Вы читаете книгу «Там, где ломается лед» онлайн

Глава 1

Шампанское в бокале давно выдохлось.

Держу его в руках уже сорок минут – не пью, просто держу. Так удобнее. Когда в руках бокал, к тебе реже подходят с предложением выпить. А мне сегодня не хочется ни пить, ни разговаривать. Хочется, чтобы этот день поскорее закончился.

Свадьба.

Ненавижу свадьбы.

Гости кружатся по залу, как разноцветные бабочки вокруг пламени. Двести семнадцать человек – я лично проверял список. Партнеры, друзья Ани, какие-то дальние родственники, которых я не видел с похорон родителей и не горю желанием видеть сейчас.

Все они улыбаются, чокаются бокалами, говорят правильные слова о любви и вечности. Как будто любовь и вечность существуют.

Пятизвездочный отель. Мой отель, если быть точным, один из семнадцати. Зал украшен белыми пионами и свечами, как и хотела Аня. Живой оркестр играет что-то классическое с современными нотками – тоже по ее выбору. Я просто подписывал счета. Много счетов.

Мне плевать на деньги. Но мне не плевать на нее.

Анька кружится в центре зала в платье цвета слоновой кости, ее смех, громкий, заразительный, такой знакомый, разносится под сводчатыми потолками. Она счастлива. По-настоящему, до идиотизма счастлива. Я вижу это по тому, как она смотрит на своего… мужа.

Мужа.

Господи.

Артем Лисицын – двадцать восемь лет, стартапер, какое-то приложение для медитаций, которое непонятно как приносит деньги. Улыбка во все тридцать два, модная щетина, кроссовки под костюмом.

Кроссовки. На собственной свадьбе. Когда он пришел ко мне просить руки Ани – да, пришел, я был удивлен не меньше, я тридцать секунд просто смотрел на него. Молча. Это обычно работает лучше любых слов.

Он выдержал.

Не отвел взгляд. Руки немного дрожали, я заметил, но голос был твердым, когда он говорил, что любит ее. Что будет заботиться. Что сделает ее счастливой.

Я не поверил ни единому слову.

Но Анька плакала. Настоящими слезами, когда я сказал «да». Обняла меня так крепко, как в детстве, когда ей снились кошмары после аварии, забравшей родителей. Тогда ей было пятнадцать. Мне – тридцать два. И в один день я перестал быть просто старшим братом.

Я стал всем. Отцом. Матерью. Семьей. Единственным человеком, который стоял между ней и миром.

Десять лет я выполнял эту роль. Десять лет следил, чтобы она не плакала, не боялась, ни в чем не нуждалась. Оплачивал лучшую школу, потом университет в Европе, потом ее бесконечные курсы фотографии, живописи, керамики – она никак не могла определиться.

Теперь определилась. Вышла замуж за придурка в кроссовках.

Делаю глоток теплого шампанского. На вкус – как разочарование. Взгляд скользит по залу. Привычка, оценивать обстановку, даже когда не нужно. Особенно когда не нужно. Это помогает не думать.

Не думать о том, что ровно три года назад я стоял в похожем зале. Только тогда рядом была Лиза. В белом платье, с улыбкой, которая делала ее похожей на ребенка. Беременная – восемь недель, мы еще никому не сказали. Наш секрет. Наш маленький, хрупкий, невозможный секрет.

Хватит.

Я отрезаю мысль, как гангренозную конечность. Чисто. Быстро. Больно – но терпимо. За три года я научился этому. Отрезать. Отключать. Не чувствовать. Почти научился.

Взгляд цепляется за движение в углу зала. Блондинка.

Волосы – короткие, до подбородка, вьются волнами. Вся в черном: брюки, простой топ, кроссовки, ей можно. Камера в руках – профессиональная, серьезная. Она двигается между гостями, как тень. Не привлекает внимания. Вернее, старается не привлекать.

У нее не получается. Или это только я замечаю.

Она приседает, меняет угол, снимает, как невеста поправляет фату. Интимный момент. Я бы не увидел его, если бы она не выхватила. Потом смещается правее, ловит смех Аньки, запрокинутую голову, ладонь на груди, жест, который делала наша мать.

Она снимает не людей. Она снимает эмоции. Я непроизвольно выпрямляюсь.

Фотограф – это был выбор Ани. «Никита, она лучшая, ее все хотят, я еле уговорила!» Я не спорил. Мне было все равно. Фотографии – это просто бумага. Память – она и так никуда не денется. Въедается в кожу, в кости, живет внутри, не спрашивая разрешения.

Но сейчас я смотрю на эту женщину и думаю: она понимает что-то, чего не понимают остальные. Что именно – не знаю. И не хочу знать.

– Никита!

Анькин голос, звонкий, счастливый, врывается в мои мысли. Она летит ко мне через зал, придерживая подол платья. Щеки раскраснелись, глаза блестят. Слишком много шампанского. Или слишком много счастья. С ней никогда не поймешь.

– Почему ты стоишь тут один? Как сыч!

– Я не стою как сыч.

– Стоишь! Именно как сыч. Большой, мрачный, в углу, – она хватает меня за руку. У нее маленькая и теплая ладонь, как в детстве. – Пойдем танцевать.

– Нет.

– Никита!

– Аня.

– Ну пожалуйста! Один танец. Ты мой брат. Мой единственный брат. Все смотрят, и им интересно, почему ты такой…

– Какой?

– Суровый! – она морщит нос. Точно как мама. – Они думают, что ты не одобряешь.

– Я не одобряю.

– Никита!

Сестренка бьет меня по плечу. Легонько, но возмущенно. Я позволяю себе почти улыбку. Почти.

– Артем – прекрасный.

– Артем – идиот.

– Он мой идиот, – она сияет. – И он любит меня.

– Посмотрим.

– Ты невыносимый.

– Знаю.

Аня обнимает меня, порывисто, крепко, уткнувшись лицом в пиджак. Я чувствую, как дрожат ее плечи. Плачет? Нет. Смеется. Смеется и плачет одновременно, это у нее получается.

– Спасибо тебе, – шепчет она в ткань. – За все. За эти десять лет. За то, что ты был… что ты есть.

Молчу. Слова не моя сильная сторона. Никогда не умел говорить то, что нужно. Делать – да. Говорить – нет.

– Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, – продолжает она, поднимая голову. Тушь немного потекла. – Ты заслуживаешь этого.

– Аня.

– Я серьезно, – смотрит мне в глаза. Упрямо, настойчиво, у нее мой взгляд. – Лиза бы не хотела…

– Не надо,– два слова. Тихо. Резко. Она замолкает.

Знаю, что ей больно от моей реакции. Ей хочется поговорить, обсудить, помочь. Она психолог по образованию, хотя ни дня не работала по специальности. Ей кажется, что разговоры лечат.

Они не лечат.

– Прости, – говорит она наконец. – Я просто…

– Знаю.

– Это твой день, – перевожу тему. – Иди к своему мужу. Он растерянно оглядывается.

Аня оборачивается. Артем действительно стоит у столика с тортом и вертит головой, явно высматривая жену.

– Господи, он такой милый, – выдыхает Аня с улыбкой, предназначенной только ему.

Мне становится неловко. Так бывает, когда случайно подглядываешь за чем-то слишком личным.

– Иди.

– Один танец, – напоминает она, уже отступая. – Обещай.

– Посмотрим.

– Никита Максимович Волжин!

– Анна Максимовна Лисицына.

Она замирает. Моргает. А потом смеется, громко, запрокинув голову. Несколько гостей оборачиваются.

– Это так странно звучит!

– Привыкай.

– Лисицына! – она качает головой. – Мама бы сказала, что я стала говорить как персонаж из детской книжки.

Мама бы много чего сказала. Например, что дочь сошла с ума, выбрав парня с медитациями вместо нормальной работы. Но мамы нет. Есть только я.

Аня улетает к мужу. Я остаюсь. Снова один. Снова с бокалом. Снова наблюдаю.

Фотограф переместилась. Теперь она у окна, снимает то, как закатное солнце падает на столы. Золотой час, кажется, так это называется. Свет обрисовывает ее профиль: прямой нос, четкая линия челюсти, сосредоточенный взгляд.

Она ловит меня в кадр.

Я это чувствую, не вижу, чувствую, когда объектив поворачивается в мою сторону. На секунду. Может, меньше. Щелчок затвора тонет в музыке, но я все равно слышу.

Она опускает камеру. Смотрит на дисплей, что-то меняется в ее лице. Она видит то, что я прячу. Каким-то образом ее чертова камера поймала что-то, что я не показываю никому. Что-то, что я сам стараюсь не видеть.

Наши глаза встречаются.

Три секунды. Может, пять. Достаточно, чтобы понять: она не смутится и не отведет взгляд. Достаточно, чтобы понять: она не из тех, кто пугается мрачных мужчин с полупустыми бокалами.

Потом она отворачивается первой. Не потому, что испугалась, потому что работа. Я смотрю, как она исчезает в толпе гостей, и думаю: интересно, что она сделает с этим снимком.

Удалит? Сохранит? Продаст?

Мне стоит подойти. Спросить. Потребовать, если понадобится. Я не люблю, когда моя слабость попадает в чужие руки.

Но я не двигаюсь с места. В бокале плещется теплое шампанское. Гости танцуют. Аня смеется. А я стою и смотрю на дверь, за которой скрылась блондинка в черном, и впервые за три года думаю о женщине не потому, что она напоминает мне Лизу.

А потому что не напоминает.

Совсем.

Глава 2

Чужое счастье пахнет пионами и дорогим шампанским.

За десять лет я выучила этот запах наизусть. Он везде одинаковый. И на скромных свадьбах в загородных кафе, и на таких, где один только торт стоит как моя месячная аренда.

Цветы, алкоголь, духи невесты, пот танцующих гостей. И что-то еще, неуловимое, почти химическое. Наверное, надежда. Или ее имитация.

Опускаюсь на колено и меняю угол. Щелчок. Еще один.

Невеста поправляет фату. Ее пальцы слегка дрожат, от волнения или от количества выпитого, не разобрать. Жених смотрит на нее так, будто она центр вселенной. Красиво. Искренне.

Может быть, даже по-настоящему. Я больше не пытаюсь угадать.

Раньше пыталась. В первые годы работы я смотрела на пары и думала: эти продержатся, а эти нет. Вела мысленную статистику, проверяла через социальные сети год спустя. Результаты были… отрезвляющими. Те, кто светился от счастья, разводились через полтора года. Те, кто едва смотрел друг на друга, отмечали годовщину.

Счастье – плохой индикатор.

Любовь – еще хуже.

Теперь я просто снимаю. Ловлю моменты, выстраиваю композицию, слежу за светом. Профессионально. Отстраненно. Безопасно.

Так проще.

Анна Волжина – теперь уже Лисицына – заказала у меня услуги за восемь месяцев до свадьбы. Позвонила сама, говорила быстро, через слово смеялась. «Мне вас порекомендовали, вы снимали свадьбу Лики Пахомовой, я видела альбом, это было невероятно, я плакала, вы должны снять мою свадьбу, пожалуйста, скажите, что вы согласны!»

Я сказала «да».

Не из-за денег, хотя бюджет впечатлял. Из-за ее голоса. В нем было что-то настоящее, искреннее. Она не играла счастливую невесту. Она ею была.

Редкость.

Двигаюсь вдоль стены, стараясь слиться с тенью. Черные брюки, черный топ, никаких украшений. Правило номер один: фотограф должен быть незаметным. Гости не должны замечать камеру, тогда снимки получаются живыми.

Этому меня научил… Павел.

Не думать о нем. Не сейчас.

Поднимаю камеру, навожу резкость на столик с десертами. Капкейки выложены идеальной пирамидой, клубника блестит глянцевой глазурью. Красиво и бессмысленно, их почти никто не ест, но на фотографиях они выглядят волшебно.

Как и все здесь.

Зал, это отдельная истории, это произведение искусства. Высокие потолки, хрустальные люстры, окна в пол с видом на вечернюю Москву. Отель «Волжин Гранд», я загуглила, когда получила адрес.

Пять звезд, номера от восьмидесяти тысяч за ночь, ресторан с шеф-поваром, отмеченным звездой Мишлен. У владельца сеть из семнадцати отелей по всей стране.

Красивая жизнь для красивых людей. Я к ним не отношусь. Уже нет.

Свет меняется, солнце опускается ниже, золотя все вокруг. Золотой час. Мое любимое время. Подхожу к окну, чтобы увидеть, как лучи падают на бокалы, лица, платье невесты.

И тут замечаю его.

Мужчину у колонны. Темный костюм, дорогой, сшитый на заказ, это видно по посадке. Широкие плечи, темные волосы с проседью на висках. Он держит бокал, но не пьет. Просто держит.

Стоит один.

Это странно. На таких свадьбах никто не стоит в одиночестве. Все вьются вокруг, общаются, налаживают связи. А он, как остров посреди людского моря. Отдельный. Отстраненный.

Машинально, по привычке поднимаю камеру. Навожу. Снимаю. И только потом смотрю на экран. Твою мать.

Снимок получился… страшным. Не в смысле качества, качество идеальное. Композиция, свет, фокус, все на месте. Страшным – по сути. По тому, что я запечатлела. Он смотрит на танцующих молодоженов. Анну и ее мужа. И в глазах мужчины такая боль, что у меня перехватывает дыхание.

Не зависть. Не раздражение. Боль. Глубокая, застарелая, привычная. Боль человека, который давно живет с ней и уже не пытается от нее избавиться.

Я знаю этот взгляд. Я видела его в зеркале.

Пальцы сами находят кнопку удаления. Это слишком личное. Слишком… неправильно. Он не давал разрешения. Никто не дает разрешения показывать свои раны.

Но я не нажимаю.

Смотрю на экран. На его лицо. На морщинку между бровями, на жесткую линию подбородка, на губы, сжатые в линию. Что-то знакомое. Не могу понять, что именно.

Может, видела в журнале? Бизнес-издания любят таких, успешных, фотогеничных, с историями о том, как они «сделали себя сами». Может, он из этих?

Или…

Нет. Нет, не может быть. Увеличиваю снимок, вглядываюсь в черты лица. Пытаюсь понять, почему сердце вдруг забилось быстрее. Почему ладони стали влажными.

Он поднимает голову. Смотрит прямо на меня.

Несколько секунд мы так и стоим – я с камерой, он с бокалом. Два чужих человека посреди чужого праздника. Глаза темные, почти черные, они не отпускают. Не оценивают, не раздевают, не изучают.

Просверливают. Как будто он видит меня насквозь. Как будто знает что-то, чего не знаю я. Отворачиваюсь первая, не потому что страшно.

Потому что работа. Так я себе говорю.

Невеста снова смеется, запрокидывает голову, кладет ладонь на грудь. Жест, полный радости. Я снимаю. Щелчок. Еще. Еще.

Гости поднимают бокалы. Горько! Молодожены целуются: нежно, коротко, смущенно. Хороший знак. Те, кто устраивает шоу из поцелуя, обычно компенсируют отсутствие чего-то настоящего.

Снимаю торт. Танцы. Подружек невесты, которые явно выпили лишнего. Официанта, который смотрит на одну из подружек чуть дольше, чем положено. Все, кроме него.

Но я чувствую его взгляд. Все время – чувствую. Как солнечный луч на коже, как прикосновение, которого нет.

Это раздражает. Это отвлекает. Это…

Да что со мной такое?

Мне тридцать один год. За плечами – брак, развод, три года терапии. Я больше не ведусь на темные глаза и широкие плечи. Я больше не ищу рыцаря, который спасет меня от драконов.

Я сама себе рыцарь. И дракон тоже, если честно.

Свадьба с Павлом была такой же красивой. Такой же дорогой. Платье от итальянского дизайнера, кольцо с бриллиантом в два карата, гости в вечерних нарядах. Все идеально. Все как по учебнику, как в кино.

Никто не видел, что творилось за закрытыми дверями.

Никто не знал, что я улыбалась с трещиной в ребре. Что букет невесты я бросала рукой, на которой еще не сошли синяки – их замазали три слоя консилера. Что мой отец на фотографиях выглядел счастливым, потому что не знал.

Никто не знал.

Я хорошо притворялась. Нас таких – миллионы. Женщин с красивыми свадебными альбомами и историями, которые мы не рассказываем.

Я ушла. Через четыре года собрала вещи, пока он был в командировке, уехала в другой город, сменила номер. Отец помог, он тогда еще был жив. Единственный раз видела, как он плакал.

«Прости меня, дочка. Прости, что не увидел».

Я простила. Его – простила. Себя – до сих пор учусь.

Официант проходит мимо с подносом шампанского. Бокалы искрятся, пузырьки поднимаются вверх как маленькие надежды. Он замедляется, предлагает взглядом.

Качаю головой. Хватит. Мне хватило. Навсегда.

Шампанское, свадьбы, обещания «пока смерть не разлучит нас». Красивые мужчины с болью в глазах, которые ищут кого-то, чтобы эту боль унять.

Я не спасательный круг. И не жилетка для слез.

Я – фотограф. Я снимаю чужое счастье и ухожу домой. К своей однушке, к коту по имени Кадр, к сериалам и тишине.

Тишина – это хорошо. Тишина – это безопасно. Тишина не бьет.

Снова смех. Невеста обнимает высокого мужчину в темном костюме, того самого, с колонны. Тянется к нему, что-то говорит, бьет по плечу. Он почти улыбается.

Почти.

Брат, как я понимаю. Тот самый Никита, который оплатил этот праздник. Анна упоминала: «Мой брат помешан на контроле, но он самый лучший в мире, вот увидите».

Вижу. Вижу человека, который держит мир на своих плечах и делает вид, что это ничего не стоит. Вижу человека, который разучился быть счастливым. Вижу человека, на которого не стоит смотреть так долго.

Поднимаю камеру. Снимаю их вдвоем – брата и сестру. Ее смех, его напряженные плечи. Ее рука на его локте, его взгляд, чуть мягче, чуть теплее, чем раньше.

Хороший кадр. Настоящий. Он снова смотрит на меня. Через ее голову. Не отпускает. Ухожу в толпу. Прячусь за спинами гостей.

Делаю то, что умею лучше всего. Прятаться.

Глава 3

Свадьба умирает медленно.

Сначала уходят пожилые родственники. Чинно, с поцелуями и пожеланиями. Потом  семейные пары с детьми, которые давно спят на руках. Потом те, кому завтра на работу.

К полуночи остаются самые стойкие: подружки Ани, которые сбросили каблуки и танцуют босиком, Артем с друзьями у бара, какие-то люди, которых я не знаю и знать не хочу.

Я все еще здесь. Бокал давно пуст, поставил его на поднос проходящего мимо официанта час назад и с тех пор просто стою. Руки в карманах. Спина прижата к стене. Наблюдаю.

Жду. Сам не знаю, чего жду. Нет. Знаю.

Она собирает оборудование в дальнем углу зала. Методично, аккуратно: объектив в чехол, чехол в сумку, камера отдельно. Ее движения точны и экономны. Никакой суеты. Она делала это тысячу раз.

Я наблюдаю за ней последние три часа.

Это раздражает. Я не из тех, кто пялится на женщин. Не из тех, кто вообще замечает женщин, последние три года они для меня не существуют. Платья, улыбки, духи, намеки – все это проходит мимо, как фоновый шум.

А эта – не проходит. И я хочу знать почему.

Хочу знать, что она увидела в том снимке. Хочу знать, удалила или нет. Хочу знать, почему она не смутилась под моим взглядом, не отвела глаза, не заулыбалась, как делают все.

Хочу знать и… ненавижу себя за это.

Ноги несут через зал раньше, чем я успеваю принять решение. Тело действует само, голова не успевает возразить. Это непривычно. Я всегда контролирую себя. Всегда. Почти всегда. Блондинка поднимает голову, когда подхожу. Никакого удивления, словно ждала.

– Господин Волжин,– голос низкий, спокойный. Не теплый, не холодный. Нейтральный. Профессиональный.

– Вы знаете, кто я.

– Вы платите за этот праздник. Было бы странно не знать.

Резонно. Останавливаюсь в двух шагах от нее. Ближе, это уже вторжение в личное пространство. Дальше – придется повышать голос. Два шага – идеальная дистанция для разговора, который не должен состояться.

– Снимок. Тот, что вы сделали у колонны.

Она не переспрашивает «какой снимок». Не делает удивленное лицо. Просто смотрит на меня, прямо и спокойно. Глаза серые, с зелеными крапинками у зрачка. Я замечаю это и злюсь на себя за то, что замечаю.

– Я его удалила.

– Нет.

– Простите?– приподнимает бровь. Едва заметно, на миллиметр.

– Вы его не удалили.

– И откуда такая уверенность?

– Потому что я бы не стал его удалять.

Пауза. Она слегка наклоняет голову и разглядывает меня, как интересный экспонат. Мне это не нравится. Я не привык, что разглядывают меня.

– Любопытная логика. Вы всегда проецируете свои решения на других?

– Только когда уверен.

– А вы часто уверены?

– Всегда.

Девушка почти улыбается. Почти – уголок губ дергается, но не поднимается. Она контролирует свое лицо так же, как я контролирую свое. Интересно.

– Хорошо, – застегивает сумку, выпрямляется. – Допустим, я его не удалила. И что?

– Я хочу его увидеть.

– Зачем?

Хороший вопрос. Честный ответ: потому что на этом снимке – моя слабость, а я не люблю, когда мои слабости в чужих руках. Но я не даю честных ответов незнакомым людям.

– Это мое лицо. Имею право.

– Вы были на публичном мероприятии. С юридической точки зрения – не имеете.

– Я не про юридическую сторону.

– А про что?

Она не отступает. Не нервничает. Стоит передо мной, метр шестьдесят пять, может, меньше  и смотрит снизу вверх без тени страха. Как будто я не тот человек, от которого зависят контракты, карьеры, иногда – судьбы.

Как будто я просто человек. Это сбивает с толку.

– Вы всегда такая? – спрашиваю, прежде чем успеваю остановиться.

– Какая?

– Упрямая.

– Вы всегда такой?

– Какой?

– Привыкший получать то, что хотите.

Молчу. Она тоже молчит. Официант проходит мимо, бросает на нас взгляд, отворачивается. Музыка где-то вдалеке сменяется на медленную. Кто-то смеется. Звенит стекло.

Мир продолжает существовать. А я стою перед незнакомой женщиной и не знаю, что сказать дальше. Впервые за много лет – не знаю.

– Снимок, – говорит она вдруг. – Я покажу. Один раз. Здесь. Потом – удалю. При вас.

Она достает камеру из сумки. Щелкает кнопками. Экран загорается. Я смотрю. На снимке – я. Стою у колонны с бокалом в руке. Смотрю на танцующих Аню и Артема. Свет падает сбоку, выхватывая скулу, линию челюсти, морщинку между бровями.

И глаза. Боже, мои глаза. Я не знал, что выгляжу так. Не знал, что боль настолько заметна. Думал, что хорошо ее скрываю за костюмами, за совещаниями, за ледяной вежливостью. Думал, что никто не видит.

Она – увидела.

– Удалите, – говорю хриплым голосом.

– Уверены?

Нет.

– Да.

Долго смотрит на меня. Слишком долго. Потом нажимает кнопку. Экран мигает. «Изображение удалено».

– Готово.

Я должен кивнуть и уйти. Сказать «спасибо» или не сказать ничего. Развернуться, дойти до выхода, сесть в машину, уехать домой. Забыть этот разговор, забыть ее глаза, забыть, как она не отвела взгляд.

Вместо этого я говорю:

– Почему?

– Что – почему?

– Почему вы согласились удалить?

Она убирает камеру в сумку. Закидывает ремень на плечо. Смотрит на меня, и впервые за весь разговор я вижу что-то, кроме профессиональной нейтральности.

– Потому что у каждого есть что-то, что он не хочет показывать,– делает шаг в сторону, обходя меня. – Доброй ночи, господин Волжин.

– Никита.

Зачем я это сказал? Зачем? Она останавливается. Оборачивается.

– Простите?

– Меня зовут Никита.

Пауза. Она разглядывает мое лицо, как будто ищет подвох. Не находит.

– Дина, – отвечает наконец. – Дина Вернер. Но вы, наверное, и так знаете.

Знаю. Из договора. Но слышать это от нее – другое.

– Вы сказали, что удалили снимок.

– Удалила.

– Но вы помните, что на нем.

Она молчит.

– Вы что-то увидели, – продолжаю, сам не понимая, к чему веду. – Что-то, что заставило вас сохранить снимок. Что-то, что заставило вас удалить его при мне, вместо того чтобы отказать. Что вы увидели?

Господи, что я несу? Куда меня несет?

Дина долго смотрит на меня. Серые глаза с зелеными крапинками. В уголках усталость – день был долгим. И что-то еще. Что-то знакомое.

– Человека, который разучился быть счастливым, – тихо говорит она. – И который злится на себя за то, что до сих пор этого хочет.

Мир замирает.

Исчезают звуки – музыка, смех, звон бокалов. Остаемся только мы: я и она, между нами два шага, слова, которые она не должна была произносить.

Потому что она права. Господи, она права.

Я хочу. До сих пор хочу – жить, чувствовать, быть с кем-то. Я запретил себе это три года назад и с тех пор ненавижу себя за то, что запрет не работает.

Как она узнала? Как, черт возьми, она это увидела?

– Вы… – начинаю.

Но она уже уходит. Не оглядывается. Не ждет ответа. Просто идет к выходу, черные брюки, черный топ, тяжелая сумка на плече. Исчезает за дверью.

Я стою посреди зала и смотрю на закрывшуюся дверь. Сердце бешено колотится. Руки сжаты в кулаки. В голове снова и снова звучат ее слова.

«Человек, который разучился быть счастливым».

«И который злится на себя за то, что до сих пор этого хочет».

Мне нужно забыть этот разговор. Мне нужно забыть ее лицо. Мне нужно вернуться к своей жизни. Пустой, контролируемой, безопасной.

Вместо этого я достаю телефон и набираю номер помощника.

– Дмитрий. Мне нужна информация. Дина Вернер. Фотограф. Все, что найдешь.

Сбрасываю вызов, не дождавшись ответа. Смотрю на дверь. Знаю, что совершаю ошибку. Знаю, что должен остановиться. Знаю, что ничем хорошим это не кончится.

Знаю – и не могу остановиться.  Впервые за три года – не хочу.

Глава 4

Кадр встречает меня у двери.

Рыжий, наглый, с вечно недовольной мордой кот. Он сидит в прихожей и смотрит так, словно я опоздала с кормлением на три часа. Хотя автоматическая кормушка работает исправно, и он прекрасно это знает.

– Привет, предатель, – говорю, сбрасывая туфли.

Он моргает. Медленно, презрительно. Разворачивается и уходит в комнату, задрав хвост. Обиделся. Или делает вид. С котами никогда не поймешь.

Запираю дверь на два замка – привычка, от которой я не могу избавиться. Прошло пять лет, а руки все равно тянутся проверить. Закрыто? Закрыто. Цепочка? На месте. Теперь можно выдохнуть.

Сумка летит на диван. Камеру несу в кабинет, в маленькую комнату, которую громко называю студией. Восемь квадратных метров: стол, компьютер, полки с объективами, доска с распечатанными снимками. Мое убежище.

Часы на стене показывают половину второго ночи. Тело гудит от усталости, ноги ноют. Плечи затекли от тяжелой сумки. Нужно принять душ, выпить чаю и лечь спать.

Вместо этого я сажусь за компьютер. Пальцы ложатся на клавиатуру. Никита Волжин.

Enter.

Экран взрывается результатами. Статьи, интервью, фотографии. «Империя Волжина: как построить сеть отелей за десять лет». «Никита Волжин – самый закрытый миллиардер России». «Трагедия магната: гибель жены и нерожденного ребенка».

Я щелкаю на последнюю ссылку.

Статья трехлетней давности. Желтая пресса, но с фактами. Елизавета Волжина, двадцать девять лет, погибла в автокатастрофе. Грузовик выехал на встречную, удар пришелся в водительскую дверь. Смерть мгновенная. Она была на восьмой неделе беременности.

Фотография: он и она на каком-то мероприятии. Она – темные волосы, открытая улыбка, рука на его локте. Он – моложе, мягче, без этой трещины во взгляде. Счастливый.

Был счастливый.

Я закрываю вкладку. Открываю снова. Смотрю на его лицо – тогда и сейчас. Три года. Всего три года, а как будто разные люди. Тот, на фото, еще верил во что-то. Этот, сегодняшний, не верит ни во что.

«Человек, который разучился быть счастливым»

Я сказала ему это в лицо. Зачем? Зачем я вообще открыла рот?

Профессиональная дистанция – первое правило. Не вмешиваться, не комментировать, не лезть в чужую жизнь. Снимай, бери деньги, уходи. Десять лет я соблюдала это правило. Десять лет оно защищало меня от чужой боли, от чужих историй, от чужих темных глаз.

А потом пришел он.

«Меня зовут Никита».

Зачем он это сказал? В договоре – «господин Волжин», в статьях – «Никита Максимович», для сестры – просто «Никита». Но он не обязан был представляться. Не обязан был стоять передо мной, требовать снимок, смотреть так, будто я украла что-то ценное.

Не обязан был заставлять меня чувствовать.

Откидываюсь на спинку кресла. Кадр запрыгивает на стол, укладывается прямо на клавиатуру. На экране появляется строка бессмысленных символов.

– Очень помогаешь.

Он мурлычет, глажу его по спине – автоматически, не думая. Мысли далеко. Никита Волжин. Я знаю это имя. Знаю это лицо. Не из статей – я не читаю деловую прессу. Не из светских новостей – я их избегаю, слишком много воспоминаний о прошлой жизни.

Я видела его.

Лично.

Где?

Память услужливо подбрасывает образы. Мероприятие? Возможно. Я снимала сотни мероприятий, тысячи лиц. Может, он был гостем на какой-то свадьбе, на корпоративе, на презентации. Может, мы сталкивались в коридоре, в лифте, у входа.

Нет. Не то.

Я бы не запомнила случайное лицо в толпе. Я запоминаю только тех, кого снимала. Или тех, кто произвел впечатление. Он не попадал в мой объектив до сегодняшнего дня, это точно. Значит, впечатление.

Но какое? Закрываю глаза. Пытаюсь поймать обрывок, тень воспоминания. Темные волосы, жесткая линия челюсти, взгляд, который давит. Где я это видела? Когда?

Образ ускользает. Как сон, который помнишь секунду после пробуждения, а потом – пустота. Это сводит с ума.

Не люблю загадки. Не люблю, когда что-то не сходится, не складывается в картинку. Профессиональная деформация. Фотограф должен видеть целое, должен понимать, как элементы соединяются в кадр.

А тут – дыра. Черное пятно в памяти.

Кадр спрыгивает со стола и уходит в темноту коридора. Я остаюсь одна. Компьютер мерцает, открываю новую вкладку. Ввожу другой запрос.

Никита Волжин фото.

Сотни снимков. Он на конференциях, на открытиях отелей, на благотворительных вечерах. Всегда в костюме, всегда с одним и тем же выражением – ледяная вежливость, закрытое лицо, глаза, которые не пускают внутрь.

На некоторых с женой. Она рядом, улыбается за двоих. Он не улыбается, но рука на ее талии, и в этом жесте: собственничество, защита, любовь. Как у волка с волчицей.

Был.

Листаю дальше. После ее смерти фотографий меньше. Он избегает камер, это видно. Появляется только там, где нельзя не появиться. Стоит с краю, уходит первым. Как сегодня.

Он простоял всю свадьбу у колонны. Один. С бокалом, к которому наверно и не притронулся. Смотрел на сестру, единственного человека, который заставлял его лицо чуть-чуть смягчаться.

Я поймала этот момент. И другой, когда он смотрел на молодоженов, и в его глазах было столько боли, что хотелось отвернуться. Но я не отвернулась. Я сняла.

А потом – удалила.

При нем, как обещала. Но образ остался. В голове, под веками, в кончиках пальцев. Я помню каждую линию того кадра. Свет, тень, угол. Его лицо, пойманное в момент абсолютной уязвимости.

«Я бы тоже не удалил»

Он знал. Как-то знал, что я сохранила снимок. Может, видел по глазам, может, почувствовал. Этот человек замечает больше, чем показывает. Как я. Два хищника, которые узнали друг друга.

Трясу головой. Хватит.

Закрываю браузер. Встаю, иду в ванную. Горячая вода льется на плечи, смывает усталость, чужие духи, запах шампанского. Стою под струей и думаю: забудь. Завтра будет новый заказ, новые лица, новые чужие праздники. Он останется в прошлом, как и странный разговор, темные глаза, фраза, которую не надо было произносить.

Забудь.

Но когда я вытираюсь и смотрю в запотевшее зеркало, мне кажется, что я вижу его отражение за своим плечом. Наваждение.

Иду в спальню. Кадр уже лежит на подушке – на моей половине, естественно, ложусь рядом, закрываю глаза. Сон не идет.

Лежу в темноте и перебираю воспоминания, как четки. Последние пять лет – после Павла. Работа, работа, работа. Редкие выходные. Поездка к отцу, когда он еще был жив. Похороны. Год траура. Снова работа.

Где в этой цепочке мог появиться Никита Волжин?

Нигде. И все же… Образ всплывает внезапно.

Не целиком – фрагмент. Его спина в темном пальто, широкие плечи, наклон головы. Он стоит у окна, смотрит на что-то внизу. Я прохожу мимо, случайно поднимаю глаза, вижу его профиль.

Где это было? Больница. Сердце пропускает удар.

Больница. Три года назад. Я приезжала к отцу, он лежал в онкологии, последние недели перед концом. Шла по коридору, искала кофейный автомат. И видела мужчину у окна, неподвижного, как статуя. Он не обернулся, но я запомнила его спину, его неподвижность, его тишину.

Тогда я подумала: человек, который ждет плохих новостей. Или уже получил. Это был он?

Я не уверена. Не могу быть уверена, прошло три года, я видела только спину, только профиль. Но что-то внутри говорит: да. Это был он. Он стоял у того окна, а где-то в палатах его жена умирала или уже умерла, и он не знал, куда деть руки, куда деть себя.

Как я. В тот день мне позвонили в три часа утра. «Ваш отец скончался. Приносим соболезнования». Я не плакала. Просто сидела на кухне до рассвета и смотрела в стену. Кадр терся о мои ноги, мяукал, требовал внимания. А я не могла пошевелиться.

Может, он сидел так же. Может, мы горевали в одном здании, на разных этажах, каждый в своем аду. Странная связь. Невидимая нить между двумя незнакомцами, которые потеряли кого-то в одних стенах.

Или я выдумываю.

Я хороша в этом – выдумывать истории, видеть связи там, где их нет. Профессиональная деформация. Фотограф, тот же рассказчик, просто вместо слов у него кадры.

Но глаза не обманывают. Я видела его до свадьбы. Лично, не на фото. И это что-то значит – или не значит ничего.

Я не знаю. И это злит больше всего.

Кадр мурлычет, устраиваясь под боком. Теплый, живой, настоящий. Единственное существо, которое я подпустила близко за последние пять лет. Ему можно доверять. Он не ударит, не предаст, не исчезнет. Только будет смотреть с презрением и требовать еду.

Идеальные отношения. Единственные, на которые я способна.

Никита Волжин, это проблема, которой у меня нет. Богатый, сломанный, красивый – полный набор красных флагов. Я достаточно умна, чтобы держаться подальше. Достаточно опытна, чтобы не вестись на темные глаза и сильные руки.

Я видела, куда это ведет. Синяки под свадебным платьем. Никогда больше.

Засыпаю с этой мыслью. А снится мне его спина у больничного окна и голос – низкий, хриплый: «Меня зовут Никита».

И я почему-то отвечаю: «Я знаю».

Глава 5

Не считал, сколько прошло времени, просто знал, так работает мой мозг. Разбивает время на отрезки, раскладывает по полочкам, контролирует.

Две неделе. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я не считал.  Контроль – единственное, что у меня осталось.

Папка лежит на столе.

Дина Игоревна Вернер. Тридцать один год. Свадебный фотограф и фотограф для мероприятий. Образование – журфак МГУ, специализация «фотожурналистика». Была замужем за Павлом Вернером, ресторатором, развелись пять лет назад. Причина развода не указана. Отец – Игорь Вербин, умер три года назад от онкологии. Мать – умерла при родах.

Сухие факты. Скелет биографии.

Дмитрий, как всегда, выполнил работу качественно. Но в этой папке нет того, что я хочу знать. Нет ответа на вопрос, почему она снится мне каждую ночь. Почему ее низкий и, спокойный голос звучит в голове, когда я пытаюсь сосредоточиться на отчетах. Почему я помню запах ее духов, хотя стоял в двух шагах и не должен был его чувствовать.

«Человек, который разучился быть счастливым»

Прошло две недели, а я до сих пор слышу эту фразу. Закрываю папку. Отодвигаю на край стола. За окном – Москва. Двадцать восьмой этаж, панорамные окна, вид на город, который я строил последние пятнадцать лет. Мой кабинет, мой этаж, мое здание. Все под контролем.

Почти все.

Стук в дверь.

– Войдите.

Марина, мой ассистент, появляется на пороге с планшетом в руках.

– Никита Максимович, список подрядчиков на корпоратив. Нужна ваша подпись.

Корпоратив. Ежегодное мероприятие для партнеров и ключевых клиентов. Пятьсот гостей, ресторан на крыше моего нового отеля, бюджет – не смотрю, все равно утвержу. Беру планшет. Листаю список. Кейтеринг, декор, музыка, охрана…

Фотограф. Дина Вернер. Сердце делает лишний удар. Всего один, но я замечаю.

– Кто выбрал фотографа?

– Отдел маркетинга. – Марина смотрит в свои записи. – Ее рекомендовала Анна Максимовна после свадьбы. Сказала, что качество превосходное.

Аня. Конечно.

Моя сестра, которая лезет в мою жизнь с упорством носорога. Которая звонит каждый день и спрашивает, как я себя чувствую. Которая, видимо, заметила что-то на свадьбе и решила помочь.

Я должен вычеркнуть это имя.

Взять ручку, провести линию, найти другого фотографа. В Москве их тысячи. Профессиональных, талантливых, без серых глаз и фраз, которые попадают точно в цель.

Я должен.

– Все в порядке, – ставлю подпись внизу страницы. Марина кивает и выходит.

Смотрю на закрывшуюся дверь. Что я делаю?

Это не контроль. Это противоположность контроля. Это… я не знаю, что это. Желание увидеть ее снова? Проверить, так ли она выглядит, как я помню? Убедиться, что две недели без сна – просто усталость, а не что-то большее?

Я не делаю ничего просто так.

Каждое решение – взвешено, просчитано, обосновано. Бизнес научил меня этому. Эмоции – плохой советчик. Импульсы – враг успеха.

А это – импульс. Чистый, необъяснимый, опасный.

Встаю, подхожу к окну. Город внизу живет своей жизнью: машины, люди, огни. Всем плевать на мои решения, на мои бессонные ночи, на папку с сухими фактами на столе. Лиза любила этот вид.

Мысль приходит непрошеной, как всегда. Я отсекаю ее – быстро, привычно. Но что-то остается. Осадок. Тень. Три года я не смотрел на других женщин. Не потому что хранил верность – мертвым не нужна верность. Потому что не мог. Не хотел. Не видел смысла.

А потом – она.

Блондинка в черном, которая не испугалась моего взгляда. Которая сказала правду в лицо и ушла, не дожидаясь ответа. Которая удалила снимок, но я до сих пор чувствую себя голым под ее объективом.

Она видела меня. По-настоящему. И не отвернулась. Может, поэтому.

Телефон вибрирует. Сообщение от Ани: «Слышала, корпоратив через неделю. Буду с Артемом. НЕ ВЗДУМАЙ прятаться в углу!!!»

Почти улыбаюсь.

Почти.

***

Неделя проходит как в тумане.

Совещания, переговоры, контракты. Открытие нового отеля в Питере, лечу туда и обратно за один день. Проблемы с поставщиками в Сочи, решаю по телефону в три часа ночи. Обычный ритм, обычная жизнь.

Но каждый вечер я открываю папку.

Смотрю на ее фотографию, единственную, которую нашел Дмитрий. Она на ней смеется, волосы растрепаны ветром, в руках – камера. Какой-то репортаж с фестиваля.

Она выглядит счастливой. Была счастливой? Развод был позже. Значит, на этом фото она еще замужем. За этим Павлом, про которого в папке только сухие цифры: возраст, бизнес, два ресторана в центре.

Что между ними произошло? Почему она носит его фамилию, если развелась пять лет назад? Вопросы без ответов. Я ненавижу такие вопросы.

***

День корпоратива.

Приезжаю за два часа до начала, проверить, что все идеально. Ресторан на крыше: панорамные окна, вид на вечернюю Москву, минималистичный декор. Строго, дорого, со вкусом. Как я люблю.

Персонал суетится, расставляя последние бокалы. Музыканты настраивают инструменты. Все под контролем. Она появляется в половине седьмого.

Я вижу ее раньше, чем она замечает меня. Черные брюки, черная блузка, волосы убраны назад. На плече – тяжелая сумка с оборудованием. Она разговаривает с организатором, кивает, что-то записывает в телефон.

Профессионал. Как и я. Я должен оставаться в тени. Не подходить, не заговаривать. Дать ей поработать, дождаться конца вечера и уехать домой. Забыть – или попытаться забыть.

Вместо этого я иду к ней. Ноги сами несут меня. Опять. Она поднимает голову, когда я приближаюсь. На секунду – всего на секунду – в ее глазах что-то мелькает. Узнавание? Удивление? Я не успеваю понять.

– Господин Волжин.

Голос ровный, нейтральный. Профессиональная маска на месте.

– Дина.

Она слегка приподнимает бровь. Я назвал ее по имени, без отчества и фамилии. Перешел черту, которую сам же и обозначил.

– Не ожидала вас увидеть, – говорит она. – Думала, владельцы таких мероприятий не проверяют лично, как расставлены бокалы.

– Я все проверяю лично.

– Контроль?

– Привычка.

Дина смотрит на меня изучающим взглядом, как тогда, на свадьбе. Как будто пытается что-то прочесть между строк.

– Вы знали, что я буду здесь,– это не вопрос. Утверждение.

– Ваше имя было в списке подрядчиков.

– И вы его не вычеркнули.

– А должен был?

Пауза. Она не отводит взгляд. Я тоже.

– Нет, – говорит она наконец. – Но мог бы. После той… сцены на свадьбе.

– Это была не сцена. Это был разговор.

– Странный разговор.

– Согласен.

Официант проходит мимо, бросает на нас взгляд. Мы стоим слишком близко – ближе, чем положено заказчику и подрядчику. Я не отступаю.

– Вы нашли что-то? – спрашивает она вдруг.

– Что?

– Информацию обо мне, – девушка чуть наклоняет голову. – Вы же искали. Такие люди, как вы, всегда ищут.

Я молчу. Она права. Конечно, она права. И она знает, что права.

– Нашел.

– И что узнали?

– Факты.

– Факты, – повторяет она. – Но не суть.

– Суть нельзя узнать из папки.

– Нельзя, – соглашается она. – Суть – это то, что люди прячут. То, что я поймала в том снимке.

Воздух между нами густеет. Я чувствую ее духи – что-то легкое, цветочное. Совсем не то, что я ожидал.

– Вы так и не ответили тогда.

– На что?

– На вопрос. Почему вы удалили снимок.