешила тогда Фому Фомича и впечатала в память сообщение.
После прочтения афиши начальник сыскной понял, что человек, о приезде которого она сообщала, ни много ни мало – жулик. Но Фома Фомич не стал поднимать шума, решил спокойно понаблюдать за происходящим и поудивляться тому ажиотажу, который поднялся в городе в связи с этим приездом. Он не сказал об этом даже своем самому доверенному лицу Кочкину Меркурию Фролычу – чиновнику особых поручений, опасаясь, что Кочкин, может где-нибудь по неосторожности проболтаться. Ну так бывает, не сможет вода удержаться, а слово оно ведь такое, вылетит – не поймаешь. И кайся потом, сокрушайся, а дела уже не поправить. Поэтому лучше промолчать.
Начальник сыскной полиции чувствовал, как в воздухе, наряду с целым букетом осенних пряных ароматов, запахло интересным и, надо полагать, запутанным делом. Он с нетерпением ждал развития дальнейших событий.
Как человек, выдающий себя за давно умершего артиста, смог убедить работников губернского драматического театра в том, что он и есть знаменитый иллюзионист Алессандро Топазо?
Глава 2
Гадание на тыквенных семечках
На южной окраине Татаяра, ближе к уходящим за горизонт песчаным пустошам, где ни травинки, ни былинки, а только щебень да мутно-серый песок, располагалась слобода Мирорядье. Там, еще издревле повелось, даже соответствующие записи в древних грамотах имеются, селился всякий торговый люд, купцы средней руки, всевозможные лавочники, тележные коробейники. Словом, жили там все те, кто на пропитание зарабатывал куплей и продажей. Народ в массе своей бойкий, задиристый, на язык острый, слова по карманам не прячущий. Чужаков здесь не любили, глядели на них с прищуром, точно прицеливались. Но оно и понятно, многие продавцы хранили свой товар дома, а по мере необходимости отвозили в лавки. Тут, в слободе, торговля не велась. Тут чужаку было делать нечего, зачем же тогда пожаловал? Не иначе как чего-нибудь высмотреть да выглядеть, а потом и своровать. И поэтому ты, мил человек, не гляди сычом, не дуйся как мышь на крупу, не обижайся, но иди отсюдова. Вот прямехонько, по дорожке, нарочно для тебя камушками выложили. Иди туда, где тебе будут рады, где тебя встретят, как родного, если, конечно, есть на этом свете такой уголок.
И вот жила на Мирорядье в собственном доме за высоким и крепким забором, который при случае мог выдержать осаду, некая Скобликова Варвара Ниловна. Было ей годков шестьдесят с хвостиком. Одинокая, то ли вдовая, а то ли старая дева, про это нам неизвестно. Ну да и ладно. Товарки ее все спрашивали: «А что это ты, Ниловна, все одна да одна? Нашла бы себе какого-нибудь отставного унтер-офицера, он бы тебя усами щекотал!» – «Не нужен мне никакой отставной! – говорила она обычно. – У меня в доме все по скляночкам да по полочкам, везде порядок да равновесие, а он придет, онучами навоняет, супонь разбросает… Ходи потом после него… А для щекотки возраст уже не тот! Пусть молодых щекочет, а мое время озорное уже позади, пора о душе позаботиться…»
Имела Варвара Ниловна небольшую торговлю, даже торговлишку, мелочным товаром. Мелочной товар – это когда заходишь в лавку, глаза разбегаются, а остановиться ни на чем не могут, много всего и много всякого, не всегда понятно, что это, для чего и зачем продают?
Торговля шла ни шатко ни валко, приносила рубль-два, да и только. Но несмотря на это жила Скобликова, надо сказать, не бедно. Потому как не своей торговлей была известна Варвара Ниловна, а другим, старшим занятием, так она его называла. Слава о ней гремела не только в губернском городе, а и за его пределами. Скобликова была гадалкой, могла заглядывать в будущее, а могла и в прошлое. Кто-то скажет: «Эка невидаль, гадалка! Да по тем временам гадалок этих на каждой улице по паре…» Вынуждены согласиться с этим замечанием, однако Скобликова в своем роде была единственная, потому как гадала она необычно – на тыквенных семечках. И так у нее все это расчудесно получалось, что от желающих заглянуть в будущее отбоя не было. Но и того мало, славилась Варвара Ниловна умением предсказать замужество, женитьбу, описать в подробностях, как будет выглядеть жених или невеста. И если скажет Скобликова, глядя в отполированный до блеска медный таз с желтыми тыквенными семечками, что на женихе будут сапоги со скрипом, морозовский кушак с голубыми кисточками, а на губе у суженого прыщик, но скоро сойдет, все так и случалось. И ни одного раза она не ошиблась.
На Мирорядье, как мы помним, чужаков не любили, и потому гадалка к себе домой никого не приглашала, сама ходила по дворам, а заказы принимала в своей мелочной лавке, вот для этого, собственно, и нужна была ей эта торговля. Как пришла она к такому чудному способу гадания, сказать трудно. Поговаривали, будто лет двадцать с лишком назад хотела она от каких-то своих жизненных невзгод постриг принять монашеский, ушла послушницей в Таробеевский женский монастырь. Там находилась несколько лет у сестер в услужении, а потом то ли сбежала, то ли просто ушла. Все тамошние удивлялись, ведь Скобликова всегда была образцом монастырского послушания, не роптала, не сетовала. Настоятельница матушка Ирина ее всегда другим в пример ставила. От кого-кого, а вот от нее никто не ожидал, что возьмет да и все бросит, ведь уже и письмо архиерею было заготовлено на предмет дозволения на постриг. Так вот люди и говорят, будто бы там, в монастыре, ей и открылось это тыквенное знание. И будто бы голос был свыше, что в монахини ей идти возбраняется, а надобно возвращаться в мир и предсказывать. Такое ей на оставшуюся жизнь предназначение. И все это, дескать, от Бога, а если будет противиться, то горько пожалеет. И такие на нее беды свалятся, что сама смерть призывать будет. Так это было или нет, неизвестно, а люди, они и не такого могут напридумывать.
В тот день, когда Алессандро Топазо давал в Татаяре свое единственное представление, Скобликова явилась в дом Сапуновых на Харитоновской улице, где имелась дочка на выданье и где все, в особенности та самая дочка, огнем горели узнать все про жениха. Гадалка была одета празднично. В бархатном салопе, в новой юбке с воланами и в блузке из ярко-зеленой бухарки, на голове павловопосадский набивной платок, еще ни разу не надеванный, в руках сума с необходимым. По поводу нарядности сказала, что после гадания пойдет на представление Топазо, поглядеть, как выглядит заморский чародей. И действительно ли он чародей, а то, может быть, афиш-то понаклеили, а на самом деле только пшик один.
Само гадание проходило так: за столом сидели трое: собственно гадалка, дочка Сапуновых, та, что на выданье, и мать. Прочие были из дому удалены. Это было обязательным условием гадалки. Все необходимое Скобликова приносила с собой: медный таз, тыквенные семечки и толстые восковые, специально заговоренные на Афоне (вранье)[2], свечи. Сидели в полумраке, колеблющийся свет только от свечей – так, мол, будущее лучше видно. Гадалка поставила на укрытый льняной скатертью стол медный таз с ручками, высыпала в него из полотняного мешочка семечки. Пополз густой тыквенный запах, к которому подмешивался аромат липового меда, сапуновская дочка не удержалась и тонко, пискляво чихнула. Гадалка обвела мать с дочерью строгим взглядом и приложила палец к губам. Затем запустила в таз руку и принялась мешать тыквенные семечки.
– Раз, два, три… Надо двенадцать раз, по числу апостолов, – проговорила шепотом. – Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать! Все! Теперь крестимся, мы с тобой, – гадалка глянула на мать, – по одному разу, а невеста, ей это пуще других надобно, троекратно. И чтобы с поклоном и чтобы челом стола касалась.
Нужны были эти поклоны или нет, сказать трудно.
После того как все перекрестились, гадалка перевернула таз, и все его содержимое с тихим шуршанием высыпалось прямо на скатерть. Свечи от этого погасли, наступил полный мрак и тишина, только дочка охнула.
– Это хорошо, – раздался из мрака голос гадалки, – свечи дыханием Божьим погасило. Сейчас все узнаем…
– А как же мы, в темноте-то? – спросила мать.
– Почему в темноте? Зажигайте лампы, теперь можно! – проговорила Скобликова.
Поскольку все было приготовлено заранее – и заправленные деревянным маслом лампы и подсушенные на припечке спички, свет зажегся тут же. Да такой яркий, что фитили на обеих лампах пришлось прикрутить. И мать, и дочка уставились на гору тыквенных семечек посреди стола, но гадалка уже сгребала их в свой полотняный мешочек.
– А как же… – начала мать, но Скобликова ее перебила:
– Вы сюда не смотрите, вы сюда смотрите, – и указала пальцем на медный таз. После чего завязала мешочек, отложила в сторону и повернула таз так, чтобы матери с дочкой было лучше видно. – Вот она, судьба ваша! – сказала торжественно.
И действительно, на дне таза осталось несколько семечек, каким-то неведомым чудом они прилипли к гладкой поверхности.
– И что это значит? – спросила мать, заглядывая в медную посудину, а затем перевела глаза на гадалку.
– А значит это, что из тысяч женихов, – Скобликова похлопала по лежащему рядом мешку с семечками, – вам указано перстом Божьим на истинного, на того, кто суженый, кто судьбой определен и отмечен тайным знаком. И сейчас я расскажу вам, кто он и как выглядит. Слушайте внимательно, вот это, – она коснулась пальцем обломанной с концов семечки, – это ваш дом, а это, – палец лег на другую семечку, целую и слегка раздутую, – это жених. – Расстояние от дома до жениха маленькое, значит, живет он где-то поблизости, а может быть, и совсем рядом… – как бы на что-то намекая, проговорила гадалка.
– А что это у него на пузе, пятнышко желтое, может, он хворый какой? – неожиданно встряла дочка. Мать уже рот открыла, чтобы приструнить неразумную, но Скобликова остановила ее жестом и повернулась к дочке.
– Это не хворь. У хвори цвет, как у сажи, черный либо серый, как у дорожной пыли, а это желтизна, цвет золота. – Глаза гадалки широко открылись и блеснули. – Богатый у тебя жених будет, полные карманы денег. Видишь, какой раздутый, это все от ассигнаций.
– Ассигнации – это не золото! – заметила мать и поджала губы.
– Да кто ж по нынешним-то временам золото в карманах носит? – прошипела Скобликова. – Золото, оно под спудом хранится, в недоступности… А карманы для ассигнаций, а ассигнации для карманов!
– Так есть у него золото али нет? – спросила дочка.
– Есть! – кивнула Скобликова. – И золото, и серебро, и каменья драгоценные, все есть, и все в количестве…
– В каком? – пытала гадалку мать.
– В радостном!
Дочка с облегчением вздохнула. Такой ответ гадалки ее полностью устраивал. Мать, судя по блеску глаз, тоже была рада. Драгоценные каменья, они кого хочешь обрадуют, даже буку Несмеяну. А гадалка, глядя на семечки в тазу, тем временем продолжала:
– Приедет жених на коне, – она указала на слипшиеся глаголом семечки, – конь гнедой, морда белая, грива чесаная, челка стриженая…
– А жених-то, жених какой из себя – красивый? – допытывалась дочка.
– Красивый! – ответила гадалка, а про себя подумала: «Ишь ты, и этой красивого подавай, а где их столько взять, красивых-то? И ладно сама была бы из видных, а то так, прихватка домотканая!»
– А какой красивый? – не унималась дочка.
– Да, какой? – вторила ей мать. Сапуновой-старшей хоть и не было никакого проку от жениховой красоты, а все одно интересно.
– Обходительный, степенный, серьезный, вежливый, уступчивый… – Скобликова перечисляла качества будущего жениха, которые если и занимали дочку, то в самую последнюю очередь. Ей было интересно другое: высокий, черноволосый, с сильными руками, чтобы так обнимал, что дух захватывало и сердце останавливалось. Чтобы брал ее и подбрасывал выше яблонь в саду, а потом ловил и шептал на ухо слова всякие – жаркие, сладкие, тягучие, как свекольная патока. А она бы захлебывалась, тонула бы в счастье и щебетала, словно весенняя птичка на залитой солнцем жердочке. Она про такое читала в одной книжке, правда, название той забыла.
Гадалка принялась в подробностях описывать жениха. И получался, надо сказать, не красавец, но и не урод, а так – где-то в середине портновского аршина. У матери на лице даже мелькнула догадка, кто бы это мог быть.
Когда она в сенях расплачивалась с гадалкой, то так прямо и сказала:
– Так это ведь ты про Митьку, про Воликова рассказывала, ведь верно?
– Ничего ни про кого не знаю! – отмахнулась Варвара Скобликова. – Это мне, – она подняла указательный палец, – видение было.
– И сколько они тебе сунули?
– Ничего не знаю! – повторила гадалка. – Но на прощание совет тебе, Марья, дам. Вы бы брали, что дают, и радовались. Дочка-то у тебя не Василиса расчудесная, а так себе девушка – частушки в хоре петь и стоять где-нибудь с краю, а то и вовсе во втором ряду. А вам королевича подавай…
– Да, так-то оно так! – с тяжелым вздохом согласилась мать.
– Ну, а раз так, то и говорить не о чем! – заключила гадалка, но, прежде чем переступить порог, добавила: – Гляжу в грядущее и вижу – сваты скоро будут, со дня на день, готовьтесь!
Глава 3
Представление
Представление началось ровно в семь часов вечера. Поскольку дело было, как мы помним, осенью, то уже почти стемнело. Солнце закатилось за дальние холмы и напоминало о себе только выглядывающей из-за горизонта рыжей, обуглившейся полоской, которая с каждым мгновением, как фитилек в керосиновой лампе, затухала, а вскоре и вовсе погасла. Фонарщики не торопясь зажигали уличное освещение. То там, то сям, как жуки-светлячки вспыхивали фонари. Театр по случаю небывалого события был ярко освещен, дирекция газа не жалела. Публика, словно из мотыльков, слеталась на щедрый, обещающий невиданное зрелище свет. Шли пешком, парами, разодетыми группами, подъезжали на пролетках, на экипажах, а один господин, имя его не сохранилось, подъехал к театру на велосипеде «Дукс», что вызвало у собирающейся публики необычайное оживление. Для Татаяра это было событие, едва не затмившее само представление. Велосипед по тем временам был большой редкостью и считался предметом роскоши. Стоил двести рублей, и мало кто мог позволить себе такую покупку. Господин, опасаясь, что велосипед, если оставить его у входа, будет похищен, пытался войти в театр с ним. Нес свой транспорт под мышкой и делал вид, что это какой-то пустяк, не стоящий внимания, но швейцар наотрез отказался его пропустить.
– У нас здесь, господин хороший, театр, можно даже сказать, храм Мельпомены и Талии, место возвышенное и в каком-то смысле эмпирейное, – вещал он и потрясал пальцем. – Тут музы живут, а вы, прошу прощения, с конем…
– Но это никакой не конь! – возмущался владелец велосипеда, пытаясь все-таки протиснуться, но швейцар был стеноподобен и отвратительно несговорчив.
– Вы же на нем приехали? – спрашивал он громогласно.
– Да! – отвечал господин в коротком пальто горчичного цвета. – Я приехал на нем!
– Значит, конь! – на радость прибывающей публике басил швейцар.
Владельцу велосипеда пришлось отогнать своего железного коня к ближайшему будочнику и попросить приглядеть за чудом техники. Будочник согласился. Только после этого швейцар пропустил велосипедиста.
Представление прошло на ура, зал битком, все в восторге. Хотя, если говорить честно, положа, так сказать, руку на сердце, ничего необычного Топазо не показал, привычный для любого цирка набор фокусов. Конечно, если ты в цирке впервые, то это впечатляет, а если ты там частый гость, то все это тебе знакомо. Карты, платки, искусственные цветы, был даже живой белый кролик, которого Топазо, под одобряющий гул публики, вытащил из черного атласного цилиндра за розовые уши. Конечно, было не совсем понятно, откуда у Топазо появились все эти вещи, где он их взял, ведь, как мы помним, в гостиницу знаменитость вселилась с одним только саквояжем. Откуда же в таком случае реквизит? Но это был вопрос будущего. Также стоит упомянуть, что Топазо кому-то предсказал грядущее, а у кого-то угадал прошлое, угадал, как зовут кота губернатора. Но для нетребовательной публики этого было достаточно, чтобы стоя аплодировать и выкрикивать «браво». «Тебе так понравилось?» – «Не очень…» – «А зачем же ты аплодировал и кричал браво?» – «Все кричали, и я кричал!»
Губернская театральная труппа, состоящая сплошь из гениальных артистов, обзавидовалась, но не фокусам, а сборам. Все артисты стояли за кулисами и жадными глазами, полными зависти, наблюдали за представлением.
Многие не могли понять, а почему такая ажитация? И сами же отвечали: да потому что любят у нас иностранцев, и не всегда можно понять, почему и за какие такие заслуги?
Только погляди на всех этих половых, приказчиков, швейцаров, кучеров… Скучные, кислые, точно щи, лица, на которых зубилом лапидариуса высечено: «Счастья нет и никогда не будет». Только появись иностранец, меняются, расцветают, точно ботанические розы где-нибудь в далеком Крыму. Тут же и «милости просим», и «будьте любезны», и «не соблаговолите ли…», и бесконечные поясные поклоны до тележного скрипа в пояснице. Словно, когда Господь Бог творил человека, то русских, нас с вами, слепил из грязи и глины, из всего того, что валялось под ногами, а иностранцев, тех, что в Европе, – из сдобного теста. И в каждого засыпал ну никак не меньше фунта бухарского изюму. Не люди, а сплошь ромовые бабы.
Но вернемся к представлению. Стоит заметить, что если прочие фокусы, показанные Топазо, были проходными, так сказать с оскоминой, то с угадыванием клички губернаторского кота было не все так просто. Кто-то скажет: да чего уж там проще, чего там угадывать, Васька он и есть Васька! Так уж повелось, что в любой деревне, что в городе, что в столице, есть коты Васьки. Но нет! Потому как прозвище этого домашнего любимца было мало что необычным, можно даже сказать, очень необычным и странным для отечественной традиции именования котов. Два Гренадера – так звали кота, именно так в два слова. Почему кот получил такое прозвище, мы скажем, но позже, когда познакомимся с этим удивительным животным.
Такую кличку угадать, согласитесь, непросто. И откуда мировая знаменитость, прибывшая в Татаяр совсем недавно, могла узнать это, скажем так, заковыристое прозвище, остается загадкой. Хотя если предположить, что Топазо обладал – а многие в это верили – сверхъестественными способностями, то в этом нет ничего загадочного. Посмотрел в вечность, связался с космосом – и готово. Правда, были и предположения, что прозвище кота фокуснику подсказал кто-то из губернаторской челяди, чтобы польстить хозяину. Ведь его превосходительство присутствовал на представлении вместе с женой и даже взял с собой для важности секретаря. Разместились они в центральной ложе, разодетые и торжественные. И если его превосходительство был открыт для взглядов, да и сам, чуть наклоняясь через барьер, рассматривал публику, кому-то, даже махал рукой, то губернаторша все время играла с веером, то раскрывала его, то закрывала, точно пряталась от кого-то. А это ведь она уговорила мужа посетить представление. Он не хотел, отмахивался, ссылался на занятость, говорил, что это ему неинтересно, но в конце концов уступил настоятельным просьбам. Сам губернатор если что-то и любил, то только маршевую музыку и выступление казачьего хора. Это его по-настоящему трогало и заставляло что-то внутри трепетать, порой пробивало на слезу.
Однако вернемся к мировой знаменитости. Выглядел Топазо более чем обычно, росту в нем было два аршина да четыре вершка. Нельзя сказать, что совсем коротышка, но и не великан. Русые волосы носил длиннее обычного, зачесывал назад. Лицом тоже не блистал: глаза, нос, губы, бесцветные брови, все обычное и скучное. Ни усов, ни бороды у Топазо не было. На щеках, если присмотреться, выступали светло-коричневые конопушки. На тех иностранцев, которых обычно изображали на плакатах и в копеечных книжках, он совсем не походил. Там были люди жгучие, с оливковой кожей и бодрыми усами. В полосатых штанах и штапельных рубашках. А Топазо был одет в костюм старокирпичного цвета и канареечный жилет. Нельзя сказать, чтобы эти цвета сочетались, как принято у иностранцев, но на это никто не обратил внимание, потому что провинциальные люди не знают, что там и с чем должно сочетаться, и даже не стремятся это узнать. На сцене он вел себя раскованно, обращался к залу, шутил, у него был, хоть и с заметным акцентом, неплохой русский. В Татаяр Топазо приехал сам, без помощников, без секретарей, даже без слуги. Что, конечно, удивило местную знать, но вскорости все решили – да мало ли у этих иностранцев всяких причуд.
Когда мировая знаменитость закончил показывать фокусы и вышел, чтобы раскланяться на бис, из-за кулис появился светленький мальчик в белой рубахе, в руках он нес большой букет белых хризантем. А затем он несколько неуклюже вручил букет артисту. Топазо принял цветы, хотел что-то сказать, но ребенок убежал.
Гадалка Скобликова сидела в третьем ряду и внимательно следила за происходящим на сцене. Она не улыбалась и не аплодировала, потому как держала на коленях торбу с гадальными принадлежностями, и порой кивала, словно одобряла то, что делал фокусник. Время от времени она оборачивалась и смотрела на центральную ложу, где разместились губернатор с женой Натальей Федотовной. Эти взгляды не вызывали ни у кого удивления, потому что многие посматривали туда, чтобы отметить, как относится властная чета к представлению. На появление мальчика с цветами Скобликова отреагировала с видимым беспокойством, даже вздрогнула, чуть не уронила торбу с медным тазом, принялась озираться, всматриваться в окружающих. Но не заметила того, кто, прижимаясь к дощатой стенке, стоял в тени сцены. Был виден только его силуэт, лишь иногда в темноте поблескивали глаза. Незнакомец наблюдал за гадалкой. Казалось, она интересует его намного больше, чем само представление.
После спектакля зрители веселой громкоголосой толпой вывалились на улицу. Было уже темно и сыро. Моросил мелкий противный дождь, даже не дождь, а водяная пыль, от которой люди кашляли, шмыгали носами, обтирали лица, кто рукавом, кто платком. Однако настроение публике, сбегающей рекой по многочисленным ступеням театрального порога, это не могло испортить, все только и обсуждали представление. Многие подобное видели впервые. То там, то сям раздавались восторженные голоса. Зрители, покидая театр, спрашивали друг у друга: «А ты видел вот это, а ты видел то?» – «Конечно, видел, как же могло быть иначе, ведь мы сидели рядом».
Скобликова, придерживая юбку одной рукой и во второй неся торбу, сошла со ступеней и, стараясь ни с кем не столкнуться, принялась пробираться сквозь не желающую расходиться толпу вниз по улице. Иногда ее останавливали, приветствовали, интересовались здоровьем и приглашали в гости. Под такими приглашениями имелись в виду исключительно визиты для гадания. Варвара Ниловна останавливалась, выслушивала, кивала и назначала день. Несколько раз повторяла про себя дату и имя просителя, чтобы запомнить, а потом, когда придет домой, записать. Она не любила шумных мест и большого собрания людей, но посещала ярмарки, народные гуляния и прочие массовые сборища, потому как именно здесь находила много будущих клиентов. Скобликова, со всеми раскланявшись и сговорившись на будущее, отошла уже на некоторое расстояние от театра и как раз находилась где-то посередине между двумя газовыми фонарями. Чувствовала ли гадалка, что за ней следят? Может быть. Шла она, не озираясь, постепенно ускоряя шаг. После того как она отошла на значительное расстояние, но еще не скрылась из виду, от толпы отделился человек и пошел вслед за Скобликовой. О человеке можно было сказать только то, что он был в пальто, но это неудивительно, и на голове его вместо шляпы – картуз. Сказать вот сразу, что человек пошел именно за гадалкой, мы не готовы, может быть, ему просто было в ту же сторону.
Тело гадалки Скобликовой обнаружили следующим утром на улице Поштарской у ворот мещанина Горелова. Собственно, сам Горелов ее и обнаружил. Дворовый пес ни свет ни заря начал скулить и противно подвывать. Не лаял как обычно, а именно подвывал, чем разбудил хозяина, заставил накинуть поддевку, выйти, зябко кутаясь, во двор и выглянуть за калитку, найти утром у своих ворот труп, к тому же умерший не по естественным причинам, а насильственно, и еще и известной на весь город гадалки. Такое событие было воспринято и хозяином дома и соседями как страшное, если не сказать ужасное, предзнаменование, грозящее не только самому Горелову, а и всей Поштарской улице. Горелов тут же побежал к ближайшему будочнику и сбивчиво доложился, что так, мол, и так. Будочник, оставив на посту Горелова, метнулся к околоточному, и так по цепочке. В любое другое время на улице Поштарской началось бы обычное для убийства столпотворение – полицейский, жандармы, следователь, представители сыскной, прокурорские, но не в тот раз, потому что все вышеперечисленные были заняты другим, громким убийством. Которое затмило собой все и вся.
Глава 4
Гостиница «Хомяк Иванович»
Среди людей много путешествующих трудно найти такого человека, который никогда в своих поездках не сталкивался бы со странными, непонятными, а порой и вовсе глупыми названиями. И конечно же, путник, в особенности достаточно любопытный, не может не задаться вопросами: а откуда такое название, кто его дал, по какой причине? И часто так бывает, что на эти вопросы не могут ответить даже коренные жители. Путешественник ходит, спрашивает, а местные только чешут в затылке, таращат глаза и разводят руками. И выясняется, что истории своей малой родины они не знают и не интересуются, и более того, не собираются интересоваться. Зачем? Какая в том польза? Какой прок? Ну буду я знать, почему наше село называется Многонеудобное и что с того, как мне это поможет в жизни? Никак! Наши деды-прадеды так называли, и мы так называем, и внуки-правнуки наши так называть будут, а почему оно так называется, да шут его знает!
В губернском городе Татаяре тоже было такое странное название. Трехэтажная красавица гостиница с рестораном, буфетом и небольшим сквером, расположенная почти в центре, недалеко от дома Протопопова, которая называлась «Хомяк Иванович». И мы, чтобы будущий путешественник не задавался вопросами и не искал ответы на них, расскажем, как так произошло, кто он такой, этот Хомяк Иванович, и почему получил право быть запечатленным на вывеске гостиницы.
Жил некогда в городе Татаяре купец-зерноторговец Хомяков Степан Иванович – человек оборотистый, хваткий, с постоянным устремлением менять свою жизнь к лучшему. И если бы не это устремление, то кто знает, может быть, и жил бы до сих пор. А выглядело оно, устремление, так: есть, к примеру, у кого-то сто тыщ капитала, так и хорошо, и нечего больше желать, живи да радуйся, вперед не забегай и от других старайся не отставать, держись ближе к краю, чтобы не затоптали. Это, так сказать, аксиома для деловых людей, и все придерживаются таких правил. А вот Степан Иванович был не таков, есть у него сто тысяч, доволен он? Нет! Почему недоволен? Да потому, что надо двести тысяч. Ведь двести – это, с какой стороны ни глянуть, лучше, чем сто. Лучше, лучше! Тут и спорить не о чем. Да и кучка денег выше, а если на нее с ногами забраться да глянуть в даль грядущую, туда, где золотые пшеничные нивы с небом слипаются, там уже и триста тысяч виднеются. Сияют, переливаются, манят волшебным светом, зовут к себе дивными голосами. И вот вроде каждый скажет: нет у денег голосов, а он их слышит, да так отчетливо, так разборчиво. И идет купец на этот зов по дороге не торной, путь непростой – то ноги по колено в завистях человеческих увязнут, то лихие люди шипов да камней на дорогу набросают, то палок в колеса напихают, то сапоги, черт их, что ли, шил, ноги в кость сотрут. Но все претерпит Степан Иванович, все превозможет: ловушки, хитрости, западни, ямы ловчие и силки, обойдет и перепрыгнет, там, где надо, перелезет, однако до кучки в триста тысяч доберется и возрадуется. Так и жил купец Хомяков от кучки к кучке. Правдами и неправдами, больше, конечно, неправдами, до миллиона добрался. А миллион, оказывается, сумма огромная, но лукавая, однако понимать это начинаешь только тогда, когда он у тебя появится. И становится тебе вдруг ясно, что истинная сила – она не в миллионе, а, как бы это смешно ни звучало, в копейке, в обычной полустертой медной копейке. Кто-то скажет – эко хватил, сравнил миллион и копейку, да рази же может медный грош против миллиона устоять? Получается, что может. Судите сами, православные, вот все есть, есть у тебя миллион, вот он лежит откормленной свиньей, похрюкивает. И ты, владелец его, называешься миллионщик. Называешься по праву, законно, но стоит тебе истратить из этого миллиона одну копейку – и все, ты больше не миллионщик, богатый человек – да, но не миллионщик. А всего-то и потратил – копейку. Вот она, истинная сила! И получается, что нужно, сбивая ноги в кровь, идти дальше, к следующим сияющим кучкам. Там, конечно, уже все проще, два миллиона, три, четыре, а ты все одно миллионер. И казалось бы, заработал ты миллионы, все, можно успокоиться, сесть на завалинке, разуться… Но нет, не тут-то было, богатство не само приходит, а тащит на аркане за собой честолюбие. Появляются мысли, а следом желания всякие-разные. Вот и Хомяков стал задумываться, как бы ему так изловчиться и из черной косточки, в которой он до сих пор пребывал, выбраться. В люди выйти, стряхнуть с сапог пыль да грязь деревенские. Сны даже случались, будто бы сидит он в парчовой комнате, стены золотым шитьем блистают, а на шее у него медаль, на ощупь, даже не одна. Во сне он пытался их сосчитать, но на пятой всегда просыпался. Не знал он, к чему бы такое может сниться. Кухарка ему растолковала, что такой сон может быть и в руку, к чему он, она не знает, но комната парчовая и медали на шее – значит быть ему потомственным почетным гражданином города. Прозвучали эти слова так сладко и так щекотно, что не смог Хомяков усидеть на месте, вскочил и давай по комнате бегать, об углы ударяться. Ведь мало что почетный гражданин города, так еще и потомственный! Ударило ему в голову толкование кухарки нюхательной солью, и понял он, к чему стремиться. Стал забрасывать донку, кое-кого расспрашивать про то, про се, как получить такое звание.
Рюмочный знакомый, гласный городской думы, разъяснил: чтобы такое звание получить, нужно какое-нибудь большое благодеяние для города совершить. А насколько большое? – интересуется купец. Ну, может быть, этажа в три, а то и четыре… Отвечает гласный городской думы. Там у площади есть пустырь, стоит, бурьяном зарастает, псы там бродячие логово себе устроили, воют по ночам, людей пугают, вот на нем, на пустыре этом, хорошо бы гостиницу соорудить.
Хомякову два раза говорить не надо. Может быть, в каком другом деле – да, но, когда речь о потомственном почетном гражданине, тут только намек и нужен. Долго ли, коротко, выросла на пустыре гостиница. В три этажа. Хотел купец в четыре, но не позволили, оказалось, будет выше губернаторского дома, а это афронт, и не кому-нибудь, а самому его превосходительству. Губернатор, может быть, сам этого и не заметит, да, скорее всего, не заметит, а вот жена его, Наталья Федотовна, женщина достойная, но внимательная, обязательно обратит взор свой на новую гостиницу, закрывающую солнце, и, конечно же, скажет мужу. Поэтому не надо четвертый этаж, пусть будет три. Хомяков был не дурак, согласился – пусть будет три.
Гостиница получилась на загляденье, все высший сорт. Пора открывать, а вывески нету, не может Степан Иванович название придумать. Сидят с супругой, вечерами чай с малиновым вареньем дуют, потеют. Ничего на ум не приходит, все не то, все какое-то валяное, суконное, квасное, и тянет от этих слов квашеной капустой и подвальной угрюмостью. Дочка-гимназистка выручила, сказала, что книжку читала, а называется книжка «Белая азалия». Степан Иванович как услышал, так сразу и решил, и супруга поддержала. «Белая азалия», так будет называться гостиница. Знакомый купец художника присоветовал, мастер золотые руки, правда злоупотребляющий, но куда без этого. Нынче времена такие, что пойди найди непьющего, десять пар чугунных башмаков сносишь и не найдешь, а если и найдешь, то рисовать, сволочь, не умеет. Художник божился и клялся пропитым басом-профундо, стучал себя в грудь, что сделает все в лучшем виде и в кратчайшие сроки. И, надо сказать, сдержал слово. Через два дня вывеска была готова, все, как и было обещано, – в лучшем виде. Красивыми белыми буквами на черном угольном фоне было выведено: «Гостиница „Белая азалия“ купца первой гильдии Хомякова Степана Ивановича». И даже был на ней весьма узнаваемый профиль. Степан Иванович так восхитился увиденным, что вместо обещанных трех рублей заплатил художнику пять и даже троекратно расцеловал его, скотину, но то, что художник именно скотина, выяснилось позже. Любовались вывеской три дня, гостиница за это время успела принять первых постояльцев. Но в ночь с третьего дня на четвертый прошел дождь, да такой потопный, что улицы превратились в реки, неглубокие, но бурные. Однако беда была не в этом, вода к утру ушла, а вот что случилось с новой вывеской – это разговор особый. На ней после ливня остались только несколько слов: «Гостиница», «Хомяк» и «Иванович», остальное, включая узнаваемый профиль, было смыто, даже пятнышка не осталось. Уж какими красками этот художник проклятый рисовал, что с чем смешивал, непонятно. Сам мастер только разводил «золотыми» руками, да что-то басил малопонятное, но, судя по скорбному лицу, соболезнующее. Купец, несмотря на свою мироедскую сущность, был человеком верующим, расценил все происшедшее как знамение, то бишь знак от Бога, и потому впал в кручину, запил горькую. А затем как-то ночью утонул в городском пруду. Что он там делал об эту пору, никто сказать не мог. Слухи ходили, что будто бы на берегу этого пруда, было у купца видение, позвал его кто-то с самой середины, мол, иди сюда, вот он и пошел… Вдова гостиницу продала не торгуясь, сколько дали, то и взяла. Новый владелец тоже был из крепко верующих и решил, что если эти слова остались, значит, они и есть истинные. Вывеску урезали до двух с половиной саженей, сохранившиеся слова оставили, а остальное отпилили и выкинули. Обыватель к названию привык быстро и, надо сказать, охотно. Так и появилась в Татаяре гостиница со странным названием «Хомяк Иванович».
В ней, как мы помним, и остановился на одну ночь Алессандро Топазо.
Глава 5
Убийство Топазо
Сообщение о смерти Топазо поступило в сыскную ранним утром. Полусонному дежурному вначале оно показалось неважным. Ну убийство, и что? Мало ли убийств? Да и, надо заметить, нарочному, посланному на улицу Пехотного Капитана, было велено сказать, что в гостинице «Хомяк Иванович» убит постоялец, и более ничего. Конечно, убийство – это событие, но чтобы в такую рань будить начальника, недостаточно важное. Поэтому один из дежуривших агентов был послан к чиновнику особых поручений Кочкину. И уже Меркурий Фролыч и выяснил, кто, собственно, убит. После ему ничего другого не оставалось, как побеспокоить начальника сыскной, отправив за ним агента с настоятельным требованием упомянуть, что убит Алессандро Топазо.
Фон Шпинне жил на Строгановской, в непосредственной близости от улицы Пехотного Капитана, поэтому в сыскную явился буквально через пятнадцать минут. Полковник шел размашистым шагом, совершенно не обращая внимания на едва успевающего за ним агента. Лицо начальника сыскной было спокойным и сосредоточенным. Несмотря на довольно прохладное утро, пальто его было не застегнутым.
Кочкин стоял на пороге сыскной, полицейская пролетка была запряжена, лошадь беспокойно перебирала копытами, а кучер, сжимавший в руке кнутовище, только и ждал команды.
Фон Шпинне, глядя на чиновника особых поручений, приложил руку к шляпе и, не говоря ни слова, забрался под поднятый фордек. За ним проследовал и Кочкин. Пролетку качнуло в одну сторону, затем в другую. Агент, который никак не мог отдышаться после быстрой ходьбы, присел на каменную ступеньку порога и с облегчением выдохнул, стоило только пролетке отъехать.
– Да, день начинается замечательно! – проговорил начальник сыскной, когда они выехали с улицы Пехотного Капитана. Кочкин посмотрел на Фому Фомича и не понял, шутит ли начальник. Лицо его, гладко выбритое и даже без малого намека на то, что человека только подняли с постели, было серьезным. У Кочкина появилась мысль, что начальник и вовсе не спал.
Пока ехали к гостинице, Меркурий, размышляя, задавался вопросом, а что он, собственно, знает о своем начальнике? И ответ совсем не радовал: он о фон Шпинне не знает ничего!
У «Хомяка Ивановича» уже стояло некоторое количество пролеток. Опережая начальника сыскной, тут собралась вся правоохранительная верхушка губернии; судя по самому изысканному экипажу, приехал и губернатор. Фома Фомич выбираться из коляски не торопился, сидел и внимательнейшим образом наблюдал за прибывающими. Вот подъехала пролетка, из которой буквально выскочил и, не замечая никого вокруг, ринулся в дверь гостиницы шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван. В форме, при шашке и аксельбантах, в уставной барашковой шапке с султаном, шеф жандармов выглядел несколько опереточно и тем вызвал едва заметную улыбку на лице фон Шпинне. Полковник попытался припомнить, а видел ли он Трауэршвана когда-нибудь в гражданском платье, и понял, что нет. Шеф жандармов будто родился в мундире. И если, к примеру, он куда-нибудь явится в костюмной паре, то его едва ли кто-то сможет узнать. Неожиданно для себя начальник сыскной понял, что это отличнейшая маскировка. Кто знает, может быть, Трауэршван, переодевшись, бродит по городу, наблюдает, выискивает крамолу, записывает, его никто не узнаёт, он как в шапке-невидимке. Если, например, фон Шпинне наденет форму, его, конечно же, как человека в мундире заметят, но не сразу поймут, что это начальник сыскной полиции. Это тоже в своем роде могла бы быть хорошая маскировка.
– Ты, Меркуша, – обратился к Кочкину, после продолжительного молчания Фома Фомич, – походи здесь вокруг, погляди, поприслушивайся, о чем кучера болтают, кто из окон выглядывает, а я пока поднимусь, гляну на убиенного.
Меркурий кивнул и тут же выпрыгнул из пролетки.
Начальник сыскной, когда вошел в фойе гостиницы, был несколько оглушен от стоящего там шума. Гул голосов, шарканье ног, стук каблуков, иногда, как молния, блеск магниевой вспышки раскоряченного фотографического аппарата, возвышающегося недалеко от входной двери. Возле него суетился человек в узких полосатых брючках и черной визитке – фотограф. Откуда он здесь взялся? Ведь кроме начальника сыскной, который, к слову, был на представлении «мировой знаменитости» инкогнито, никто не знал, что погибший человек лишь выдавал себя за знаменитость. Фома Фомич не бывал на представлении настоящего Алессандро Топазо, но, благодаря афишам в Лозанне, знал, как тот выглядит: высокий, черноволосый, очень смуглый, с кайзеровскими усами и пронзительным взглядом, от которого млели кухарки. А этот – да ни в какие сравнения…
Фон Шпинне окинул взглядом собравшихся, заслонился рукой от очередной вспышки, увидел губернатора, который беседовал с прокурором, и быстрым шагом направился к ним. Поздоровался за руку и с одним, и с другим, затем извиняющимся голосом отозвал Протопопова в сторону.
– Здесь шумно, давайте выйдем на улицу! – предложил губернатор. Об этом хотел просить и начальник сыскной, но его превосходительство опередил.
– Я вас слушаю, – сказал губернатор, когда они оказались на пороге гостиницы.
– Ваше превосходительство, – начал тихо фон Шпинне, – здесь не совсем удобно, давайте отойдем чуть в сторонку… То, что я вам сейчас сообщу… лучше, чтобы об этом, по крайней мере пока, никто не знал.
– Прошу ко мне в экипаж, там уж нас точно никто не услышит, – предложил Протопопов.
Когда они забрались в карету и расселись на стеганых атласных диванах, Петр Михайлович взмахнул руками и воскликнул:
– Фома Фомич, это просто уму непостижимо, я даже не знаю, как это назвать… – Он махнул рукой в сторону гостиницы, хотел добавить еще какие-то слова возмущения, но фон Шпинне мягким жестом остановил его.
– Ваше превосходительство, дело в том… – начальник сыскной тяжело вздохнул, – что человек, которого убили в гостиничном номере, это не Алессандро Топазо!
Казалось, жизнь покинула губернатора: печальная алебастровая маска на фронтоне театра больше походила на человека, чем лицо его превосходительства.
– А кто же это такой? – чуть оттягивая ворот мундира и борясь со спазмами в горле, тяжело спросил Протопопов.
– Я не знаю! – вскинул плечами начальник сыскной.
– Погодите, – губернатор стал понемногу возвращаться к жизни, – но почему вы решили, что это не Топазо? – спросил он с надеждой в голосе: может быть, полковник ошибается? Ведь такое бывает!
– Настоящий Топазо, а такой был, умер где-то десять лет назад.
Протопопов осторожно провел руками по щекам в лихорадочных раздумьях, глаза его забегали из стороны в сторону.
– Получается, что… но, Фома Фомич, почему вы только сейчас говорите об этом, почему вы не предупредили меня заранее? – Губернатор был несколько возмущен. – Вы должны были меня предупредить, просто обязаны… Получается, что из-за вас я попал в неприятную ситуацию, да какая там ситуация, в скандал!
– Я не предупредил вас, потому как мне и в голову не могло прийти, что вы устроите званый ужин в честь этого, прошу прощения, проходимца.
– Но откуда же я мог знать, кто он такой? В газете написали, афиши расклеили… – В голосе губернатора появились оправдательные нотки. – И что нам теперь делать? – Протопопов сказал «нам», нетрудно было догадаться, кого он имел в виду.
– Что делать? – переспросил фон Шпинне, хоть в этом и не было никакой необходимости. – Ну, здесь все просто, воспользуемся опытом Александра Христофоровича…
– Какого еще Александра Христофоровича? – непонимающе уставился на Фому Фомича губернатор. Начальник сыскной с объяснениями не торопился. Через мгновение в глазах его превосходительства мелькнула догадка, и он улыбнулся. – Ах вот вы о ком, я, признаться, сразу-то и не сообразил. Ну, так с чего начать?
– Прежде всего, о том, что в гостиничном номере лежит тело не Алессандро Топазо, будем знать только вы и я… Больше никто! Хотя, – начальник сыскной, раздумывая, несколько искривил губы, – мне придется рассказать еще одному человеку, без этого никак…
– Кому?
– Своему чиновнику особых поручений Кочкину. Он должен быть в курсе! Иначе некоторые мои распоряжения и приказы могут быть непоняты или превратно истолкованы…
– Хорошо, да, – энергично кивнул губернатор, – согласен! Ну а как быть… там газетчики, а это, знаете ли, такая публика…
– Газетчики, ваше превосходительство, тоже люди, с ними можно поговорить и убедить ничего не писать…
– А если они не согласятся? – для генерала от инфантерии Протопопов высказывал довольно странные сомнения.
– Согласятся, – заверил его начальник сыскной, – найдем нужные, проникновенные слова… достучимся! Меня сейчас другое беспокоит: там фотограф, неизвестно, откуда он здесь взялся…
– Это я его с собой привез, – сказал чуть поспешно губернатор, – а что, не нужно было?
– Сейчас что об этом говорить. Но хорошо бы было снимки, которые он сделал… – Фома Фомич произвел жест, будто бы смахивал со стола крошки.
– Фотографа я беру на себя, никаких карточек! – решительно заявил Протопопов.
– Нет, нет, – остановил его начальник сыскной, – карточки пусть он сделает, но вы тотчас же заберите их у него, и пластины тоже, чтобы они были только у вас!
– Понял, так и сделаю!
– Ну что же, замечательно! – мотнул головой Фома Фомич. – Да, и еще: афиши о представлении Топазо лучше убрать, и хорошо бы это сделать ночью… без любопытных глаз.
Губернатор кивал, и в глазах его читалась признательность. Правда, полковник знал, что признательность сильных мира сего – это явление, напоминающее утренний туман: вначале кажется таким плотным и несокрушимым, но стоит только выглянуть первым лучам солнца, и точно ничего не было. Не стоит так уж полагаться на эту признательность.
– Нужно будет, – продолжал перечень фон Шпинне, – поговорить с директором театра, чтобы в его ведомстве меньше болтали.
– Очень хорошо, очень хорошо, – одобрял слова Фомы Фомича губернатор, но потом сомнения снова одолели его. – Однако слухи поползут и все в конце концов выяснится, что тогда? Ведь, скажем правду, я во всей этой истории выгляжу полным дураком. – Губернатор был беспощаден к себе, полковник решил смягчить это самобичевание.
– Мы все сделаем умно и, я бы даже сказал, – коварно! – Фон Шпинне говорил тихо, но крайне убедительно. – Мы заявим: вы с самого начала были в курсе, что злоумышленник выдает себя за мировую знаменитость, но поскольку мы, то есть я и вы, не знали, что злодей задумал, вам пришлось играть свою роль, чтобы не спугнуть преступника. Вот тут нам и понадобятся газетчики, чтобы донести до публики о вашем героическом участии в операции.
Губернатор заскромничал:
– Да бросьте вы, Фома Фомич! Какое уж там героическое участие? Тоже мне, герой…
– И тем не менее! – проговорил начальник сыскной. – Если бы я к вам пришел и все рассказал, разве вы бы отказались от участия в поимке злодея?
– Нет, конечно же нет!
– Вот! – бросил Фома Фомич. – Но почему я этого не сделал? Была опасность, что вы, как истинный патриот, как настоящий офицер, не сможете долго лицемерить, делать вид, что вам ничего не известно, притворяться, вы бы сразу… – Начальник сыскной сжал правую руку в кулак и потряс им.
– Да, да! – мелко закивал губернатор. – Я бы не смог, я бы… – Протопопов в свою очередь сжал кулак и погрозил им чему-то неведомому. – Это хорошо, что вы, Фома Фомич, ничего мне не рассказали, а то я бы… не удержался… и прямо там, за столом… я ведь офицер, а тут такой пакостник. Я бы его, как клопа!
Губернатор грозился, но как-то мягко, неубедительно, фон Шпинне не поверил ему. Мирная жизнь вдали от армии, от военных походов, сражений, расслабляет любого, даже самого стойкого бойца. Это, к сожалению, произошло и с Петром Михайловичем Протопоповым.
– И все-таки, Фома Фомич, а этот человек, который выдавал себя за Топазо, кто он?
Начальник сыскной тяжело вздохнул, точно собирался взвалить на свои плечи непомерный груз и признать, что пока не знает ответа на заданный вопрос.
– Это нам и предстоит установить. И еще меня занимает то, с какой целью он появился у вас в доме и кто вам посоветовал устроить этот ужин?
– Кто посоветовал? – Петр Михайлович развел руками. – Никто не советовал. Просто так повелось: если к нам в город приезжает какая-то знаменитость, губернатор в честь гостя устраивает праздник. Обычное дело. И если бы не этот фокус с чучелом…
– Какой фокус? – насторожился начальник сыскной. Он знал о том, что произошло, ему об этом вчера сообщил доктор Викентьев, которого вызвали в дом Протопопова: одной из дам после манипуляций Топазо стало плохо. Однако сейчас делал вид, что слышит об этом впервые. Решил, что не нужно лишний раз настораживать его превосходительство.
– Ну, это разговор особый. – Губернатор, вспоминая события вчерашнего вечера, сокрушаясь, тряхнул головой. – Вначале все было в высшей степени превосходно, однако затем, как это бывает, гости выпили, стали приставать к Топазо, чтобы он им что-нибудь продемонстрировал. Тот не соглашался, но кто-то, по-моему, это была Наталья Федотовна, все-таки уговорила его. Лучше бы она это…
