Вы читаете книгу «Община Св. Георгия. Роман сериал. Третий сезон» онлайн

Глава I

Как и в канун каждого нового года, сейчас – на излёте 1911-го, – девятиэтажное здание на Геральд-сквер более обыкновенного манило глубокими освещёнными витринами, украшенными к Рождеству так, что хотелось в них поселиться, превратившись в сказочных принцесс.

– Пойдём! – Стейси потянула Стефани за руку:

Какая девица, оказавшись в Нью-Йорке в надежде сбежать от жизненной неустроенности, не мечтала работать в универсальном магазине «Мэйси»?! Того самого мистера Мэйси, что первым в США стал нанимать девушек. Именно в его магазине барышня впервые дослужилась до управляющей. Более полувека прошло с «марша пустых кастрюль», прошедшего в Нью-Йорке восьмого марта 1857 года, а положение женщин мало изменилось.

Видимо, нельзя изменить положение сразу всех женщин. Впрочем, как и всех людей. Можно изменить своё положение, не более того. Не так уж и мало.

Стейси читала газеты, и знала, что в прошлом году в Копенгагене прошёл женский форум, где выступила некая Клара Цеткин. Дикую чушь, признаться, несла в массы эта Клара. Где особой дичью посреди прочего прозвучало предложение учредить международный женский день. Именно восьмого марта. В Нью-Йорке старожилы поговаривали, что «марш пустых кастрюль» восьмого марта провели вовсе не работницы текстильных фабрик, а проститутки. Они прошлись по Манхэттену, требуя выплатить зарплату матросам, которые не в состоянии были рассчитаться даже за грошовую любовь. Что ж, тогда лозунгом восьмого марта вполне логично звучало бы: «Не пропивай всё жалованье! Оставь немного шлюхам!» А сам знаменательный день стоило бы поименовать международным днём твёрдых тарифов на женские ласки.

Так это или не так, Стейси понятия не имела. И, честно сказать, её это нисколько не интересовало. Она не собиралась примыкать к движениям, сражаться за права, равно никогда не стала бы торговать телом или бегать по улицам, колотя в кастрюлю. По справедливости сказать подобное больше походит на безумие, нежели на борьбу за справедливость. Ничего же толком так и не изменилось более чем за полвека? Вот, разве в шикарном универсальном магазине «Мэйси» женщина дослужилась до управляющей. Стейси небезосновательно полагала, что эта женщина не носилась по улицам, колотя в кастрюлю, и не призывала, как престарелая сумасшедшая Цеткин, создать профсоюз проституток. Профессиональный союз! Проституток! Брр! Словно они что-то создают. Тоже мне, промышленницы!

Стейси передёрнула плечиками. Даже думать о проститутках было гадко. Наверное, если бы какой-нибудь дурацкий опрос – американцы обожают дурацкие опросы безо всякой нужды и безо всякой логики, – предложил бы выбрать ей самое гадкое на свете среди вариантов: 1) таракан; 2) канализация; 3) гадюка; 4) плесень; 5) яд; 6) проститутка; 7) война – Стейси без раздумий и сомнений обвела бы проститутку. И подчеркнула бы для верности.

Американцы, будучи по сути очень практичными, обожали всякие бессмысленные глупости вроде бесконечных опросов. Как будто собирали сведения о самых странных свойствах людей, надеясь, что и эти странные свойства пригодятся для дела. Точнее: для бизнеса. Здесь люди совершенно не стеснялись поверять разнообразным опросам такое, чего и родной матушке за чаем не скажешь.

Хотя бывают такие родные матушки, что ох!

Стейси рассмеялась.

– Ты чего? – испуганно прошептала Стефани.

– Да так. Вспомнилось. Про душевность матушек. Шевелись! Что ты как Парашка в барских хоромах! Магазин как магазин! На Невском и почище видали!

Несмотря на скромный наряд и более чем скромное положение, Стейси удивительным образом чувствовала себя как рыба в воде среди парада эскалаторов, лифтов, вопиюще роскошных интерьеров и аристократически приглушённых манер. Бо́и, нахально подмигивающие Стефани, при виде Стейси вытягивались в струнку, сливались с дубовыми панелями, принимая безупречно-безликий вид, словно перед ними не девушка из простых, а аристократка с Нижнего Манхэттена, из праздного любопытства решившая осчастливить своим явлением универмаг для дельцов разной руки. На каждом из девяти этажей Стейси находила, что примерить, и делала это так, словно от рождения привыкла к коленопреклонённому приказчику, стягивающему её поношенный башмак и примеряющий новый, вопиюще-роскошный, на высоком каблуке, и до того залитый лаком, что походил на хрустальную туфельку Золушки. Перемерив весь ассортимент, ничего, разумеется, не купив и поблагодарив скупым кивком, Стейси, не испытывая ни малейшего смущения, отправлялась в отдел готового платья, где всё повторялось. После, совершенно беззаботно, в полной уверенности в законности притязаний, требовала в отделах косметики пробные образцы духов – и ей с улыбкой их предоставляли.

Стефани испытывала чудовищную неловкость.

– Они всё равно зажиливают! – вырывая подругу из персонального ада неуверенности в себе, прокомментировала Стейси. – И мы так делать будем! Тебя к помадам и пудрам пристроим. А я в департаменте женской одежды обоснуюсь.

– Так нас сюда и взяли! – прикрыв испуг, беззлобно огрызнулась Стефани. – Тебя, конечно, может, ещё и примут…

– Конечно! А тебя почему нет? Английский ты более-менее терпимо знаешь.

– Не так, как ты. Я сперва подумала, что ты здесь родилась. И в обхождение я так не умею.

– О чём ты?! Это Америка! Тут одно обхождение для всех: улыбайся и втюхивай!

До́лжно оговориться, что девушки познакомились только сегодня и ничего друг о друге не знали. Стейси и Стефани жили в соседних домах краснокирпичного Вест-Сайда, известного дешёвенькими меблированными комнатами. Стейси трудилась секретаршей у руководителя строительной конторы, которая, как выяснилось, ничего не строила, и в лице того самого руководителя просто растворилась в многолюдье города, оставив Стейси без жалованья за последние две недели. Стефани работала гладильщицей в прачечной, её уволили за излишне щепетильное отношение к делу, что частенько приводило к задержкам исполнения заказов. Невдолге обеих – по несчастному совпадению в один день, – выселили из меблирашек. Они оказались на улице. Но по счастливому совпадению – на одной и той же улице!

Стефани не курила уже неделю. Так что сразу приметила девушку, сидевшую на потёртом чемоданчике с папироской, и не удержавшись, подошла и застенчиво пробормотала:

– Have you got smoke?[1]

Стейси мельком глянула на Стефани, на чемоданчик-близнец в её руке, и скрыв озорную улыбку, протянула девушке изрядно потёртый серебряный портсигар с гербом Российской империи – вещицу не столь дорогую, сколь памятную, – приветливо ответив по-русски:

– Кури!

Взяв папиросу, Стефани смутилась, в благодарности не зная как поступить.

– Я – Настя! – представилась обладательница портсигара. – Присаживайся.

– Стеша! – выдохнула незнакомка с облегчением. Поставила свой чемоданчик рядом, присела и, прикурив, глубоко затянулась.

Помолчали, медленно выпуская дым, прикрыв глаза.

– Пойдём наниматься в «Мэйси»! – внезапно предложила Настя. – Ты когда-нибудь что-нибудь продавала?

– Был опыт, – туманно ответила Стеша, явно не имея намерения вдаваться в подробности.

– А у меня – нет, – вздохнула Настя. – Но это ничего! Мы красивые, молодые. Тебе сколько?

– Двадцать пять.

– И мне двадцать пять!

– Так сразу в «Мэйси» и пойдём? – с сомнением спросила Стеша. – Может, куда попроще для начала?

– Нет! – решительно отрезала Настя. – Нам по четверть века! У нас нет времени на «для начала»! И на «попроще» тоже нет! К тому же, куда проще? В прачечную?! Вот ещё тоже начало!

– В прачечных неплохо платят, – покраснела Стеша.

– Может и так, – не обращая внимания на Стешин конфуз, не отступала Настя. – Но я не умею ни стирать, ни гладить, ни штопать!

– Как же ты живёшь?!

– Как все нормальные люди, – пожала плечами Настя. – Сдаю в прачечную!

Девушки рассмеялись.

– Я же тебя не в «Лорд энд Тейлор» волоку! Подумаешь, «Мэйси»! Сегодня же наймёмся, возьмём аванс, снимем комнатку на двоих. А если ты стирать, гладить и штопать умеешь – вовсе шик! В смысле: экономия!

Стеша улыбнулась. Настя понравилась ей. Она чувствовала в ней то, чего так не доставало ей самой в этой круговерти на чужбине: уверенности в себе и немедленной готовности действовать.

– Вставай! – Настя поднялась. – Холодно чертовски! – она поёжилась. – Точь-в-точь Петербург!

В «Мэйси» их приняли.

Стейси совершенно очаровала управляющего внешностью, манерами и безупречным английским. Он с первой минуты решил, что эта высокая тонкая невероятно красивая платиновая блондинка – находка для отдела косметики. Каждая женщина, глядя на неё, будет исподволь полагаться на мысль, что таковая красота – результат использования товаров департамента. Стефани же, смущённая непривычным шумом и блеском обстановки и не обладающая независимым шармом новой подруги, хоть и будучи весьма хороша собой, не вызвала у управляющего немедленного желания рассмотреть её кандидатуру. Однако Стейси, упредив вынесение вердикта, без обиняков заявила ему: «Stephanie friend of mine. We're Russian. No man left behind, okay?»[2] После такового ультиматума Стефани наняли в гардеробщицы. Великое дело – уволить одну гардеробщицу и нанять другую. Находка в лице Стейси стоила небольших кадровых подвижек. По той же причине Стейси выдали аванс. В виде исключения из правил.

Девушки сняли дешёвую меблирашку на двоих и устроили королевский пир: четыре бараньи котлетки, салат, два апельсина и бутылка белого вина.

– Ты давно в Америке? – спросила Настя.

– Без малого семь лет.

– Я – шесть! Рассказывай, как ты здесь оказалась?

– А ты?

– Я первая спросила!

– Вы, барышня, вряд ли захотите знать мою историю.

– Какая я тебе, к дьяволу, барышня! Была, да вся вышла! – усмехнулась Настя.

– Породу и воспитание никакой Америкой не скрыть. Что ж я, не вижу?

– Ты, давай, не выкай мне тут! – Настя разлила вино по дешёвым стаканам, которые предварительно тщательно протёрла. – Рассказывай! Вряд ли я услышу что-то страшнее моей собственной истории.

– Так ведь, наверное, каждому кажется? – усмехнулась Стеша.

Девушки чокнулись, отпили вина. Стеша закурила. Долго смотрела в окно на кирпичную стену соседнего дома, казавшуюся в ночи чёрной.

– Как в темнице, ей богу! – она наконец обернулась: – Ну, слушай Анастасия… как по батюшке?

– Нет здесь отчеств! – отрезала Настя.

– Ни отчеств, ни Отечества. Ну, слушай, Анастасия без отчества, с кем ты, благородная барышня, вино пьёшь.

Стеша неспешно повела свой чудовищно-нехитрый рассказ.

Несмотря на позднее время на улице слышались крики детишек, перекрывающие шум-гам бедного района, который, как и район богатый – никогда не спит. Только разного рода бессонница беспокоит жителей этих таких близких и таких бесконечно далёких друг другу миров. Если бы здешние детишки не болтали на другом языке, они бы нисколько не отличались от тех, к каким привыкла Стеша: одетым в обноски, тощим, чумазым, рахитичным, с плохими зубами. Настя привыкла совсем к другим детям. Но она забыла детство, хотя ей было всего двадцать пять. Точнее, постаралась забыть. А детей вычеркнула из жизни – и потому не замечала их. Точнее, старалась не замечать. В любом случае, она привыкла к той жизни, что была у неё сейчас. «Наш Филипп ко всему привык» – говаривала давным-давно в прошлой жизни старая добрая нянюшка.

У Стеши и этих маленьких американских оборванцев в нянюшках значилась улица. Стеша вряд ли была виновата в своих бедах. В отличие от Насти. Но шесть лет для Насти прошли не зря. Она перестала винить отца и мать в том, что с нею случилось. У Стеши не было шанса избежать. А Настя во всём виновата сама. Слишком вольно, слишком хорошо жилось.

Видимо, жизнь нищая и жизнь роскошная в чём-то сродни друг другу. Одинаково развращают. Но в нищете у человека порой нет выбора. А в роскоши частенько не находится человека. В нищете нет правил. Но и в роскоши правил нет. В нищете не смеешь возразить никому. В роскоши – не решаешься возразить себе. Стеша не имела возможности поступить правильно. Настя же в прошлой жизни всего лишь хотела поступить неправильно. Можно сколько угодно говорить о том, что она была слишком молода, но от этого её собственный выбор не становится менее её собственным.

Настя чутко и внимательно слушала историю Стеши. Слова новообретённой подруги о пережитом и собственные мысли смешивались, вновь проявляя глубоко запрятанные воспоминания и чувства. И не отпускали, как не отпускала взгляда глухая чёрная стена напротив за окном.

Глава II

Бывают странные сближенья.[3]

Александр Николаевич вышел из операционной родильного блока. Снял окровавленный хирургический халат, бросил в таз. Следом отправил фартук. За дверьми мычала родильница. Тряхнул головой: справятся без него.

Глава клиники «Община Св. Георгия» доктор медицины Александр Николаевич Белозерский спешил на очередное заседание междуведомственной комиссии по пересмотру врачебно-санитарного законодательства. Его Императорскому Величеству благоугодно было на особом журнале Совета Министров собственноручно начертать: «Согласен. Дело это вести ускоренным ходом», и обязать к концу весны наступающего года закончить составление проекта преобразования центрального и местных органов управления врачебно-санитарным делом в Российской империи.

Александр Николаевич уже пять лет возглавлял клинику «Община Св. Георгия». Несмотря на молодость, он показал себя не только великолепным врачом, но и – кто бы мог вообразить! – прирождённым руководителем. Ничто в эти годы не занимало его настолько полно, как медицина. Именно при нём клиника в полной мере реализовалась как больница Скорой помощи, одна из лучших. Так что в междуведомственную комиссию Белозерского пригласили вполне заслуженно. Призвал его лично председатель Медицинского Совета, почётный лейб-хирург, академик Рейн. Ещё не так давно это обстоятельство заставило бы Александра Николаевича раздуться и воспарить как воздушный шар, заполненный водородом. Но взрывоопасная гордыня покинула доктора Белозерского. Принимая участие в работе комиссии, сейчас он лишь сетовал: как же это отвлекает от клиники!

К тридцати одному году младший Белозерский заметно возмужал. Как принято говорить: заматерел. Стан его, не утративший стройности, был лёгок в движении. Повзрослевшая печаль добавила теней значимости.

Никак сейчас он не мог направить мысли свои на проект преобразования центрального и местных органов управления врачебно-санитарным делом в Империи. Хотя попривык к языку бюрократии, и даже находил в нём некоторую необходимость. Его по-юношески забавляло, когда Георгий Ермолаевич Рейн, заведующий кафедрой акушерства и женских болезней Военно-медицинской академии, со свойственной ему тяжеловесной ораторской повадкой произносил: «Важно иметь в строе государственного управления соответствующий орган, облечённый сильной властью орган! Орган действующий, ибо только при наличии отменно функционирующего органа возможно рассчитывать на достижение успешных результатов!» После чего торжествующе оглядывал членов междуведомственной комиссии. И доктору медицины Александру Николаевичу Белозерскому казалось, что академик Георгий Ермолаевич Рейн скажет (как прежде говаривал на лекциях): «Господин студент! Что вас так рассмешило? Функционирующий орган? Ну-ну! Шутил Мартын, да и свалился под тын!»

Рейн любил русские пословицы и поговорки, и ходили слухи, состоял в Киевском клубе русских националистов. Организация крайне правая, почитавшаяся не особо приличной среди людей интеллигентных. Георгий Ермолаевич всей жизнью являл пример честного служения Отечеству, так что никто его чрезмерным славянофильством не корил. Равно и отчеством Ермолаевич, хотя папашу лейб-медика, природного немчина, звали Герман. Герман Рейн тоже был врачом, но сын значительно превзошёл отца. Это ли не счастье любого родителя?

Но Саша давно не был студентом. И Георгий Ермолаевич относился к нему со всем профессиональным уважением, как к коллеге, иначе бы не привлёк к участию в комиссии.

В текущий момент Александра Николаевича волновало отнюдь не наиважнейшее дело достижения успешных результатов в борьбе с возникающими в разных частях Империи повальными болезнями, а также существенное улучшение санитарного состояния государства, равно уменьшение непомерно высокой смертности в России. Всё заседание он думал о мещанке С.-Петербургской губернии, Елене Коперской, православной, двадцати пяти лет от роду, незамужней, первородящей. Именно ей он произвёл операцию симфизиотомии перед тем, как отправиться на заседание.

На сегодняшнем заседании окончательно порешили учредить орган, о необходимости которого громогласным рефреном гудит Георгий Ермолаевич. Особый орган Главного управления государственного здравоохранения, с включением в главный орган целой сети органов местных установлений: окружных, губернских и уездных. Чтобы каждый орган в сети органов являлся бы на местах непосредственным ближайшим исполнителем возложенных на центральный орган ответственных задач. Решили показать Совету Министров этот орган. Чтобы Совет Министров принял орган на вид.

У Саши Белозерского непроизвольно надулись щёки. Если Георгий Ермолаевич ещё хоть раз произнесёт слово «орган»!..

– Проведение связанных с реформой мероприятий могло бы быть возложено на существующие при Министерстве внутренних дел специальные медицинские органы, с соответственным усилением таковых органов! – Рейн громогласно завершил речь и грозно оглядел собрание.

Сашин сосед, терапевтический старичок-академик, громко чихнул. Был объявлен перерыв. Александр Николаевич трусливо сбежал с заседания междуведомственной комиссии, полагая, что в клинике его присутствие важнее, нежели здесь. А очередную промежуточную резолюцию, как член соответствующего органа, он в следующий раз подпишет!

Нет, конечно же он оставался ещё мальчишкой, всё ещё мог смеяться. Но тогда и терапевтический старичок оставался мальчишкой! Иначе зачем он чихнул?! И все остальные, чрезмерно хмурившие брови, внимая «Слову об Органе» в исполнении Георгия Ермолаевича.

Все они были и серьёзными мужами, и мальчишками. Все! Не исключая академика, действительного тайного советника, председателя Медицинского совета Министерства внутренних дел Российской империи, доктора военной медицины Георгия Ермолаевича Рейна.

Но как и Рейн, Белозерский был прежде всего акушером-гинекологом.

Операцию симфизиотомии Александра Николаевича обучал делать сам Дмитрий Оскарович Отт, лейб-акушер дома Романовых. За технику свою Александр Николаевич нисколько не волновался. Его тревожила пациентка. Он так и не смог избавиться от личного чувства к каждой страдалице.

Эту привезла мамаша. Всё рассказывала, рассказывала, остановиться не могла. Потому что дочь её – Елена Коперская, православная, двадцати пяти лет от роду, незамужняя, первородящая, – была глухонемой. Крохотного росту – всего 142 см. И глухонемой. Родилась-то здоровой («страдала рахитом» – отмечал мозг врача, осматривая роженицу под разговор матери), в два года уж болтала без умолку, слышала хорошо. Ленива разве была, ходить, вот, начала только в три годика («сильнейший рахит»). А в четыре-то – тиф, сильный такой, думали: помрёт. Выжила. Однако ходить перестала, давай снова ползать. Слышать перестала. Перестала говорить. Пошла уж потом, в пять. Однако, вот такая уже. В десять лет отдали в Институт глухонемых, благослови Господь того, кто заведение организовал. Там уж её выучили читать и писать. В шестнадцать лет вышла из института-то. Девушкой стала поздно, к восемнадцати, да всё нерегулярно было-то. Уж никто ею не интересовался, а живём-то под одной крышей, так крови не было, как не заметить. Да и было-то нерегулярно, так и не беспокоились. А как живот стал расти – чего уж и беспокоиться, господин доктор. Дочь всё же. У нас и собаку щенную никто из дому не выгонит, куда уж родную кровь. Мучается, доктор, вы уж помогите.

Излиха словообильная маменька-мещанка умолкла, села в уголок приёмного покоя, приложила к глазам аккуратно сложенный платочек. Видно было: и дочь жалеет, и ребёночка, внука или внучку, искренне хочет.

– Давно отёки появились?

– Недавно, господин доктор! – мать пружиной взвилась и в мгновение оказалась около кушетки. – Так-то всё хорошо было, а вот с неделю как пухнет, словно перина, и скрючит иногда.

– Как скрючит?

– Ноги, доктор, случается, ей свернёт и дёргает. Так я булавкой кольну легонько – и отпускает.

Судороги клиническую картину не украшали.

Роженица была хоть и крайне маленького роста, но сытая: подкожный жирный слой умеренного развития. Кожа и видимые слизистые бледные. Мышечная система развита хорошо. Костная система во многих местах представляла явные следы рахитических изменений. (Ох, в большом долгу тот орган, что отвечает за профилактическое неустройство, за элементарную неграмотность даже более-менее обеспеченных слоёв населения. Детского рахита так легко избежать даже в мрачном Петербурге!) Таз крохотной православной мещаночки был ожидаемо значительно меньше нормы. А у левого крестцово-подвздошного сочленения имелся и экзостоз. Это уж непременно при таком сильном рахите. И на крестце были характерные изменения. Словом, таз по характеру своего устройства представлялся не только общесуженным, но и заметно рахитическим.

Родовая деятельность была в самом начале. Белка в моче едва следы, несмотря на отёки. Александр Николаевич решил выждать. Собственно, ничего другого для акушерства в большинстве случаев и решать не стоит.

Маленькая Елена успокоилась, пришла в весёлое настроение и хорошо отдыхала во время продолжительных пауз между схватками. Общалась с матушкой. Видно было, как они любят друг друга. От этого на душе у Александра Николаевича становилось хорошо. Глядя, как мать держит дочь за крохотную ладошку, он мечтал поскорее увидеться с Полиной. Чтобы так же ласково и ободряюще подержать её руку с изящными длинными тонкими пальцами, выслушать её парадоксальные суждения обо всём без разбору, глядя на её безупречно-красивую мордашку, в которой сейчас было куда больше ребяческого, нежели шесть лет назад, когда они свели знакомство при весьма трагических обстоятельствах.

Он тряхнул головой, сейчас не до милой Полины, хотя она и прелестнейшее дитя.

Головка плода стояла над входом в таз. Лишь на вторые сутки пребывания роженицы Коперской в родильном отделении клиники «Община Св. Георгия» началось заметное усиление родовой деятельности. Об этом доложила акушерка Леокадия Филипповна.

Это была обстоятельная старая акушерка, персонаж почти анекдотический, со всем набором присказок и словечек. Матрёна Ивановна отыскала Леокадию Филипповну и нарадоваться на неё не могла. Нагрузка увеличилась, соответственно разросся штат. На Леокадию Филипповну можно было положиться. Сама Матрёна Ивановна была главной сестрой милосердия. Она не оставила пост, несмотря на славного пятилетнего сынишку, которого родила, грех сказать, прямо в руки «этого оболтуса» Александра Николаевича Белозерского. Потому что никому другому не доверяла. Несмотря на солидный возраст, родила без осложнений и без страданий, поскольку, видимо, столько их перенесла, что к рождению новой жизни отнеслась деловито, профессионально. Георгий явно страдал больше супруги. Обожал позднего единственного сынишку безмерно! Баловал через край, что Матрёна хоть и не одобряла, но чему втихаря умилялась. Сына назвали Петром. В честь ротного Георгия. Так что жил-был теперь на свете Пётр Георгиевич Буланов, отличный мальчишка. Рождённый женщиной, прежде разуверившейся в любви. От мужчины, прежде разуверившегося в жизни. Крёстным отцом стал, конечно же, Иван Ильич. А вот крёстную мать пришлось поискать. Двух давних подруг, верных товарищей, не было в России. Ни Веры. Ни Ларисы. Дуры, чтоб им!

Вот тогда Леокадия Филипповна и нашлась. И как акушерка. И как отличная крёстная мать мальчишке. Сперва как акушерка, конечно же. Матрёна Ивановна была слишком ответственной, чтобы не расширить штат заранее, ожидая всякого от своей поздней беременности и тем более родов. Принимая у Белозерского торжествующе орущего крепыша Петра, Леокадия Филипповна припечатала:

– Орех, а не ребёнок!

В тот момент Матрёна и решила, что пригласит её в крёстные матери. А от креста на Руси, как известно, не отказываются.

Головка плода упорствовала над входом в малый таз. Крохотный, искорёженный рахитом таз глухонемой малышки, мещанки, православной, двадцати пяти лет, Елены Коперской. Могущей в детстве избежать и рахита, и тифа, кабы лет сто, лучше двести, назад продвинулись в Российской империи дальше того, что «Совет признал наиболее правильным остановиться прежде всего на изъяснённом общем вопросе и затем, в зависимости от принятого по оному заключения, подвергнуть рассмотрению по существу представленный Председателем междуведомственной комиссии проект переустройства врачебно-санитарной части Империи».

Белозерский застонал, будто больно было ему, а не маленькой рахитичной Еленочке (как он, и Леокадия Филипповна ласково называли роженицу). Пока там высочайше учредят тот орган да те органы управления, пока приступят к работе – Империя вымрет. Органам управлять будет некем.

К тому же этот чудовищный бюрократический язык! Белозерский даже слегка зарычал. Теперь-то он понимал, отчего временами так ярился старый добрый профессор Хохлов, получая всяческие предписания от вышестоящих инстанций. Хан Едигей Василию Дмитриевичу куда как яснее писал, хотя тому уж больше четырёх сотен лет! «А опять бы еси так не делал, и ты бы своих бояр стареиших събрал и многых старцев земскых, думал бы еси с ними добрую думу…» Простые смыслы, не укутанные в сложные языковые оболочки. Без сперанских[4] завитушек, когда необходим переводчик с канцелярита на русский.

У Еленочки неэффективные родовые боли приняли судорожный характер. Впрыснули подкожно морфий. Дали хлороформ.

– Бедное дитя, бедное дитя! – бормотал доктор Белозерский, сам-то ненамного старше Еленочки.

Леокадия Филипповна погладила доктора Белозерского по голове.

На полтора пальца ниже пупковой линии роженицы ясно обозначилось Bandl'евское кольцо[5]. Пульс и температура роженицы – в пределах нормы. Положение головки плода изменилось весьма мало: она была подвижна, оба родничка легко определялись; стреловидный шов менял положение, находясь то в косом, то в поперечном размере таза; на самой головке определялась значительная родовая опухоль. Маточный зев достиг величины едва трёх поперечных пальцев.

Внутреннее акушерское исследование Александр Николаевич проводил быстро и чётко, вызывая уважение Леокадии Филипповны (для которой он всё ещё был молод, хотя Матрёна Ивановна пела ему дифирамбы), и восхищение юных студентов и полулекарей. Он понимал, что должен допустить их к осмотру, иначе не обучить: акушерство – ремесло на кончиках пальцев, искусство тактильное. Но до того жалко ему было глухонемую Еленочку, пусть и одурманенную морфием и хлороформом, что он – по собственному определению: преступно пренебрёг ипостасью педагога. Посему спрашивать их о тактике не имеет права (дважды пренебрёг, дважды преступен!).

Александр Николаевич мерно и негромко, но чётко, протараторил «пастве», собравшейся в смотровой:

– Родовая деятельность безуспешна, усиливается опасность как для плода, так и для матери. Силами природы роды окончиться не могут. Придерживаться выжидательного метода далее преступно.

Вот засело! Во всём преступен. В том, что не в силах никакой энергией проломить стену бесконечных пустопорожних речей и прочих гримас бюрократии. В том, что не допустил студентов и полулекарей осмотреть Еленочку. В том, что Еленочка рахитична и глухонема.

Возьмите себя в руки, доктор Белозерский! Не то вы начинаете напоминать одну вашу давнюю подругу, сестру милосердия, которая всё страдала и страдала по всему человечеству, а потом взяла, да и морфием стала свои морально-нравственные страдания облегчать, дура стоеросовая!

Александр Николаевич сердито оглядел аудиторию. Ни дать ни взять, как некогда оглядывал профессор Хохлов. Так вот оно что! Все сердиты бессилием перед несправедливостью и несовершенством! И самые сильные сердиты. Видимо, такие как Рейн и Отт вынуждены были стать сильнейшими. Сильнейшие – это такие, что дело делают, зная, что усилия их сизифовы, что катить и катить камень наверх – лишь затем, дабы созерцать, как он снова и снова скатывается вниз прямо на головы тех, кто полон чаяний и надежд. Не оттого ли сильнейшие снова и снова берутся за камень? Вот и он снова возьмётся! И ему быть сильнейшим!

Это был всё тот же Саша Белозерский. Ничего-то в его душе за шесть лет не изменилось. А взросление и мастерство – это и хорошо-то только когда душа всё так же небезразлична и энергична.

– Показано одно из двух: или кесарское сечение или симфизиотомия. Имея в виду меньший риск при симфизиотомии, к производству её и приступим. Прошу в операционную, господа! – резюмировал Александр Николаевич со всей решимостью и даже где-то с особой хирургически зрелой радостью. Не той, что возникает поначалу от того, как ловко умеешь управляться инструментом с тканями. А той, что отточена, что никогда не применяется прежде необходимости, но уж в случае, что называется, достать меч из ножен – используется без малейших колебаний, умело – и потому смело.

Ассистировать пригласил молодую женщину, недавно сдавшую полулекарский экзамен. Студенты и прочие полулекари были приглашены наблюдать. Доктор Белозерский пояснял действия:

– Разрез над лонным сочленением в четыре сантиметра длиною; рассечены кожа и подкожная клетчатка, кровотечение умеренное. Лонное сочленение рассечено снаружи вглубь, проникая осторожно скальпелем, при чём лонные кости разошлись в начале сантиметра на два…

Одного из студентов покинуло сознание, и тело его безвольно осело, не произведя, впрочем, большого шуму и тем более переполоха среди персонала. Марина Андреевна Бельцева, студентка Санкт-Петербургского женского медицинского института, успешно сдавшая полулекарский экзамен и бывшая нынче первым ассистентом Александра Николаевича, глазом не повела.

Доктор Белозерский наложил щипцы на головку плода, после чего с немалым трудом провёл её через тазовое кольцо. Он извлёк младенца, передал его Леокадии Филипповне и кивнул Марине Андреевне, чтобы она шла с нею.

– Максимальное расхождение лонных костей, как вы могли наблюдать, господа студенты и полулекари, составило около пяти сантиметров.

Александр Николаевич проводил «урок» холодно, хотя сам после произведённой родовспомогательной операции был изрядно разгорячён. Ему приходилось имитировать тракции без помощи измождённой крошечной роженицы, бывшей в глубоком наркозе. И без помощи дитя, которое не так уж и рвалось к жизни. Новорождённый появился на свет в состоянии глубокой асфиксии.

– Вы можете выбрать: наблюдать вам оживление новорождённого или продолжить следить за ходом акушерской операции.

Студенты и полулекари разделились. Пришедший в себя студент решил, что младенцы – это не так мучительно, и присоединился к товарищам у столика, где Марина Андреевна с привычной ловкостью проделала ряд соответствующих манипуляций, и младенец задышал.

Александр Николаевич соединил симфиз самостоятельным костным швом (именно так учил его Отт), для чего прежде просверлил сквозь всю толщу лонных костей отверстия, необходимые для проведения крепкой шёлковой лигатуры. Ушив последовательно всё, что подлежало восстановлению анатомической целостности, доктор Белозерский объяснил присутствующим студентам и полулекарям, что в иных случаях наложения лигатуры недостаточно, и не всегда возможно оную наложить. В таких случаях для иммобилизации костей таза необходимо применять сдавливающий аппарат профессора Дмитрия Оскаровича Отта.

После этого он и отправился на очередное заседание междуведомственной комиссии, с которого так не по взрослому сбежал. Но переживал он совершенно напрасно. При Еленочке неотлучно была Марина Андреевна. Новорождённая девочка уже хорошо брала грудь в её умелых руках. Еленочка была так счастлива стать матерью, что не чувствовала ни боли, ни страха. Только матушку её Леокадия Филипповна выгнала из палаты. Больно много слёз. Как есть водопад! Это сейчас совершенно ни к чему.

И хотя заживать лонное сочленение будет долго, и придётся Елене Коперской – православной, мещанке, двадцати пяти лет от роду, – вовсе не легко, Белозерский снова и снова понимал гораздо глубже, нежели прежде зачем он стал врачом, отчего именно акушером-гинекологом. А впоследствии и главой клиники. И почему именно он включён в междуведомственную комиссию.

Чтобы матери и дети не умирали.

Глава III

Стеша долгие годы прятала свою историю в себе. Отнюдь не по причине психологических неувязок с внутренним «Я». Большинству людей эдакая сложность вовсе не с руки. Просто не с кем было разделить. Не попадался тот надёжный и располагающий к себе человек, с которым можно было бы вот так, без обиняков, за стаканом вина с котлеткой, поделиться грузом печалей, страхов и чаяний, кои любой из нас (хотел бы он того или нет) имеет при себе в избытке. Внутреннее ожидание накапливалось со временем, рисуя картину ужимок сострадания, слёз понимания и объятий поддержки.

Наш внутренний мир богат. Реальность – бедна. И как следствие: скупа до безбожности. Стеша не верила Богу. Может быть когда-то в детстве она верила в Него, но Бог постарался и убедил Стешу, что верить она может хозяйке публичного дома, случайным встречным, кому угодно, а Богу верить не имеет смысла. Да и какой с Него спрос: Он ничего лично Стеше не обещал.

Что толкнуло к неожиданному откровению? Переполненная пресловутой последней каплей чаша? Общая Отчизна? Что знакомство длиною не более двенадцати часов странным образом успело обрасти приязнью и инстинктивным доверием? Кто вообще толкает нас туда или сюда? Бог? Ничего не обещает, но что-то всё-таки делает? Таков Его промысел? В чём же прибыток для Него от такого ремесла? Нерадивый на нерадивом сидит и нерадивым погоняет – что вообще может дельного выйти?!

Настя слушала молча, не перебивала, не ахала. Подливала вина. Курила. Ни словом, ни жестом не подтверждая ожидаемую готовность пожалеть, разделить, ободрить. Когда, наконец, Стеша выговорилась и побледневшее лицо её замерло, Настя встала и подошла к окну.

– Забавно! – сказала она, вглядываясь в темноту. – Забавно, что кроме сплошной кирпичной стены ничегошеньки не видно, даже кусочек неба не рассмотреть, как ни вывернись, а человек всё равно идёт и глядит на глухую стену, словно и в ней есть какая-то надежда.

Настя открыла окно, в комнату потянуло морозным воздухом. И хотя он пах отбросами и мочой – запахами бедноты в большом богатом городе, – всё-таки это был морозный декабрьский воздух, он бодрил.

– Здесь холод совсем не такой. Немного похоже на Петербург. Но больше на Одессу – так же безысходно промозгло и тошно в декабре. Я московскую зиму люблю. Или ещё дальше на восток: Кострома, Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Казань – обожаю! – Настя нахмурилась. – Обожала.

– Я нигде, кроме Петербурга и не была, – вздохнула Стеша. – Зато сразу уж до Нью-Йорка подалась!

– Пойдём в Центральный парк, на коньках покатаемся!

– Сейчас? Ночью? У меня и коньков-то нет.

– В департаменте спортивного инвентаря я сегодня легонько пококетничала с приказчиком и он мне дал коньки на пробу, бесплатно. Ну?! У нас с тобой один размер ноги. Будем по очереди!

– Боязно.

– Что тебя пугает? Ночь? Лёд? После всего, – Настя раскинула руки, – что я от тебя услышала?!

Стеша вдруг резко осунулась. Даже зажмурилась, как если бы её вот-вот собирались ударить.

– Это ещё что?! – поддала голоса Настя. – Я тебе не госпожа, а ты мне не прислуга! Крикни на меня в ответ! Отправь к лешему вместе с коньками! Давай!

– Зачем? – Стеша открыла глаза. Оторопь отпускала, но быстро сообразить она не умела.

– Затем, что у нас есть что покушать на двоих от Бога! В одной комнате! И чужбина у нас, будь она неладна, тоже теперь на двоих! Мы сила, мы вместе. Это дружба, понимаешь?! Подарок от Бога.

Стеша не понимала. Но чувствовала так неожиданно ярко и сильно, как может быть когда-то давно, ещё маленькой доверяя Богу свои смешные заботы. Она хотела что-то ответить Насте, слова собирались на языке, но не могли удержаться и проваливались внутрь, запирая гортань и лишая воздуха.

– Я же проститутка! – прохрипела она, сглотнув спазм.

Настя, будто не замечая сковавшего подругу трепета, так искренне радостно и добродушно рассмеялась, словно в детстве, ухватив нянюшку за подол, желая рассказать ей что-то невероятно забавное, но не имея возможности и слова вымолвить сквозь смех. «Дураку палец покажешь, а он и рад смеяться!» – ласково ворчала нянюшка. Это был заразительный смех, помимо воли рассмеялась и Стеша. Они выглядели малолетними девчонками, затеявшими бесхитростную детскую шалость. Выйдет или нет – бабушка надвое сказала, однако удовольствие от придумки уже вот оно, живое, настоящее.

Смех венчал дружбу.

– Между прочим, у нас с тобой как минимум трое общих знакомых! – отсмеявшись, добавила Настя.

– Это кто же? – зацепившись сознанием за простое удивление, наконец вынырнула из детского смеха и Стеша.

– Молодой высокий красивый щедрый врач – это раз! – Настя загнула мизинец на левой руке. – Его имя Александр Николаевич Белозерский. Красивая женщина-блондинка хирург – это два! – Настя загнула безымянный палец. – Это княгиня Данзайр Вера Игнатьевна, она шикарная! Я бы хотела быть, как она, но пока из меня получилась только я. И хозяйка борделя, где ты начинала, и куда пришла с бедой – это три! – Настя загнула средний палец. – Её имя ты знаешь. Она была любовницей моего отца и стала бабушкой моего ребёнка. – Настя стряхнула ладонь, развела руки, пожав плечами.

– Это как? – недоумённо спросила Стеша.

– А вот так! У них с моим отцом давным-давно родился внебрачный сын. Я этого, разумеется, не знала. Семь лет назад я встретила в Ницце молодого человека, полюбила его, отдалась ему, понесла и родила ребёнка от собственного брата.

– Где же он?

– Брат или ребёнок? – уточнила Настя. Не дожидаясь ответа от вновь побледневшей Стеши, она преспокойно пояснила: – Брата я убила, от полиции мне помогла уйти его мать, любовница моего отца и хозяйка твоего борделя. Она же и посадила меня на пароход до Нью-Йорка. Всё это в обмен на ребёнка, единственное продолжение её обожаемого сына.

– Ты отдала своё дитя? – с ужасом прошептала Стеша.

– Роды у меня принимала моя мать. Она сказала, что ребёнок умер. А сама подбросила его на ступеньки больницы. Я ещё не знала, что это дитя – плод кровосмесительной связи и искренне хотела его, и любила. Но моя мать сказала, что он умер. А потом я узнала, что ребёнок жив – но уже ненавидела его. И его, и его отца, моего единокровного брата, и моего отца, и мою мать, и хозяйку борделя. Я всех их ненавидела.

– А сейчас ненавидишь?

Настя пожала плечами.

– Моя мать умерла, нет смысла её ненавидеть. Я же употребила глагол в прошедшем времени: «ненавидела». Нет смысла обсуждать более. Идём кататься на коньках, одевайся! В Центральном парке есть дамский буфет, какие-нибудь молодые люди непременно захотят угостить нас глинтвейном, а мы непременно же согласимся – одна улыбка за стакан! – Настя подмигнула Стеше.

Веселье и печаль, как свет и мрак одновременно отразились на лице и в глазах Насти. Отразились, крылом ангела мелькнули по комнате и невесомым пером коснулись лица Стеши.

Они ещё постояли немного, с новым удивлением разглядывая друг друга и вдруг бросились навстречу, слились в объятии, и зарыдали взахлёб, гладя друг друга по плечам и по волосам.

– Мой ребёнок не он, а она. Девочка! Прелестная девочка! Она живёт с Ларой в Швейцарии. Очень красивая! Она похожа на меня, на мою младшую сестричку, по которой я очень скучаю и на моего папу! Я так хочу домой! Я хочу к папе!

– Почему же ты не возвращаешься?!

– Не могу! Мне стыдно! – белугой ревела дочь полицмейстера в объятиях бывшей проститутки. – К тому же, он заменил меня на другую дочь, ему всё равно кого любить!

– Это ещё как так-то?! – Стеша отстранила от себя Настю.

– Потом расскажу! Хватит! Рождество! Я хочу кататься на коньках и пить глинтвейн! – всхлипнув, Настя утёрла нос рукавом и улыбнулась.

Двадцать пять есть двадцать пять. Девушки всю ночь катались на коньках, и пили глинтвейн, и им было хорошо, как бывает только в детстве после праздничного богослужения. Им нисколько не было стыдно, как бывает даже в детстве после исповеди, когда ты должен непременно сознаться во всех грехах вроде украденной конфеты, невыполненного урока или злых мыслей о маменьке. А Стеша и в детстве на исповеди не была, её родители этим не особо беспокоились, дай бог если сами до церкви изредка доходили.

– Здорово тебе! – завистливо присвистнула Настя. – Представляешь, какой это ужас?! Тебе всего восемь лет, а ты непременно должен в чём-то сознаться батюшке, даже если совершенно не в чем! Я придумывала себе грехи, представляешь?! Батюшка был очень требовательный и грозный. Где-то он сейчас? Явиться бы пред его паскудные очи, да как вывалить настоящего! Непридуманного! Пущай отпускает грехи, скотина!

Два вполне приличных молодых человека пригласили Стейси и Стефани в театр на Таймс-Сквер на пьесу по некоему Пеламу Гренвиллу Вудхаусу, или как называли его американцы Пи Джи Вудхаузу, «A Gentleman of Leisure». Что, по словам Насти, переводилось как «Бездельник». Конечно, это не императорский балет в Мариинском театре, но Стеша никогда и не была в Мариинском театре. Особо выбирать не приходилось, досуг Насти на чужбине тоже был довольно скуден.

Глава IV

Следующим вечером Александр Николаевич сопровождал Полину Андреевну Камаргину в театр «Буфф». Давали какие-то глупости.

Полина была умной девушкой, обожающей глупости. Ироничная по натуре, даже саркастичная по внутренней готовности, княжна Камаргина не была язвительна. Она обладала природной мудростью выдающегося ума, вынужденного жить среди разумов обыкновенных, не утратив при этом детской жажды жизни. Это сочетание безусловно влекло к ней доктора Белозерского.

Полине Камаргиной исполнилось восемнадцать лет. Как это ни удивительно, но шесть лет назад с возрастом ошиблась не Вера Игнатьевна, а Матрёна Ивановна. Тогда девочке действительно было двенадцать. Матрёна Ивановна посчитала её младше, поскольку Полина длительное время довольствовалась таким убогим рационом, что как душа в теле держалась, не иначе невероятной витальностью. Оказавшись в доме полицмейстера, княжна Камаргина ожила, отъелась, вытянулась, и вскоре стала выглядеть как и положено прекрасной юной барышне её возраста.

Александр Николаевич дружил с Полиной Камаргиной с тех самых пор, как они познакомились. Андрей Прокофьевич, официальный опекун княжны, не только не возражал, но и всячески поощрял эту дружбу. Недоразумения, некогда бывшие между Александром Николаевичем и Андреем Прокофьевичем, канули. Для Белозерского любая вина полицмейстера по отношению к нему растаяла в тот же день, как Андрей Прокофьевич изъявил желание стать опекуном Полины. Андрей Прокофьевич, в свою очередь, был искренним приятелем доктору Белозерскому, доброму к обеим его дочерям. То есть: к дочери и к воспитаннице. Шесть лет назад доктор Белозерский был очень добр и к старшей его дочери, Анастасии. Но эту историю полицмейстер спрятал в дальнем уголке своего сознания. Он полюбил Александра Николаевича, ибо любой, сойдясь с доктором Белозерским ближе, не мог не полюбить этого красивого обаятельного доброго молодого человека. А тот факт, что младший Белозерский является членом РСДРП, даже понятия о том не имея, невероятно забавлял Андрея Прокофьевича, привнося в его жизнь толику той добродушной иронии, что оставляет на лице немало претерпевшего человека лучистые морщинки вокруг глаз.

Александр Николаевич заехал за Полиной.

Полина невероятно хороша.

Порода одарила её наследием в равной мере и внешним, и содержательным. Она стала красива, как некогда была красива её мать: идеальные пропорции черт лица – то, что люди и воспринимают красотой, поскольку это красотой и является; густые волосы; высокий рост, воистину княжеская осанка. Золотое сечение. Она была умна, как был умён её родной отец. Она обладала железной волей: совокупно от обоих родителей. Александр Николаевич молился, чтобы воля эта была доброй. Отца её он знал – со слов Андрея Прокофьевича, – как человека прекрасной души, и оснований не доверять свидетельствам не было. В особенности наблюдая Полину: её юная душа была прекрасна. Матушку Полины Александр Николаевич застал уже в самом плачевном состоянии рассудка, но даже тогда она оставалась женщиной чудовищно безумной воли. Иногда Александра Николаевича пугала мысль о дурной наследственности, но он всё-таки полагал, что кроме менделевского гороха существуют и другие законы наследования, более сложные. Равно условия, которые провоцируют или не провоцируют проявления тех или иных признаков. Андрей Прокофьевич утверждал, что мать Полины некогда была дьявольски соблазнительна – точь-в-точь, как сейчас Полина, но Полина значительно теплокровней, нежели её матушка в юности. Полина не стремится манипулировать людьми, не впадает во внезапную безудержную весёлость, хотя и любит поразвлечься. Не бывает мрачна без причины, настроение её может испортиться, но исключительно по обыкновенным поводам и ненадолго. Полина колка, охоча до всего нового, переменчива и верна одновременно.

Как это и свойственно обеспеченной юности, княжна была жадна до модных нарядов. Одевалась Полина Камаргина у Анны Гиндус на Моховой улице, обувалась у Генриха Вейса на Невском проспекте. Вот и сегодня на ней было что-то тщательно продуманное, эффектное, драгоценное, меховое, кружевное, с отчасти нахальным, но изысканным шиком. Провокативно короткое: до середины икры. Андрей Прокофьевич разве головой качал. Александр Николаевич смеялся: всё, что Полина открывала посторонним взорам – всего лишь высокие ботинки на шнуровке. Элегантные, тонкой кожи, светло-коричневые. Он вспомнил, как увидав её впервые в грязном питерском «колодце» прямиком из романов Достоевского, в ветхих обносках, захотел нарядить её, как куклу. Господин полицмейстер справлялся и без Александра Николаевича. Он ни в чём не отказывал воспитаннице, не касаясь, между тем, её внушительного состояния. Несмотря на то, что Полина Камаргина уже могла распоряжаться наследственной массой и начать самостоятельную жизнь, она не предпринимала для того никаких шагов. Её «внутренний ребёнок» не желал и не мог жить один. В особняке полицмейстера она была дома. Выйти из этого дома навсегда она согласилась бы только замуж.

Замуж за Александра Николаевича Белозерского.

Но он никак не делал ей предложения. Полина ужасно злилась из-за того, что этот болван похоже вовсе не замечает её чувств к нему. Для него она так и осталась несчастной двенадцатилетней девочкой. А она и тогда не была несчастной! В тяжёлых обстоятельствах – да, была. С беспросветной тьмой в душе и сердце – да, была. С неизбывной любовью к тем, кого уж не вернуть – да, была и осталась с этой любовью. Но несчастной Полина Камаргина не была никогда!

Так что, когда этот дурак наконец сделает ей предложение, а он непременно сделает – она, разумеется, откажет ему!

После оперетки Александр Николаевич повёл Полину в «Палкин». Княжна Камаргина любила поесть. Была у неё ещё одна особенность: какое бы изысканное блюдо она ни заказала, непременно требовала подать к нему хлеб. Казалось бы, шесть лет полнейшего благополучия, а как будто всё ещё никак не могла наесться.

– Сейчас вы юны, но со временем, если вы продолжите лопать в таком темпе и с таким вкусом, опасаюсь, вы станете упитанны, как людоед с гравюры Густава Доре к «Мальчику-С-Пальчику» и будете ужасно храпеть![6]

В этот раз Полина не рассмеялась дежурной шутке, а сердито отодвинула от себя тарелку.

Впрочем, он уговорил её зайти в кондитерскую на Невском. Она обожала пирожные Белозерского-старшего.

– Вы могли бы здесь не платить! – заявила она, как заявляла каждый раз.

– Отчего же?

Дальнейший разговор был известен до мельчайших деталей.

– Это ваше предприятие!

– Не моё, а папеньки. Даже вздумай он здесь сам кофе пить с пирожными, исправно платил бы по счёту.

– Глупости какие!

– Полина, вы обжора и скряга!

Обыкновенно они весело смеялись после этого. Полина всегда обнимала его за шею и целовала в щёку. Но не сегодня.

Сегодня она сперва надулась. Затем съела восемь пирожных. Стала болтлива без умолку. На замечание Александра Николаевича, что это всё от сахара – разгневалась. После – разрыдалась.

Вышли на проспект, пошли к Дворцовой площади. Погода была малоприятная, какой она ещё бывает в Питере в декабре?! Полина крепко вцепилась в ладонь Александра Николаевича, и стала размахивать рукою, как ребёнок. Она так ждала, что он скажет ей: «Княжна, прекратите! Вы не ребёнок!»

Но он сказал:

– Княжна, вы прелестный ребёнок!

– Если бы я могла, я бы утопила вас в Неве!

– Придётся поискать полынью.

Она бросила его руку и побежала.

– Догоняйте!

Белозерский легко догнал её и «осалил». Хотя она хотела, чтобы догнав, он заключил её в объятия, или хотя бы приобнял за талию. Он совершенно невыносим и корчит из себя папочку, хотя ему пока всего лишь тридцать один, а ей уже аж восемнадцать!

– Время позднее, Полина. Я провожу вас…

– Нет! – перебила княжна. – Я хочу к вам!

Александр Николаевич смешался. Разумеется, Полина неоднократно бывала у него. Но не в такой час.

– Что за блажь, Полина Андреевна, – мягко возразил он. – Вы уже не дитя. Да и Андрей Прокофьевич будет волноваться.

– Вот именно! Я не дитя! Волнуется Андрей Прокофьевич только по той причине… что я не дитя! А живу ещё у него!

– Перестаньте! Как вам не стыдно. Он искренне любит вас.

– Он – да! Он меня любит! – с упрямой многозначительностью выпалила Полина. – И очень расстраивается, что… Что я не поехала с сестрицей (так Полина называла родную младшую дочь полицмейстера) на Рождество и Новый год в Париж, хотя я никогда не была в Париже, а осталась тут, хожу с вами по глупым театрам, как дура!

Полина разразилась злыми слезами.

Хотя время было позднее, прогуливающихся было немало. Рыдающая красивая юная девица в сопровождении франтоватого молодого кавалера – это вызывало любопытство. Все улыбались, оглядываясь на них. И все как один понимали причину слёз красавицы. Все, кроме доктора Белозерского. Он же, беспомощно уставившись на Полину, искренне не представлял, чем он мог её рассердить или, не дай бог, обидеть!

– Это всё из-за ва-а-а… – громко всхлипывала Полина и плач перешёл в рёв.

Белозерский подал ей платок, взял под руку, и всё пытался разобрать, что она возмущённо выплакивает. Но слышал только:

– Из-за ва-ва-ва-ве-ве-ве…

– Полина, это чёрт знает что такое! – притворно-грозно прикрикнул он, словно воспитатель. – А ну-ка, немедленно высморкайтесь!

Он отнял у неё платок и приставил к носу, как добрые папочки приставляют деточкам. Полина послушно высморкалась. Он положил платок в карман, промокнул ей щёки манжетом рубахи.

– Из-за чего сей водопад? Я ничего не разобрал в этом потоке «ва-ва-вы»!

– Не из-за чего! – княжна показала ему язык. – Однако же я всё одно иду к вам и остаюсь у вас ночевать! Холодно! И если вы меня не пригласите, я убегу, буду бродить по ночным улицам, пусть меня ограбят и даже что похуже!

– Господи, Полина, что вы говорите! Я не пущу вас и отведу домой немедленно! Полина, ехать ко мне, это… – Александр Николаевич запнулся.

– Неприлично?! – услужливо и ехидно подсказала Полина.

– Я хотел сказать другое.

– Что?

– Другое!

– Что другое?!

– Другое!

– Вы просто не выдумали ещё другого взамен своего глупого неприличного! Я хочу ночевать у вас, потому что хочу ночевать у вас. И более нипочему! Телефонируйте Андрею Прокофьевичу. Впрочем, он всё равно на службе. Или если боитесь, я сама ему телефонирую!

– Отчего же я должен бояться? Раз вы так по-детски упрямы и вам вошла блажь непременно остаться у меня, я телефонирую сам. Это по крайней мере… – он снова запнулся.

– Прилично?! – рассмеялась Полина.

– Но у меня нет ничего, что… У меня холостяцкая квартира, я не держу женских сорочек, я…

– Я могу обойтись вовсе без сорочки! – хулигански сверкнула прекрасными глазами юная княжна.

– Воспользуетесь моим халатом! – строго сказал Александр Николаевич.

Полина Камаргина умела настаивать на своём. Довольно ухмыльнувшись (что делало её очаровательное лицо удивительно забавным и милым), она взяла Александра Николаевича под руку с всепобеждающей властью ребёнка, могущего творить с любящими взрослыми всё, что пожелает.

– Мужские мыло и одеколон мне больше нравятся! Они пахнут лучше женских. Для мужчин всегда всё делают лучше, чем для женщин. Женщины в принципе несчастнее! Женщина одна не может пойти ни в театр, ни в ресторан, то есть может, но тогда она отчего-то становится неприличной женщиной! Ужасная ерунда! А если девушка одинока и работает, и ей просто-напросто не с кем пойти в театр или в ресторан? Если ей вовсе не интересна компания и она хочет просто зайти поесть?

– Есть кофейни.

– Ага! – обличительно возопила Полина. – Вы такой же дундук! Я пошла однажды вечером сама в ресторан, так Андрей Прокофьевич ругал меня! Вы мне рассказывали, что у вас под началом девушка-полулекарь. Я её помню. Она такая трусишка, как она собирается стать врачом?

– Вы пустое говорите, Полина! Из забавы. Мне стыдно за вас. Марина Андреевна замечательный смелый человек.

– Настолько смелый, что может одна пойти в ресторан?

– Полина, это совсем другое. Во-первых она старше вас, ей уже двадцать пять лет. Во-вторых… – он замолчал, словно окоротил себя.

– Что во-вторых?! – злобно уставилась на него Полина, дёрнув за рукав. – Говорите! Во-вторых, она женщина-хирург и ей всё можно, как вашей княгине?!

– У меня нет никакой княгини, – ласково, как дитяте, сказал Александр Николаевич. – У меня есть единственная маленькая восхитительная княжна, в чью прелестную головку вошла блажь.

– У меня не головка! – топнула ножкой Полина. – У меня голова! Огромная голова! Целый татарский жбан! Вот выйду замуж и как начну одна ходить по театрам и ресторанам!

– Логично! – усмехнулся Александр Николаевич. – Для чего же ещё выходить замуж.

– А я выйду, выйду!

– Хорошо, хорошо! Конечно же выйдете. Для этого вам совершенно необязательно у меня ночевать, – слабо сопротивлялся Белозерский, уже покорившийся. – Мы с вами видимся чуть ни каждый день, зачем вам ещё и ночь моя понадобилась?!

– Может быть когда-нибудь вы поймёте, Александр Николаевич! Почему я выйду замуж, а ночевать буду у вас! – грустно вздохнула Полина. Вздохнула так, как часто вздыхала двенадцатилетней.

Ему и смешно стало, и его сердце затопила жалость к ребёнку из грязного питерского двора, чья мать – сумасшедшая убийца, чей отец убит матерью, чей отчим – добрейший никчемный алкоголик, повесившийся в камере, прежде взяв на себя вину Полины (виновной разве в том, что полностью была под материнским диктатом) и поручив судьбу падчерицы полицмейстеру.

Да, это была большая проблема. Александр Николаевич обожал Полину. Обожал, не отдавая себе осознанного отчёта в том, насколько сильно и как именно. Потому что между ним и сегодняшней княжной Камаргиной стояла та двенадцатилетняя девочка Полина, нуждавшаяся в еде и крове, в заботе и участии. Чудовищно было даже помыслить… Что, впрочем, не мешало ему довольно часто помышлять сим образом. Он знал, что она выйдет замуж и будет ночевать у него. Где же ещё ночевать законной супруге? Но он отчего-то никак не мог решиться сделать предложение. Кто может решиться сделать предложение двенадцатилетней девочке, даже если ей уже восемнадцать?

Александр Николаевич с восторженным благоговением наблюдал, как Полина после принятой ванны запросто сидит на кухне в его халате и уплетает толстый кусок хлеба с маслом, посыпанный сахаром, запивая сладким чаем с лимоном.

– Невероятно вкусно! Отчего вы не хотите?

– Княжна, у меня нет вашей счастливой способности влёт и без последствий переваривать такое громадьё пищи. Я склонен к полноте, и если не буду следить за рационом… К тому же, я более, чем сыт! Мы были в ресторане, затем в кондитерской…

– Мы же прогулялись по холоду и я приняла горячую ванну! А ещё ваша глупость забрала у меня сил несметно! Вот и проголодалась! Значит просто сидите со мной, болтайте!

– Да о чём же нам сегодня ещё болтать? Мы уже болтали о том, что вы станете актрисою, что вы влюблены в авиатора… Как его?..

– Ах, как нехорошо ревновать! Не «как его», а военный лётчик штабс-капитан Андреади! Дмитрий Георгиевич! Участвовал в русско-японской войне, между прочим, как ваша…

– Два раза за вечер – это слишком баловство даже для вас! – строго окоротил её Александр Николаевич, нахмурив брови.

Княжна благоразумно умолкла. Она не раз натыкалась на это невидимое препятствие и сильно прикладывалась лбом, но проверять (и расширять!) границы своего влияния не переставала. Хотя умела вовремя отступить, оставаясь на линии оборонительного благоразумия. Встряхнулась и продолжила, как ни в чём не бывало:

– Андреади очень красивый и очень интересный мужчина! Грек, но родился в Константинополе.

– Почему «но»? Чего удивительного в греке, родившемся в Византийской империи?

– Нет давно никакой Византийской империи, вы из какого века?! Для меня удивителен грек, родившийся в Османской империи.

– Вы меня просто дразните, Полина. А я, как дурак, каждый раз попадаюсь на ваши детские удочки.

– Он пехотинец, но лётчик! – сверкнула глазами Полина, довольная, что Александр Николаевич признал, что попадается на её удочки. – Андреади провёл в небе времени дольше всех и собирается побить собственный, а заодно и мировой рекорд этим летом![7] Сейчас он в Петербурге, завтра я признаюсь ему в любви и выйду за него замуж!

– Почему вы так уверены, что и он полюбит вас? – рассмеялся Белозерский.

– Разве меня возможно не полюбить? – в оторопи уставилась на него Полина. Не забыв, однако, откусить от чудовищного бутерброда.

– Нет, вас невозможно не полюбить! Но Андреади для вас староват.

– Дмитрий Георгиевич всего на два года вас старше!

– Так я и говорю: староват!

Александр Николаевич улыбнулся, поцеловал Полину в лоб и пошёл звонить Андрею Прокофьевичу.

– В каком смысле: останется ночевать? – удивился полицмейстер.

– Безо всякого смысла, Андрей Прокофьевич! Очередной каприз мирового масштаба.

– Александр Николаевич, вы удивительно слепы. Она любит вас.

– Я тоже люблю её. Вот только в очередной раз уверил вашу чудесную воспитанницу, что её невозможно не любить.

– Ну, и болван же вы, Саша, прости Господи! Может и не мне судить, но мне порой так кажется. Как вы не понимаете, что она любит вас как… как… – он запнулся. – Перечитайте Байрона! – буркнул Андрей Прокофьевич и положил трубку.

И тут уж позволил себе посмеяться от души. Упорство Полины в достижении поставленных целей было ему известно более всех прочих. Он был счастлив, что сдержал обещание, данное отчиму Полины: позаботился о ней. Благодаря княжне Камаргиной и его младшая дочь была не одинока, а такой друг, как Полина – друг на всю жизнь, на все времена. За шесть лет полицмейстер неоднократно имел возможность на собственной шкуре убедиться, что у девчонки железная воля и невероятная жажда жизни. А главное: она, несмотря ни на что, чиста и добра. Редчайший набор качеств для одного человека. Это ещё без учёта живейшего ума.

Александр Николаевич отвёл Полине спальню (спальня в квартире была одна). Сам же, устроившись на диване в гостиной, долго не мог заснуть. Надо отдать должное, к Байрону обращаться не пришлось. Одного пристального взгляда на реальность хватило, чтобы выкинуть сознание Александра Николаевича из оглушающих декораций музыкального театра на многоголосую улицу настоящих впечатлений. Столь внезапное прозрение произвело неожиданный эффект. Осознав, что он действительно любит княжну Камаргину и всерьёз жаждет на ней жениться, и намерения его ясны, отчётливы, не искажены призмой их трагического знакомства и шести последующих лет, он моментально погрузился в безмятежный сон.

Неукоснительно следуя изначально избранному хулиганскому плану, Полина тихо прошмыгнула в гостиную и скинув халат, юркнула к Александру Николаевичу под одеяло и обняла его за шею. Он, словно ожидая, тут же повернул её спиной к себе, обнял, и… продолжил спать! Возмущённая Полина попыталась растолкать его, но не тут-то было! В её плане не было учтено: несколько дней плотного хирургического графика, обязанности главы клиники, междуведомственная комиссия, плюс, собственно, развлечение юной капризной особы (сам Александр Николаевич и без театров с ресторациями прекрасно обходился). Акт чувственного прозрения о природе реальной любви к Полине по иронии обстоятельств тоже сыграл не на руку юной княгине. Уставший как чёрт Белозерский, приведя к согласию разум с душой, храпел так, что позавидовал бы Иван Ильич, храпа которого не пугалась только ко всему привыкшая старая Клюква.

– Ах так?! – возмутилась княжна Камаргина.

Обольстить, проникнув под одеяло – это изящно, дерзко, смело. Но если для обольщения мужчину надо прежде трясти, как грушу – это уже не любовный роман, а опера-буфф.

– Болван! – воскликнула Полина с интонациями своего воспитателя Андрея Прокофьевича.

Поцеловав спящего Александра Николаевича в лоб, она тихонько выбралась из-под одеяла и пошла на кухню, подобрав по ходу брошенный халат. Полина так перенервничала, пускаясь в авантюрное мероприятие, в воображении казавшееся ей лёгким и простым, что потратила чрезвычайно много энергии. Она хотела есть! Бутерброд с ветчиной и шоколадные конфеты гораздо вкуснее вместе, а не по отдельности! На свете столько вкусной еды! Они богаты! И она, и Александр Николаевич! Они всегда будут вместе, и всегда будут богаты и сыты!

В том, что они всегда будут вместе, она никогда ни капельки не сомневалась. С того самого момента, как доктор Белозерский вошёл в арку грязного двора доходного дома и подарил ей куклу Веру. В мире княжны Камаргиной любой другой мужчина был так же невозможен, как отрицание существования мира.

Но это вовсе не означало, что ей нельзя веселиться и принимать ухаживания. Потому с Дмитрием Георгиевичем Андреади она всё-таки сходит в ресторан. В ресторан в Великом Новгороде. Да-да, завтра большой компанией они отправятся в Великий Новгород на автомобилях. Говорят, там изумительный брусничный пирог подают на пристани. Вообще в новегородских кабаках славно кормят! Издревле заведено!

Княжне Камаргиной стал представляться расстегай, где на рыбном фарше с вязигой уложен ещё и ломоть осетрины, а поверх него и налимья печень, и туда обязательно бульона с нашинкованной зеленью, и кусочек масла.

Расстегай в декабре, в Великом Новгороде, с великолепным штабс-капитаном авиатором Андреади гораздо лучше, чем расстегай просто так, в любой момент, просто потому что хочется есть. Одеться как-нибудь небрежно, но роскошно. Побольше меха. Всё-таки она княжна. Хотя и ненадолго. Ей же никогда не стать княгиней, будучи замужем за сыном купца. Но плевать она на это хотела с высокой колокольни! С Софийской звонницы! Кому нужны княгини?! Все эти сословия – пустое! К тому же Александр Николаевич так великолепен, что наверняка совершит какой-нибудь подвиг, получит потомственное дворянство, потом спасёт Отечество и станет князем. Правда, Кутузов, получив княжеское достоинство, сразу умер. Так что плевать на титулы, был бы свежий хлеб и… чёрт, как хочется пожарской котлеты вместо этой глупой ветчины!

Полина вскочила, и продекламировала из своего любимого стихотворения[8] Александра Сергеевича:

– На досуге отобедай у Пожарского в Торжке, жареных котлет отведай и отправься налегке.

Глава V

Настя и Стеша вышли из театрика в сопровождении молодых людей. Глаза Стеши горели, она была довольна, никто раньше не приглашал её на представления.

– Жуткая безвкусица! – припечатала Настя. – Между тем автор литературной основы весьма тонок и остроумен.

– Автор чего?

– Забудь! Громко и блестяще, чего ещё надо! Сейчас наши кавалеры пригласят нас в дешёвенький, но всё-таки ресторан. Пойдём?

– Отчего бы не пойти? Только я с мужчинами – ни-ни!

– Они нас не для того приглашают. Отличные парни, стивидоры. По сравнению с нами богатеи.

– Кто? – непонимающе уставилась Стеша.

– Сказать по-русски: докеры. Тоже не по-русски?

Стеша кивнула.

– Прибрежные ручные рабочие, вот! – обрадованно воскликнула Настя, наконец подобрав понятные, как ей показалось, слова.

– Грузчики что ли? – рассмеялась Стеша.

– Чёрт! – расстроилась Настя. – Так и русский забудешь, вот я охламонка!

– С чего бы грузчику богату быть? – с сомнением высказалась Стеша.

– Я же сказала: в сравнении с нами. А ещё они часто здесь мафиози, члены преступных кланов. Каждый профессиональный союз у них заодно и преступный клан.

– Почему? – удивилась Стеша.

– Вот уж странный вопрос. Ты разве не знаешь, что так везде? Это моя улица, а это твоя улица, моих клиентов не уводить.

– Я поняла. Как у проституток и нищих.

– Не только. Эти ладно бы. У олигархии тоже так.

– У кого?! – Стеша вытаращила на подругу глаза.

– Аристотель же, ну! Вид автократии при котором…

– Вы, барышня, забываете, что мы с вами в разных гимназиях обучались! – с горьким сарказмом перебила Настю Стеша.

– Прости меня, пожалуйста! – Настя бросилась горячо обнимать подругу. – Я такая порой дурища бываю, самой стыдно!

Разумеется, она была тут же прощена.

Появились парни, со скромными, но чудесными букетиками. Стейси и Стефани приняли знаки внимания благосклонно. Они отужинали с парнями. Те чинно проводили их, и более ничего. Девушки согласились на второе свидание.

– Более двух раз ни с кем не встречаемся! – строго объявила Стеша, когда они с подругой оказались дома. Если можно назвать «домом» крохотную комнатку с убогой разнофасонной мебелью.

– Отчего же? – изумилась Настя.

Стеша красноречиво посмотрела на соседку.

– Ах, ты об этом! – расхохоталась Настя.

– Чего смешного?!

– Представила себе наших милых грузчиков на балу, куда папенька вывозил меня в качестве завидной невесты. Несладко бы им, бедолагам, пришлось. Дома за мной долго бы ухаживал какой-нибудь перспективный молодой военный, или чиновник, непременно из высокородных дворян. А здесь я совершенно спокойно соглашаюсь идти с работягами в дешёвенькую оперу-буфф на задворках, и после обедаю в «ресторане», который в России именовался бы не иначе как трактиром.

– Мне, к слову, больше нравятся никелодеоны[9].

Стеша покраснела. Настя пристально поглядела на подругу.

– Цур им и пек, этим артистам! – всплеснула она руками, словно о чём-то догадавшись.

– Чего это?! – огрызнулась Стеша.

– Это-то? Это из фельетона Антоши Чехонте, у нас дома валялась старая подшивка «Будильника».

Стеша смотрела с непониманием, только ещё больше заливалась краской. Настя махнула рукой.

– Не важно. Шутка не выстрелила. Ты никак хочешь стать актриской синема? Отчего же не начать с Бродвея? Наберёшься опыта в лицедействе. Ломаться тоже, знаешь ли, профессия. Система Станиславского, слыхала? Ремесло, искусство представления, правда переживаний.

– Не слыхала! – буркнула Стеша.

– Да не дуйся ты! Станиславский Константин Сергеевич. Организатор Московского общества искусства и литературы. Мой папенька там в пожертвователях, очень театры любил. И любит. Наверное, – чуть соскучившись на мгновение, Настя продолжила бодро: – Станиславский Московский художественный театр основал. Папенька шутил, мол, сын промышленника, старшины московского купечества, а такой ерундой мается. Даже родовую фамилию Алексеев на псевдоним сменил, чтобы батюшку не позорить. А псевдоним Станиславский, в свою очередь, он взял в честь прекрасного актёра-любителя доктора Маркова, выступавшего под этим псевдонимом. Так что единственный и неповторимый Станиславский был вовсе не первым. Он восхищался актёрской игрой врача. Забавно… Кажется, мой отец Станиславскому даже немного завидовал. За смелость быть тем кто ты есть. Представления у Станиславского конечно великолепные, куда там этому паршивому Бродвею! Я тебе всё подробно про театр и систему Станиславского расскажу. Мы даже домашние спектакли ставили.

– Без нужды мне здесь театры.

– Отчего же?!

– Не учила меня гувернантка с младенчества английскому языку, барышня! Никто меня в театры не примет. Там не только изображать надо, но и говорить!

Настя прикусила язык.

– Стеша, мне ужасно стыдно! Я не подумала. Но ты не сердись. Я ещё не раз не подумаю, это уж наверняка. Так что я заранее прошу у тебя прощения за всё, что может случиться и непременно случится. И каждое Прощённое Воскресенье буду просить! – это было так умильно, что Стеша рассмеялась.

– Ладно тебе. Ну вот, а фильма – она немая! – некоторое время Стеша молчала, словно собираясь в чём-то признаться. Наконец решилась: – я даже на пробы ходила, – едва слышно пробормотала она. – В Нью-Йорке было много студий. Но теперь они все разорились или уехали в какую-то Падубную рощу у Тихого океана, невдалеке от Лос-Ангельска.

– Значит не до конца разорились, – подмигнула Настя.

– Там земля дешёвая и света больше. Свет для синема первое дело. А в Нью-Йорке пасмурно, дождливо.

– Свет – это великолепно! – воскликнула Настя. – Слушай! Поработаем годик в Мэйси, накопим денег и рванём в твою Падубную рощу. Как тебе?

– То ты в Россию хочешь, то…

– Мало ли чего я хочу! Сегодня одно, завтра – другое. Я и в течение часа разного хочу. То новый жакет, а то бифштекс.

– Сдаётся мне, врёте вы, барышня! – едко отозвалась Стеша.

– Ты хочешь синема или не хочешь? Мы сейчас не о моих желаниях!

– Хочу! – твёрдо кивнула подруга.

– Тогда ложись спать! У нас завтра двенадцатичасовая смена. Все, кто не успел купить подарки к Рождеству и Новому году, будут ломиться к прилавкам. Если хорошо себя проявим, сделаем первый взнос на твою рощу. Грузчики нас туда точно не повезут. Да и перестала я надеяться на мужчин.

– А я – так и не начинала!

Девушки рассмеялись, расцеловались в обе щёки и стали готовиться ко сну. Сперва следовало пройти в конец коридора, где выполнение элементарных гигиенических процедур приравнивалось к акробатическому этюду. Затем вернуться в холодную комнатку и постараться уснуть, не обращая внимания на уличные скандалы по соседству и сквозняки. В комнатке была только одна узенькая кроватка. Другое ложе составляли из стульев, приставленных к видавшему виды креслу.

– В Лос-Ангельске тепло! – бормотала Настя, закутываясь поплотнее в старое одеяльце. – Завтра в департаменте постельного белья выпрошу бракованные товары! – деловито бормотала русская потомственная дворянка. – Какой-то Петербург Достоевского, а не Нью-Йорк начала суперцивилизованного двадцатого века!

Настя ненадолго замолчала. Спать совсем не хотелось.

– Стеша, я тут подумала: как мало человеку, в сущности, необходимо и достаточно. Вот что мне сейчас надо? Тёплое одеяло, и более ничего. Даже горизонт мечтаний человека так низок, примитивен. О чём я сейчас мечтаю? Об индивидуальном ватерклозете. И при том: как много необходимо человеку, и как всегда человеку всего будет недостаточно! Человеку, у которого нет тёплого одеяла и индивидуального ватерклозета! – Настя хихикнула. – Мне нужны слава и деньги! Я сейчас представила себя на афише синема. Что-нибудь невыносимо лубочное: «Русская аристократка, любовница великого князя…», надо непременно, чтобы «любовница великого князя», без этого никак. Как на балетных афишах. Почему мне самой ни разу не приходила в голову эта идея?! Стеша!.. Стеша, ты спишь?!.

Стеша, из нищих мещан с Лиговки, сирота, бывшая проститутка, моментально уснула, и ей снились целлулоидные чёрно-белые холодные немые сны. В них не было ничего яркого, никаких бликов солнца на океанских волнах, ни пальм, ни роскошных дач, ничего из того, что грезилось сейчас Насте.

В калейдоскопе снов нам представляются только осколки того, с чьим целым мы уже знакомы.

Глава VI

– Полина, простите, что вынужден разбудить вас, но мне пора в клинику. В ближайшее время, когда буду свободен я, и будет свободен ваш опекун – я официально попрошу у него вашей руки. Уверен, вы понимаете, что выйдя за меня замуж, вы перестанете быть княжной и станете купчихой.

Александр Николаевич присаживается на край кровати и целует Полину в лоб.

– Не купчихой, а докторшей, – ворчит Полина спросонья.

– Это «да», княжна Камаргина? – Белозерский улыбается.

– Что?! – Полина, сообразив, что ей делают долгожданное предложение, вскакивает, моментально стряхивая сон. – И всё?!

Завернувшись в мужской халат, княжна Камаргина принимается носиться по комнате.

– Вы даже не спрашиваете, хочу ли я за вас замуж? Согласна ли я принять вашу руку? – возмущается она.

– Хотите. Согласны, – спокойно констатирует Александр Николаевич. – Приводите себя в порядок, завтракайте. Оставляю вам ключи от всех кладовых.

– Когда это такое ещё будет, чтобы и вы и Андрей Прокофьевич были свободны?! – восклицает Полина, падая в кресло.

– Скоро! Новый год, полагаю, сможем встретить все вместе. Даже если меня или вашего опекуна отвлекут дела.

– Наверняка отвлекут! – Полина топает ножкой. – Доктор и полицмейстер! Как же не отвлекут!

Белозерский кивает, прощаясь и направляется к двери.

– Но!.. – окликает его Полина. – Пока я вам официально не невеста, могу скататься с Андреади в Великий Новгород?

– Вы можете кататься когда вам угодно и с кем вам угодно в любое время, вне зависимости от того, невеста вы мне или жена, – оборачивается он уже от двери. – Только извольте известить. К слову, благодарю, что известили.

– И вы совсем не ревнуете?!

Полина подлетает к нему, обвивает шею руками, и смотрит в смеющиеся глаза.

– Нисколько. Разве к роскошному брусничному пирогу. Кажется его подают на пристани.

– Откуда вы знаете? Ой! – спохватившись, княжна тут же недовольно хмурится.

– О, простите! Конечно же ревную, Полина. Но вы умная девушка. И вы любите меня. А когда разлюбите, будете совершенно свободны.

– Я никогда вас не разлюблю! – Полина целует его в щёку.

– И всё-таки это как-то неправильно. Никакой романтики. Вы – сухарь!

– Отложим романтику, моя дорогая. Я не могу опоздать.

Белозерский выходит.

Полина довольно смотрит на ключи. Хотя она бы предпочла более торжественное признание в любви, но… Стоп! Он вовсе не признался ей в любви, а всего лишь сделал предложение! Он её даже не ревнует и разрешил катиться чёрт знает куда бог знает с кем за брусничным пирогом! Разве так любят?!

Но княжна Камаргина всё равно была довольна, как дитя малое, получившее все подарки разом: и на Новый год, и на День рождения, и на День ангела, и на Рождество с Пасхой до кучи.

Полине казалось, что со знакомства её с доктором Белозерским прошла целая вечность. В стародавние времена блистательный Александр Николаевич вошёл в грязный двор и как только она его увидела – сразу решила выйти за него замуж. Любая девочка в любом возрасте прекрасно знает, за кого она хочет замуж. Но Полине повезло: она не только знала, но и повстречала своего единственного. Даже если он тогда ни о чём не догадывался, потому что мужчины в принципе глупее женщин. Пусть не глупее, потому что мужчина может быть гораздо умнее женщины, но при этом всё равно глупее. Какой правильный антоним к слову «мудрость»? Дурость. Вот. Мужчины, будь они сто раз умнее женщины, всё равно дураковатее. Она хоть и была, как считали, мала, но она была вовсе не мала. Её считали несчастной, но в несчастиях наблюдательность обостряется.

Полина всё-всё цепко примечала. И сейчас. И тогда, шесть лет назад.

* * *

Всё-всё, что касалось Александра Николаевича.

Но никак не страны, в которой княжна Камаргина жила. Редкая девушка с двенадцати лет следит за происходящим в Империи. Когда девочке не хватает хлеба, девочка ищет хлеба. Когда девушке всего хватает, да ещё и с верхом – она ищет любви, и более ничего.

Полину Камаргину никоим образом не трогало, что с 1909 года Российская империя переживала небывалый экономический подъём. Что особенно активно развивались топливная отрасль, чёрная и цветная металлургия, машиностроение. Что причиной промышленного оживления стали значительные военные государственные заказы. Что высочайшие урожаи вот уже третий год позволяли господствовать в экспорте пресловутого хлеба. Что заметно повысилась покупательская способность крестьянства. Не раз и не два в присутствии Полины и её опекун и множество других взрослых умных мужчин вели свои взрослые умные разговоры. Княжна, хоть и была умна, обладала живым воображением и моментальным соображением – её все эти отрасли, где-то вдалеке взраставшие на немыслимые проценты, не волновали вовсе. Её оставляли равнодушной предприятия угольной, а равно ткацкой промышленности. Не трогали её сердце нефтеперерабатывающие и металлообрабатывающие заводы. Общая мощность электростанций и совокупная протяжённость железных дорог тоже нисколько не тревожили княжну Камаргину. Совсем никаких эмоций не вызывали ни переработка хлопка (выросшая в бог знает сколько раз), ни производство сахара (и его стало чёрт знает сколько и зачем). Не тревожили её ни процесс монополизации промышленного производства, ни финансовая олигархия, ни сельская кооперация, ни государственные банки, ни общественные движения.

Полина расстроилась, когда убили Петра Аркадьевича Столыпина. Но только потому, что он ей нравился. Он был высоким[10], намного выше Государя. Красивым, породистым. Романтическая история с дуэлью, предшествовавшая его женитьбе на Ольге Нейдгардт, восхищала княжну и вызывала зависть. Из-за Полины никто не дрался на дуэли. Хотя и неизвестно толком из-за чего дрался на дуэли Михаил Столыпин. Вроде бы вовсе не из-за Ольги, а из-за другой дамы, но женихом он был именно Ольгиным. А женился на Ольге Нейдгардт уже Столыпин Пётр, младший брат, чьи руки будто бы соединил на смертном одре смертельно раненый Михаил. В общем, ничего непонятно, но ужасно интересно! Столыпин нравился княжне Камаргиной, как нравятся сильные харизматические мужчины юным барышням. Закономерно, что она расстроилась, когда его убили. Но более расстроилась, что страшно разгоревались и Андрей Прокофьевич, и Александр Николаевич, и отец Белозерского, Николай Александрович, и даже Илья Владимирович Покровский (этот представительный импозантный мужчина тоже нравился княжне, хотя видела она его крайне редко, но знала, что он в каких-то отношениях с клиникой «Община Св. Георгия», а, значит, и с Александром Николаевичем).

Столыпина убили совсем недавно, три месяца назад, в сентябре. Опекун и все значащие для княжны Камаргиной взрослые умные мужчины ходили темнее туч, и тревожились как перед скорой страшной непогодой. Поговаривали, что теперь конец реформам. Что уж то-то Государь будет рад, что не вышло из Российской империи просвещённой державы. Что Государь, де, всегда ревновал к уму, энергии и славе Столыпина, как прежде ревновал к Витте, оставленного ему в наследство гораздо более сильным и уважаемым Государем, Александром Александровичем. Надо же! Гора родила мышь, прости господи!

– Это всё ваши долгие ящики и тайные службы виноваты! Сговоры эти ваши секретные! – кричал тогда Александр Николаевич Андрею Прокофьевичу в его домашнем кабинете.

– Это уж вы лишку берёте, – довольно равнодушно бросал опекун. – Скорее бы в заговоре против Государя нас можно обвинить, чем в заговоре против Столыпина.

– Однако же стрелял осведомитель охранного отделения! Вы утонете в ваших двойных и тройных агентах и всю Россию за собой утащите!

– Не демонизируйте, Александр Николаевич! – горько усмехался Андрей Прокофьевич, разливая по бокалам коньяк. – Это обыкновенная русская безалаберность. Охрана первых лиц – и та спустя рукава и абы как. В театре был и Государь, смею вам напомнить. Вы ещё газетёнок почитайте, так и германский след вам отыщут, и английский. Всё, что угодно. И я ничего не отрицаю. Стар стал отрицать. Отрицаю отрицание. Чего уж теперь. Не знаю, оправится ли Россия от такого удара. Пётр Аркадьевич и был Россией. Прощай, радикальная модернизация. Здравствуй, окончательная деградация верховной власти!

Андрей Прокофьевич выпил коньяк залпом.

Полина сидела в углу, в кресле, с книгой. Внимательно слушала. Но, признаться, внимание её более относилось к обожаемому опекуну и любимому мужчине, нежели к переменам в государстве.

Полина искренне надеялась, что Столыпин оправится, истово молилась (хотя, сказать по правде, в Бога верить перестала в тот день, когда… она не помнила, что в тот день произошло в точности, но точно помнила, что вышла из почти беспамятства уже без особой веры в Него), искренне рыдала через четыре дня, когда Пётр Аркадьевич всё-таки умер.

Но Полина до конца не понимала, отчего так печальны серьёзные взрослые мужчины, окружающие её. Почему они говорят, что теперь всему конец. Не будет Россия образована, не будет благоустроена и нет больше у России будущего. Как они могут так говорить? В конце концов, Россия – это не Столыпин, и не Государь. Российская империя – это не один человек, сколь угодно важный и значимый. Наверное, так говорили и когда Рюрик умер, когда умер Владимир Красно Солнышко и Ярослав Мудрый, когда умер Мономах и Иоанн Грозный Первый, и Иоанн Грозный Второй. Но ведь и действительно! – после их смертей каждый раз случалось что-то ужасное. А уж когда умер Борис Годунов, тогда и действительно, чуть не погибла Русь в Смуте… Но Столыпин – не великий князь, не Государь. А Государь… Государь слаб. Так говорят сильные мужчины, окружающие её, и у Полины нет оснований им не верить. Но Россию всегда спасают Евпатии Коловраты и Ратиборы, Пересветы спасают Россию. Хотя сами отчего-то погибают ужасным образом. Но и бояре с князьями спасают Россию. И тоже погибают ужасным образом. История и есть – самая ужасная, самая чудовищная книга. Это невероятно больно. Неужели, для того, чтобы спасти, надо непременно погибнуть?! Этого не может быть. Александр Невский не погиб на Чудском озере. Но он спас Россию только с одной стороны. Ордынское иго никуда не делось ни при Александре Невском, ни даже после подвига Дмитрия Донского на Куликовом поле. Всё стало только хуже. И много-много времени прошло перед тем, как стало лучше. А потом, после лучшего, снова стало хуже. Иногда после очередного хуже становится хуже некуда, и далеко не каждый доживает до лучшего. Некоторые поколениями живут в беспросветном хуже некуда. И конца края этому не видать.

Княжна обожала историю, и ненавидела её. Она легко запоминала, и пыталась найти хоть какую-то закономерность, но не находила. Оттого сердилась и на саму историю, и на летописцев. Швыряла о стену дорогие издания. Чтобы тут же поднять, извиниться и продолжить чтение.

Но вот три месяца прошло после смерти Столыпина – а у неё, княжны Полины Камаргиной, есть хлеб, и ветчина. И модные наряды. Есть всё, чего она только пожелает. И всё это здесь, в России. Значит, со смертью одного человека ничего не меняется? Меняется. Это она знала из истории. А что она знает из жизни? Из собственной жизни, длиною уже в целых восемнадцать долгих-предолгих лет!

В такие моменты Полина хмурилась. Она вспоминала, что её жизнь изменилась как раз к лучшему после ряда смертей дорогих ей людей. Она не любила эти воспоминания. Они были довольно смутными. Но почти беспамятство не есть беспамятство. Она сама сознательно размыла «почти» до беспамятства. Рассеяла, перемолола, рассыпала и размела по углам. И не терпела, когда размышления подводили её слишком близко, так близко, что она могла разобрать очертания, и события эти могли кристаллизоваться, вновь обрести форму. Она боялась вспомнить каждое слово, каждое действие всех – и немедленно переключалась на что-то куда более деятельное, нежели размышления.

Вдруг и народ поступает подобно? Размывает память об истории сперва до «почти беспамятства», а после и вовсе стирает, создавая на месте правды нечто ложное, ибо ложью полагает спастись.

Возможно именно поэтому – из-за нежелания сосредотачиваться, – Полина Камаргина не пожелала получать какого-нибудь серьёзного специального образования, хотя была более, чем щедро одарена. Состояние у неё есть. Она будет женой уважаемого врача, доктора медицины. Ей самой ни к чему заниматься ничем предметным, существенным, как эта его…

Существенна исключительно сама жизнь! И только! С этим Полина Камаргина вышла из мрака, почти отнявшего у неё веру в Бога.

Существенна исключительна сама жизнь! Более ничего! В этом Полина Камаргина убеждалась всё сильнее, читая ужасающие исторические труды.

Эта его наверное немало могла бы порассказать об ужасах, которые эта его вряд ли забыла. Уж эта его напротив, считает себя частью Истории, а не какой-то отдельной жизнью, каковую следует прожить сыто и счастливо, потому что другой жизни у тебя не будет.

Полина тяжело вздохнула. Ей было стыдно, что она так эгоистична. Досадно, что она не может разыскать в себе ни единой причины не быть эгоистичной. Княгиню Данзайр Полина Камаргина и обожала, и ненавидела. Как историю. Его историю.

Об этой его не было принято упоминать. Как будто её и не было никогда. Она уехала шесть лет назад и не вернулась. Год клиникой руководил профессор Хохлов. После передал полномочия Александру Николаевичу.

Всё было немного не так, как Полине представлялось. Она была ещё почти ребёнком. Она понимала, что взрослые знают больше. Знали тогда и знают сейчас. Но ей не говорят. Тогда ей не говорили, потому что её это не касалось. Сейчас не говорят, потому что… её это не касается. Вера Игнатьевна Данзайр для Полины Камаргиной была не более, чем легендой. Хотя она помнила в точности проведённую у неё в квартире ночь. Навсегда запомнила и Покровского, тогдашнего гостя княгини. Вера Игнатьевна была бы объектом поклонения Полины, кабы не то обстоятельство, что её так любил Александр Николаевич. Тогда. Но только ли тогда?

Но по какому-то негласному исключительно интуитивному ни разу не озвученному никем договору княжна Полина Камаргина и доктор Белозерский никогда не говорили о княгине Вере Игнатьевне Данзайр. Хотя Полине очень хотелось. Но если она пыталась – словно наталкивалась с разбегу на каменную стену. Такой обаятельный и нежный, такой милый и свой Александр Николаевич, моментально становился беспросветно бесчувственным чужим. И Полина моментально отступала. Потому что её всё ещё волновала не какая-то там чепуховая несущественная правда, а только и только исключительно своя необыкновенная единственная жизнь. Хочет молчать – пусть молчит. Умолчание не есть ложь.

Но кое-что желательно выяснить немедленно. В конце концов предложение получено, а значит и прав больше. Тем более, что это единственное, что на самом деле важно. Он не посмеет ни умолчать, ни солгать!

* * *

Княжна Камаргина скатывается вниз по лестнице, босая, закутанная в халат Александра Николаевича. Перелетает двор и выносится на улицу. Глава клиники, доктор медицины, господин Белозерский как раз садится в «Мерседес», за рулём которого во всей положенной шофёрской снаряге возвышается Иван Ильич.

– Вы любите её?!

Александр Николаевич бросает взгляд на её босые ноги, красивые узкие ступни с идеальными пальчиками. Потом в глаза. Впрочем, он и без того знает, что увидит в них. Тот же щенячий восторг, то же мятежное обожание, какие он сам некогда испытывал к Вере Игнатьевне Данзайр. И болезненный ребяческий нерв, отчаянная тревога.

Он и помыслить не мог, что Полина хорошо помнит княгиню. Или знает о них. А она помнит. И знает. Она не кукла. Она человек. Она лучшая из человеков – женщина и дитя. Женщинам и детям – лучшее.

– Я люблю вас! Но если вы сейчас же не отправитесь в квартиру, я отберу у вас ключи от кладовых. Где это видано?! Босая! В декабре! Княжна Камаргина!

Он улыбается и, приподняв брови, выразительно глядит на её ноги.

Полина заливается счастливым смехом, целует его в щёку, и без оглядки бежит обратно.

Александр Николаевич садится рядом с Иваном Ильичом. Тот молчит. Пожалуй, слишком красноречиво молчит.

– Говори уже, не то лопнешь, дорогой мой конфидент!

– Оно и хорошо! – крякнув для весомости, ответствует Иван Ильич. – Оно и славно, когда жена из другого материала! Иначе не житьё, а сплошной конвульсиум!

– Консилиум!

– Я же и говорю: вы по преобразованиям заседаете, а она для жизни. Я вас как первый раз увидал вместе – так я и знал!

– Ври больше! То когда было! Что ты там увидал!

– Увидал, как она ручкой-то шею вам легко так обвила, господин доктор – так вы и повзрослели именно тогда-то, господи, тоже мне электротехника! Вы ещё сами ничего не знали, а уж я-то всё знал! – Иван Ильич щурится. – Ты вот что, барин, не думай о прошлом, потому что оно прошло. И о будущем тоже не думай, потому что оно ещё не пришло. Всегда что-то происходит. Не успевает закончиться одно, сразу начинается другое. И в этом следующем нет ни места, ни времени остановиться и вспоминать о том, что уже о́тбыло. Я, барин, не против того, чтобы помнить. Оно ведь и такое бывает, захочешь, не забудешь! Но я о том, что всегда есть выбор: топать дальше или завязнуть в том, что уж было, да вроде как не отпущает.

– Ну, пошёл вертеть языком! – добродушно окорачивает Ивана Ильича доктор Белозерский.

– Язык-то без костей, знамо дело. Да я-то ведаю: когда кому что приспичило – не отвертишься, так-то. Вот ты, барин, поди радуешься, что она как шальная понеслась тебя про любовь спросить? А чего сам не сказал ей, что любишь?

– С чего ты взял, что не сказал?

– С того, что когда еже сказано – так босиком по снегу выпрашивать не бегают. Вере Игнатьевне поди попкой-дураком талдычил к месту и не к месту – так с тех пор перепужался. Оно к каждой кобыле свой подход. Так-то!

– А вот выгоню я тебя к чертям собачьим! Вот тебе и будет так-то! – сердится Александр Николаевич.

Иван Ильич только усмехнулся. Знамо дело, Сашка злым бывать не умеет, только щерится.

Урчащий «Мерседес», чуть поддав хрипотцы, плавно пошёл с места. С мотором Иван Ильич управлялся ничуть не хуже, чем с лошадьми, собаками и людьми.

Глава VII

У Александра Николаевича в голове вертелось: «…сказав великое слово, он боялся этим самым испортить великое дело… когда человек чувствует в себе силы сделать великое дело, какое бы то ни было слово не нужно…» Вот какого лешего это сейчас в нём? «Набег» Льва Николаевича не про любовь, а про войну.

Действительно, почему он не сказал Полине, что любит её, когда она так этого ждала? Если со стороны глянуть, так не предложение сделал, а бюрократическую процедуру огласил, болван! Прав Иван Ильич, скотина эдакая! Донимал же княгиню Данзайр, вернувшуюся с великого дела – словом, пусть сто раз великим! Однако не больше войны, с которой она вернулась.

Было и прошло. Прав, прав Иван Ильич. Прав во всём. Не мужчина должен ластиться, а женщина – рукой шею обвить. Архетип княжны Камаргиной – жрица. Архетип княгини Данзайр – амазонка.

Александр Николаевич усмехнулся. Кто всерьёз станет воспринимать вербальные упражнения доктора, чья диссертация была посвящена оккультным феноменам[11]. Был бы ты мистик-теософ, но врач?! Ерунда! Однако небезынтересная ерунда. Во всяком случае Полина была именно жрица, а Вера, как ни крути – амазонка. На кой это всё настоящему доктору Белозерскому, у которого сегодня плановая надвлагалищная ампутация на предмет фибромиомы матки? Каков бы ни был архетип пациентки, это не имеет ни малейшего отношения ни к одной из самых частых женских опухолей, ни к её супровагинальной ампутации.

Дальше в мыслях снова-здорово завертелся Лев Николаевич со своим «Набегом», что-то об особенной и высокой черте русской храбрости – это точно было как-то связано с великими словами, которыми не стоит портить великие дела. И что-то ещё про обыкновенность облика. Но тут вылез Антон Павлович с бессмертным: «Наружность самая обыкновенная, топорная». Уж что-что, а подметить и высмеять доктор Чехов любил. На «Набег» Льва Николаевича наплыла юмореска Антона Павловича «Темпераменты (по последним выводам науки)». Александр Николаевич никак не мог припомнить в точности про обыкновенность облика капитана из «Набега», хорошо было у Толстого, правильно. Но память щекотала юмореска Чехова: «Женщина-сангвиник – самая сносная женщина, если она не глупа… Женщина-холерик – чёрт в юбке, крокодил… Женщина-флегматик – это слезливая, пучеглазая, толстая, крупичатая, сдобная немка… Женщина-меланхолик – невыносимейшее, беспокойнейшее существо…». Интересно, а каковы его собственные архетип и темперамент? Зачем тут швейцарский психиатр с его мистическими архетипами и куда более древний грек Гиппократ со смешением жизненных соков в темпераменты, когда русский врач Белозерский точно знает откуда есть пошла его порода. Крестьянин он. И темперамент его от сохи. Как ни прельстительно идентифицировать себя, как воина или монарха – он крестьянин и точка. Впрочем, из смердов в кмети, затем в бояре, а там уж и на царство покричат. Ерунда все эти архетипы и темпераменты. Придумали басурмане эту аналитическую психологию богатым дамочкам кошельки облегчать. Гиппократ куда полезней был: кому желчь прогнать, кому кровь пустить, кого и на профилактическую просушку от избытка слизи.

Отчего же он думает о какой-то чепухе чепу́х и всяческой чепухе, а не волнуется? Жениху положено волноваться. Брак с Полиной – дело решённое. Хотя он ни руки её пока официально не попросил, ни собственному батюшке о планах не рассказал. Почему думает не о предстоящем семейном счастье, и даже не о предстоящей операции (это хоть понятно, давно рутина), а об дурацкой инидивидуации, прости господи, личности. Могли бы и голой индивидуальностью обойтись, не рядя её в понёвы предназначения. «Человек рождён для счастья, как птица для полёта, только счастье не всегда создано для него» написал Владимир Короленко в очерке «Парадокс». От лица безрукого от рождения калеки, пишущего ногой. Это уж потом Максим Горький для театра стянул в свою пиесу, отсекши от максимы сюжетообразующий зловещий сарказм.

Зайдя в операционную, доктор Белозерский сосредоточился. Он увидел Марину Бельцеву, и цитата из Толстого припомнилась в точности. Вот тут-то и выпрыгнула обыкновенная внешность, мучительно припоминаемая им из «Набега». Александр Николаевич, словно освободившись от спазма, моментально выбросил из головы всё лишнее.

Вот для чего он вспоминал: сегодня он позволит Марине Андреевне выполнить основной этап операции. Он уже неплохо натаскал её на разрезы и ушивание, пришло время идти дальше. Студенты и молодые доктора мужского пола ревновали его к «любимице»-полулекарше, говорили о ней через губу, всё ещё полагая, что женщинам в медицине не место, тем более в хирургических специальностях. Молодые, а не понимают процессов современности.

Марине Бельцевой было всё равно, что о ней говорят. Она не понимала и не умела казаться. Она вгрызалась в жизнь, в ремесло и в науку с завидной методичностью, каждое утро и каждый вечер молясь за Александра Николаевича и за Веру Игнатьевну. Именно благодаря им она получила возможность кардинально изменить свою жизнь – и Марина Бельцева эту возможность не упустила! Ей приходилось быть гораздо лучше мужчин, и не сказать, чтобы это было сложно. Так что слово «приходилось» означает скорее не преодоление немыслимой преграды, а пренебрежение к тому, что в обществе принято говорить: «приходится быть лучше мужчин». Женщина по рождению лучше мужчины во многом. Если не во всём. Во всяком случае – в хирургическом ремесле.

– Марина Андреевна, прошу вас на место хирурга! – сказал Белозерский, ставая на место ассистента.

Присутствовавшие студенты, полулекари и молодые врачи привычно скривились.

Марине на это было глубоко наплевать. Ни один из этих замечательных молодых людей не был горничной, которую насилует хозяин. Не был младшей сестрой милосердия – существом низшим в клинической иерархии. Они бы удивились, узнай насколько ей действительно всё равно. Они ничем не могли её ни ранить, ни оскорбить, ни унизить. Александр Николаевич сам, порой, удивлялся, какой крутой путь прошла Марина всего за шесть лет. «Окрепла Русь. Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат…» Дьявол! Не всё выбросил из головы! Вот что значит: доверять тому, кого поставил на место хирурга!

Пациентке было пятьдесят три года. Из зажиточных купчих. Года три как, имея диагноз фиброзной опухоли, она категорически отказывалась от удаления оной. Поскольку удаление осуществляется вместе с маткой. Купчиха же, имея семерых детей, и внушительную команду внуков, отчего-то считала полый мышечный орган, предназначенный для вынашивания потомства и более не для чего – чем-то сакральным, полагая, что без оного она перестанет быть женщиной. Доктора в ответ на щедрость купчихи, не менее щедро прописывали ей препараты спорыньи, йода, ртути, минеральные ванны, тепло, холод, гальванизацию (с обещаниями полнейшего исцеления от новейшего метода), электропунктуру; калёное железо, прижигание сильнодействующими химическими веществами, и тому подобные рискованные для здоровья и самой жизни, и сомнительные в смысле пользы, мероприятия. Хотя врачи довольно давно пришли к неизбежным выводам: указанные способы излечения фибромиом матки представляются делом совершенно ненадёжным, куда уж радикальным. О чём Дмитрий Оскарович Отт, Председатель акушерско-гинекологического общества, громогласно заявил с трибуны ещё в феврале 1894 года. И если не все лекари соответствующего профиля слышали его лично, то уж «Журнал акушерства и женских болезней» выписывали все поголовно. Но если пользуемая особа категорически против – все разумные аргументы бессильны. В конце концов не иначе Господь решил, что для купчихи ужасный конец всё же лучше бесконечного ужаса, с обильнейшим кровотечением она была доставлена в клинику каретой Скорой помощи. Некоторое время ушло на то, чтобы привести её состояние из критического к средней тяжести, из средней тяжести к удовлетворительному. Наконец сегодня Марина Андреевна прекрасно справилась с надвлагалищной ампутацией, заслужив аплодисменты наблюдавших за ней студентов, полулекарей и молодых докторов, которые несмотря на весь свой половой шовинизм, отдали должное ловкости и практическому умению полулекарши Бельцевой, не говоря уже о том, что некоторые этапы этой операции требуют недюжинной физической силы, на которую маменьки и сёстры иных господ не способны. А вот для бывшей горничной таковые усилия – тьфу и растереть.

У Марины Андреевны были спокойные движения, ровный голос, бесхитростное выражение лица человека, сосредоточенно и внимательно занятого своим делом. Как часто за другими молодыми врачами, да и за собой прежде Александр Николаевич наблюдал поведение самых различных оттенков: кто-то хочет казаться спокойнее, иной напускает суровости, третий веселится более обыкновенного. По лицу же Марины Андреевны было заметно, что она ничего не хочет показать и совершенно не понимает, зачем казаться. Она никогда не вела пустых бесед ни о «сознательных личностях», ни о «развитых натурах», которые так полюбила молодёжь в последнее время. У полулекарши Бельцевой не было претензий на какой-то особенный стиль, о чём тоже любили погонять из пустого в порожнее отнюдь не девицы и дамы, а именно юноши и господа. Она никогда не жаловалась на судьбу, чем частенько грешили именно баловни оной. А ещё в один прекрасный день Марина Андреевна Бельцева и Алексей Владимирович Астахов, проведя весь вечер за горячей дискуссией в прозекторском зале над патанатомическим препаратом, пошли вместе ужинать, а затем ночевать в его квартирку. И стали жить совместно, в любви и согласии, невенчанными, совершенно не мучаясь этим, и не понимая, кого бы ещё, кроме них это могло беспокоить. Белозерского поначалу забавлял этот союз. Он отлично помнил, как Астахов лишался чувств при малейшем вмешательстве в живого человека, потому и ушёл в патологи, и как Марине стало плохо в первый раз в анатомическом театре, хотя живой крови к моменту её поступления в институт она повидала немало. И вот ведь – сошлись, да ещё легко и споро.

Марина идеально завершила основной этап, и Александр Николаевич, оставив ассистировать молодого врача, покинул операционную.

Доктор Белозерский был горд своей ученицей, но никаких специальных похвал не выдал, это пустое. Марина отлично знает, что хороша. А он знал, что ей можно доверить и протокол, и историю болезни, и беседы как лично с купчихой, так и с многочисленной роднёй. И со студентами управится. Ему же надо было садиться и писать ряд предложений, как, прости господи, члену междуведомственной комиссии по созданию, батюшки святы, органа над органами. То есть, по пересмотру врачебно-санитарного законодательства.

Огромный стол в профессорском кабинете был завален медицинской периодикой. Была здесь и «Библиотека врача» (оригинальные и переводные сочинения, руководства, монографии и лекции, рефераты, обзоры, критические разборы), и ежемесячный журнал «Современная клиника» (оригинальные и переводные лекции и статьи по клинической терапии), еженедельная газета журнала «Практическая медицина» (разумеется, и сам журнал), «Хирургический вестник», «Земский врач», и «Южно-русская медицинская газета», и общедоступный медицинский журнал «Акушерка». Чего там только не было по самым разнообразным специальностям, включая «Вестник офтальмологии». Была даже толстая подшивка популярного журнала для семейного чтения «Будьте здоровы!» – в рамках заседания в междуведомственной комиссии Александру Николаевичу необходимо было ознакомиться с тем, чем окормляется читающая публика. Девиз журнала («необходимого в каждой семье!», что Белозерский яростно оспаривал) был таков: «Здоровье есть только житейская формула правды, добра и красоты». Не то, чтобы доктор Белозерский считал, что автор этих слов, барон Эрнст Мария Иоганн Карл фон Фейхтерслебен, был неправ. Но почему в русском журнале девизом избраны слова австрияка? Почему не привести слова отечественного учёного? У Сергея Петровича Боткина есть тьма популистских высказываний, настолько же мудрых, насколько и приятных обывателю. Например: «Совет больному разумного человека гораздо лучше рецепта худого врача». Александр Николаевич начинал понимать Георгия Ермолаевича Рейна, несколько нетерпимого, на взгляд Белозерского, ко всему иностранному. Подшивку популярного издания Александр Николаевич изучил внимательно, испытав разнообразный спектр ощущений: от откровенного веселья до искренней мрачности. Если этому «как нам жить, чтобы здоровыми быть!» следуют образованные люди, умеющие, как минимум читать, то ни один орган с этим не справится. Изучил Александр Николаевич и подшивку журнала русского общества «Охранения народного здравия» – от сего кладезя впору было к Ивану Ильичу за сивухой бежать. Но особенно безудержного веселья доставило доктору Белозерскому толстое переплетённое собрание иллюстрированного журнала общеполезных сведений в области питания и домоводства «Наша пища». Он от всей души радовался, что Полину Камаргину пища интересует только в виде готовой еды. И надеялся, что если её и увлечёт пучина домоводства, то она не будет руководствоваться советами из подобных журналов. Слава богу, Полина любила только художественную литературу, историю и публицистику, обладала отменным литературным вкусом. И, как он полагал, тайком писала сама, но показывать стеснялась, вероятно полагая несовершенным. Как будто хоть что-то в жизни может быть совершенным. Что, впрочем, не отменяет необходимость в совершенствовании.

Вспомнив о Полине, он с радостью отодвинул от себя бумаги, где уже набросал ряд мероприятий, необходимых для внедрения органами, создаваемыми междуведомственной комиссией. Пока получалось, что прежде всего необходимо было образование, образование и ещё раз образование. В смысле: просвещение. Всем медицинское образование не привьёшь, да и ни к чему это. А вот научить людей мыслить системно… Нет! – Александр Николаевич придвинул свои заметки и, порвав их на мелкие клочки, бросил в корзину. Рейн наверняка его на смех поднимет. Не будет он показывать ему своих упражнений, не иначе назовёт его Георгий Ермолаевич беспросветным идеалистом. Что тогда писать?! Какие предложения вносить? Принудительное лечение рахита? Строгий контроль и штрафы? К каждой семье приставить личного гигиениста? Не выйдет. Как сказала бы Вера: «Выживут те, кто должен». Ага. А из них – те, кто смогут.

Да, он вспоминал Веру. Как можно её забыть? Как запамятовать столь необыкновенное природное явление, свидетелем которого ты был. Как можно изъять из себя шторм, или землетрясение, в особенности если ты был очевидцем, был в событии.

Сперва он чуть не сошёл с ума. Уехала, сказав, что скоро вернётся и пропала. Ни писем, ни телеграмм, ничего! Он хотел ехать за ней! Но куда?! Хоть в частное сыскное агентство обращайся! Но у него средств не было, он начал самостоятельную жизнь, чтобы доказать отцу ли, себе ли, что чего-то стоит. Позже Матрёна сказала, чтобы он о княгине не волновался. Называла Веру Игнатьевну последними словами, а сама сияла, как медный самовар. Значит, ей она всё же весточку дала. Отец строго-настрого запретил искать Веру, сказав, что она в Швейцарии, всё у неё хорошо. Работает в хирургической клинике Бернского университета, в Россию в ближайшее время не планирует возвращаться. Сказано было сухо.

В конце концов Александра Николаевича отвлекали работа и жизнь, жизнь и работа, он защитил докторскую, возглавил клинику, стал адъюнкт-профессором. В общем, он не сделался поэтом, не умер, не сошёл с ума. Привык жить без Веры, хотя ещё довольно долго испытывал фантомные боли. Но никому не жаловался, стыдно. Он резко тогда повзрослел. Вовсе не из-за потери Веры, а просто пора пришла.

Александр Николаевич набросал короткую сухую записку с рядом неидеалистических рабочих предложений о предполагаемых им мерах борьбы с детской заболеваемостью и смертностью на этапе вынашивания. Доктор Белозерский старался избегать общих причинных тезисов, давно известных, и не единожды витиевато изложенных. Риторическое «кто виноват?» всем отлично известно: 1) бедность и невежество населения; 2) отсутствие должной заботы со стороны государства; 3) плохое санитарное состояние городов (отсутствие канализации, неисправные водяные фильтры); 4) плохие жилищно-бытовые условия в среде крестьян, рабочих и мещан; 5) недостаток больниц и мест в них (особенно инфекционных коек). Обратись глубоко в историю, хоть в 862-й год от РХ – причины будут всё те же. Александр Николаевич был уверен, что будь возможность заглянуть в будущее, в год, например, 2862 от РХ – и там будет всё то же. Мы бегаем по кругу. Отменное образование и отличный мыслительный аппарат позволяли Александру Николаевичу это видеть более, чем ясно. Но это не значит, что внутри круга стоит опускать руки. Ни в коем случае. Так что вопрос «что делать?» более актуален, поскольку есть надежда на коэффициент полезного действия, хоть сколь-нибудь отличный от нуля. Так что адъюнкт-профессор А.Н. Белозерский в своей записке особо акцентировал необходимость педиатров во всех родовспомогательных учреждениях; государственная поддержка (и финансирование!) инициативы «Капля молока» по образцу уже открытых в Одессе и Петербурге (пока их крайне недостаточно!); создание консультационных центров для женщин из бедных слоёв населения; и страхование работниц промышленных предприятий с выплатами по беременности и родам, дабы создать наконец законный акт об охране материнства государством[12]. Не стоит бумагу красноречием марать. Будет ему предоставлено место на высокой трибуне – прибегнет и к красноречию. А сейчас незачем. Рейн читает тонны бумаг, краткость – сестра таланта функциональности. Понятно, не первому доктору Белозерскому в голову всё это пришло, и не последнему. Но чем больше неглупых людей будут таранить в одном и том же направлении, тем больше надежд на зримый результат. Fac quod debes, fiat quod fiet. Делай что должно и будь, что будет! Незапятнанная репутация, спокойная совесть и да поможет нам всем Бог!

Предстояло сделать ещё ряд важных дел. Он созвонился с Андреем Прокофьевичем, известил, что сегодня намерен сделать предложение его воспитаннице. Ради Полины им обоим совершенно необходимо изыскать некоторое время сегодня вечером, дабы совершить всё по правилам. Затем позвонил отцу по нескольким рабочим номерам – нигде не застал. Позвонил в особняк Белозерских, уведомил Василия Андреевича, что явится с невестой за отцовским благословлением, и, заодно, на ужин. Далее затягивать со всем этим не стоило. Заказал букет. Поразмыслил: что ещё забыл? Забыл он о сущем пустяке: обручальные кольца. Ими обмениваются во время венчания? Или во время обручения? Вызвал Матрёну Ивановну. Выяснилось: нужно и обручальное – коим обмениваются во время обручения в залог верности взятым обещаниям, и венчальное. Впрочем, венчальное не обязательно, во время венчания обмениваются чаще крестами, в знак того, что готовы нести кресты друг друга. А вот обручальное должно быть дорогим, очень дорогим, прямо вот чем дороже, тем лучше. Раз уж всё решил сделать правильно, то сговорённые зимой венчаются после Пасхи.

– Матрёна Ивановна, тебя чего понесло-то по обычаям? – усмехнулся Александр Николаевич. – Вы с Георгием как и когда повенчались? – он прищурился.

– Поговори мне ещё! – рявкнула главная сестра милосердия на главу клиники. – То мы, а то – девчонка! И ты. Всё у вас должно быть правильно. Рада я, что ты на ней женишься. Самая тебе пара.

– Складываемся? – улыбнулся доктор Белозерский.

– Как рыба с водой! Это уж лучше, чем молот с наковальней! – фыркнула Матрёна.

Посерьёзнели. Помолчали. Оба помнили, с чего ему сложение на ум пришло. Посмотрели друг на друга. Матрёна встала, по-матерински поцеловала Александра Николаевича в макушку, ласково обняв руками его голову. Перекрестила.

– Купи что-нибудь яркое, дорогущее. Полинка твоя – девчонка девчонкой, жадная до жизни. Не понравится – кольцо не баба, заменить проще простого.

– Спасибо, Матрёна Ивановна. – Александр Николаевич с почтением и нежно поцеловал ей руку.

– Ну всё, всё! – Матрёна промокнула глаза. – Хватит! Катись к молодухе. Нечего старым бабам грабли лобызать!

Андрей Прокофьевич благословил. Николай Александрович благословил. Василий Андреевич прослезился. Полина была счастлива, как сорочонок: никак не могла налюбоваться на «блестяшку» ювелирного дома «Ян и Болин», поставщика двора Его императорского величества. Всё было правильно, в лучших традициях, но при этом без излишней пышности, уютно и по семейному. Полина только сильно рассердилась, что жених уснул в каминной своего (а теперь и её) папеньки. Её нисколько не волновало, что сегодня у него была и операционная, и размышления над важной государственной запиской, и хлопоты, связанные с помолвкой. Николай Александрович добродушно хохотал после того, как нареченная выписала пощёчину своему задремавшему женишку. Николаю Александровичу нравилась Полина Камаргина, о лучшей дочери и мечтать не стоило: живая, непосредственная, умная, открытая. Искорка!

Когда сын и будущая невестка ушли, Николай Александрович долго сидел в каминной, пил коньяк и смотрел на огонь, порой глубоко вздыхая. Ему очень хотелось немедленно ехать в Швейцарию. Но он умел ждать.

– Василь Андреич, ты счастлив?

– Счастлив, Николай Александрович, счастлив!

– Так не стой, брат! Садись со мной, бога ради! Выпьем за молодых!

Старый преданный управляющий, Сашкин воспитатель, добрый дух дома Белозерских налил себе и подлил хозяину. Сел в кресло со своим бокалом.

– Поди хочешь, чтобы шум в доме? Детишки сопливые, – подмигнул Николай Александрович.

– Зачем же непременно сопливые?

Они отсалютовали друг другу. Отпили.

– Будут тебе детишки. Месяцев через девять и будут.

– Это как же? Если венчаться решено Пасхой?

– В сентябре у нас что? Столетие Бородинской битвы! Никто не осмелится отказать личному приглашению Императрицы! Ты пей, пей! Чего вытаращился, отец родной? На мне узоров нету и цветы альпийские не растут!

Глава VIII

Вера Игнатьевна и Лариса Алексеевна сидели на террасе небольшого домика. Был солнечный безветренный день, температура была плюсовая. Снега не было. Всё одно, что Новый год в Крыму. С террасы открывался вид, сошедший с картин Михаила Спиридоновича Эрасси[13].

Вера нечаянно рассмеялась.

– Ты чего?

– Да вот пришла в голову ужасная пошлость о видах, словно сошедших с картин Эрасси.

– Действительно! – хмыкнула Лара. – Но скорее уж, это виды сошли ему на картины.

– Я всегда чудовищно глупею от безделья.

– Ты неделю всего отдыхаешь.

– Эта неделя тянется бесконечно!

– Разве тебе неинтересно с детьми?

– Лара! Ты воспитываешь внучку…

– Тсс! – зашипела Лариса Алексеевна, нервно оглянувшись.

– Сапожников отправился с ними в поход в лавку сладостей, не суетись, это надолго.

– Никогда, даже наедине, не называй её так! Она наша с ним дочь!

Вера Игнатьевна кивнула. У неё не было цели задеть подругу. Просто эти виды действительно сильно расслабляют, а безделье угнетает амазонок, как ничто иное.

– Не очень, признаться, мне интересно с детьми, Лара. Я люто завидую Сапожникову. Он всё время придумывает для них забавы, и так искренен, словно сам дитя.

– В каком-то смысле так и есть. Никакая грязь к нему не липнет. Разве что к башмакам.

– Нет, я правда не понимаю, как можно с утра до ночи носиться с шестилетками и не сойти с ума!

Лариса Алексеевна наклонилась к подруге и шепнула:

– Я тоже!

Обе рассмеялись. Но следом Лара помрачнела.

Есть боль, которая не уйдёт никогда, не притупится. Будет пожизненно ныть за грудиной, холодить левую руку, глухо часто стучать в висках, и внезапно пронзать. Человек приучается с этим сосуществовать, но страдать от этого меньше не научается.

– Я родила Андрюшу, но никогда не была ему матерью! – судорожно всхлипнула Лара, словно ей в лёгкие воткнули кинжал.

– Прекрати! – строго окоротила Вера. При ней единственной Лара изредка смела демонстрировать незаживающую рану. – Ты делала то, что могла себе позволить, что считала правильным.

– Ты тысячу раз права. Я откупалась от него, избаловала!

– Я никогда не говорила, что ты откупалась от него. Я говорила хуже, – Вера машинально чуть скривилась, как если вдруг палец наколола. – Ты откупалась от себя, Лара. И делала это совершенно зря. Ни себе, ни сыну ты ничего не должна была. Что прислали, то прислали. Помнишь Егора, беспризорника? Я тебе рассказывала. – Лариса Алексеевна кивнула. – На историко-филологический факультет университета поступил на казённый кошт. Два года уже как член Императорского всероссийского авиаклуба. А там, между прочим, взносы немалые, двадцать пять рублей ежегодно, деньги вперёд. Так он и работу на фабрике у Белозерского не оставляет, хотя Николай Александрович готов был оплатить. Погоди лицо кривить, я сейчас не тебе пеняю! Нечего уже пенять. Я о том, что мать его, пьяницу несчастную, в кабацкой драке зарезали, а он о ней только добрые слова по сей день произносит, благодарит и жалеет, свечку ставит, хотя сам, похоже, злостный атеист. Так что, Лара, заканчивай разговоры и даже мысли. Что прислали, то прислали. Боль никогда не уйдёт. Но ковырять рану недостойно. Сама знаешь кто терпел, и нам велел. Ну не нянька ты была Андрею, не нянька, но ты была самая что ни на есть настоящая мать, и хватит об этом. В ряду поколений слабые и сильные, талантливые и бездарные, благодарные и неблагодарные так произвольно перемешаны, что иначе как волей божией и провидением ничего не объяснишь. Да и стоит ли того? Можно наслаждаться пейзажем, а можно разобрать его на составляющие, от физических и химических до средств художественного изображения оного. Станет ли хуже пейзаж? – Вера указала рукой в сторону озера. – Меньше ли ты будешь наслаждаться удивительным светом? Станет ли тебе легче в страшную бурю, если ты будешь знать, противоборство каких именно природных явлений привело к оной? Всё, что мы порой можем: двигаться сквозь бурю и после наслаждаться пейзажем. Или тем, что от него останется. Это не значит бездействовать.

– Некоторые могут наслаждаться и бурею! – проворчала Лара, покосившись на подругу. – Я лично наслаждаюсь тем, какое это счастье держать Лялю в объятиях, читать ей на ночь сказки, ходить за ручку по променаду, и никто не упрекнёт меня ни в чём, потому что я – законная жена, законная мать законной дочери!

Вера некоторое время пристально изучала лицо подруги, прищурившись.

– Что?! – не выдержала та.

– Ох, правду говорят: счастье оглупляет.

– В смысле?

– Будь ты незаконным всем перечисленным, твоё счастье от объятий Ляли было бы меньшим? Учитывая, что истина довольно неприглядна, и отдавая дань твоему мужеству, твоей способности к самопожертвованию, не лишённых изящества и благородства, я всё же отмечу и то, что ты руководствовалась прежде всего личной корыстью. Ты получила девчонку. Анастасии же ты помогла отчасти для того, чтобы она никогда не претендовала на свою дочь. Так что ты наслаждайся, Лара, но об истине-то помни.

– Истина, истина! – передразнив, зло фыркнула Лара. – Не тебе этику с моралью по тарелке размазывать!

– Никакой этики. Нашла моралистку! – усмехнулась Вера. – Я-то истину не знаю, если ты имеешь в виду, что я не в курсе, старшего или младшего из Белозерских у меня детишки. Мне достаточно простой ясной правды: они мои. Вот уж этого никто не оспорит.

– Тем более ты уж полгода, как вдова! – елейным тоном пропела Лара, уставившись в небо. – Да и при жизни князь Данзайр был вовсе не злобный Каренин.

Вера бросила в подругу коробком спичек.

– С чего вдруг Каренин злобный? Ты как читала роман, задом наперёд? Он там единственный добрый персонаж, разумный и цельный. Последних обстоятельств уже достаточно, чтобы быть добрым. Как минимум незлым. – Вера вздохнула. – Я искренне скорблю по князю Данзайр, он был моим добрым другом, и погиб глупо, будучи ещё таким молодым.

– А ты стала богата!

– Небедна. Не преувеличивай.

– А ты не преуменьшай! Теперь ты вполне можешь позволить себе не работать, приобрести жильё по соседству, и заняться воспитанием детей.

– С кем я так долго сейчас разговаривала? – притворно сокрушилась Вера. – Всё воспитание детей состоит в научении и дисциплине. Чтобы любить детей не стоит быть с ними круглосуточно, это скорее убивает любовь. Я не могу позволить себе не работать, поскольку когда эти самые дети вырастут, то вдруг они не окажутся настолько же талантливыми и витальными, как сирота Егор, и не сумеют поступить на казённый кошт, так мне надо будет оплачивать их учёбу. А будет уже нечем, поскольку, если внемлю твоим советам, всё просажу на бездельный домик у озера. На еду и тряпки, и прочие необходимости при удовольствии. Кроме того, я не хочу не работать, потому что только в работе тонус. К тому же: для чего мне Бог дал талант, если я им пренебрегу? Это чистой воды эгоизм, заметь. Я не утверждаю лицемерных по сути бахвал: «Ах, я нужна людям! Я спасаю жизни!» Я, если тебе так понятней, опасаюсь гнева Божьего. Если я пренебрегу Его даром, он найдёт, как меня наказать, и наказать жестоко, как показывает весь мой опыт наблюдения за окружающими.

– Верка! Хватит! Надоела! Говоришь, что не моралистка, а сама нудишь и нудишь! Выпьем по рюмочке?

– Мне водки. Я твои убогие бюргерские ликёры терпеть не могу.

– Это ты меня сейчас мещанкой прописала?!

Пришла очередь Лары швырнуть в подругу коробок спичек.

– Я назвала тебя добропорядочной горожанкой! Знаешь что, дорогая, хватит пялиться на лубочные пейзажности и впустую перебирать слова. Пройдёмся, пока Сапожников занят нашими маленькими исчадиями рая. Посидим в каком-нибудь гротто, найдётся же у них водка в конце концов, тут слишком много русских для одних только сливянок, грушёвок, вишнёвок и пива.

– Пиво тоже чаще грушёвое, не обольщайся!

Подруги расхохотались. Поднялись. Обнялись крепко-крепко, особенно обнялись, хотя виделись не слишком редко. Да и Сапожников всё-всё знал, но при нём как-то не говорилось ни о чём таком. И вообще: не говорилось. Да и сегодня разве пустая болтовня, однако же дело в чувстве, а не в словах. Это была вспышка чувства, одного из самых светлых чувств – дружбы. Несказанно одарил Господь того, чей путь освещает дружба.

Вера Игнатьевна и Лариса Алексеевна расположились за столом-валуном в одной из «пещер», традиционном местном ресторанчике. Водка в меню обнаружилась.

– Господи, как хочется костромских груздей!

– Я бы и на владимирские согласилась.

– Ты вернёшься домой?

– Дети очень не хотят уезжать от тётушки Лары, дядюшки Яши и Лялечки, но у меня работа, они привыкли.

– Верка, не ломай комедию! Ты прекрасно поняла. Если бы мне можно было, я бы рванула!

– Грузди и в Швейцарии есть!

– Но не костромские.

– И даже не владимирские!

Помолчали. Лариса Алексеевна разлила из графинчика, не дожидаясь официанта – здесь они не особо докучали, иногда и не дозовёшься.

– Хвалённый европейский сервис! – проворчала Лара.

– Дома ты, помнится, ненавидела, когда «фрачник» маячит надоедой.

– Ничего я не ненавидела. Так, раздражалась разве.

– Я вернусь домой.

Подруги чокнулись и опрокинули.

– Я все шесть лет собираюсь вернуться домой. Я не собиралась уезжать навсегда. Хотела сделать аборт и вернуться. Я же едва стала главой клиники! Но не смогла. Сначала не смогла сделать аборт. Потом после родов не смогла вернуться, потому что как я вернусь с детьми? Подумала: посижу здесь, а потом скажу, что это не их дети. А дети подрастали и становились точными копиями… их обоих. Был жив князь Данзайр, формально это его дети. И он никогда бы не позволил их забрать у меня. Но я же не знаю… – Вера замолчала.

– Чего ты не знаешь?

– Ничего не знаю. Нет, кое-что знаю наверняка: я не хочу, чтобы такие прекрасные люди, как Белозерские, и старший и младший, страдали.

– Отчего же они должны страдать, дубина ты стоеросовая?! И когда ты стала такой чувствительной к чувствам других?! – Лара раздражённо налила ещё по одной.

– Я всегда такой была.

– Чувствительной дубиной?

Вера вздохнула. Кивнула.

– Ты же понимаешь, как нелепа ситуация?

– Как не понять. Они или дети младшего и внуки старшего. Или дети старшего, и, соответственно, брат и сестра младшего.

– Ну вот как раз из-за этого! – гневно выдохнула Вера и выпила рюмку.

– Дура ты, Верка! По сравнению с моей историей, твоя – образец нормы. Мне вот только интересно: как тебе в голову пришло назвать детей Николай и Александра?!

– Как бы мне пришло в голову назвать их иначе?!

– Отец и сын действительно настолько схожи между собой…

– Лара!

– Неужели ты полагаешь, что оба они тебя совершенно забыли?!

– Очень надеюсь на это. Я уехала без объяснения причин и без прощаний. Я предала начинание старшего Белозерского, ибо он подписался на финансирование клиники не в последнюю очередь из-за меня. Я предала младшего Белозерского – всё одно, что щенка пнула. С чего бы им при таких вводных меня помнить?

– Именно потому! – ехидно вставила Лара. – Кто ж за хорошее долго помнит?

– Язва! – бросила Вера подруге. – В любом случае: с глаз долой, из сердца вон – вполне рабочий механизм. К тому же оба они не бездельники, им некогда тосковать о наглой неблагодарной бабе. В течение шести лет ни одной весточки, так что можно с уверенностью сказать: меня забыли.

– Я слышу лёгкую досаду?

– Твоё воображение слышит лёгкую досаду. Ты слишком долго держала дом терпимости, вот и поднабралась дешёвого романизма.

– Всё течёт, всё меняется, кроме твоих сарказма и упрямства.

– В том-то и дело, что ничего не меняется. И не течёт вовсе, а перетекает. В любом случае, хочу я или нет – а я хочу, но ужасно боюсь! – я вынуждена буду в сентябре вернуться домой. Чему я очень рада.

– Что у нас в сентябре?

– Совсем ты тут… счастливая стала! Столетие Бородина. А у меня там и по отцу и по матери дедов и дядьёв полегло немало. И Аликс наверняка пришлёт мне персональное приглашение, поскольку подготовка юбилея грандиозная. Так что поеду. С детьми. Будь, что будет.

– Всё будет хорошо. Если когда-нибудь приедешь в гости, привези мне бочонок груздей и мешок костромской земли.

– Непременно мешок? Тебе пять пудов или семь с полтиной?

– Да, непременно мешок! Нечего смеяться!

– Зачем же тебе мешок?

– Грузди разводить буду! Смешно ей. А вот Николенька с Сашенькой – это не смешно, нет! Это мы, значит, себе индульгенцию выписали. Две! Две индульгенции. Чтобы никто не был обижен! Прям двойню пришлось родить!

Своды гротто переплели хохот Веры и ворчание Лары в причудливую мелодию, напоминавшую одновременно и недавно вошедший в моду американский блюз и старый русский романс.

Глава IX

Вера Игнатьевна ошибалась. «С глаз долой, из сердца вон» – механизм, далеко не всегда работающий безотказно. Даже можно сказать: вовсе непутёвый это механизм. Если любишь.

Безусловно, младший Белозерский был безумно влюблён в Веру Игнатьевну. Испытывал к ней совокупность ярко-окрашенных чувств, как объяснили бы ему начинатели психоанализа, будь у него нужда в разъяснениях. Ещё бы они рассказал ему, что влюблённость является неустойчивым состоянием сознания, что влюблённость есть только фаза и как фаза она всегда конечна. Много бы чего наболтали новоявленные во множестве литераторы от медицины. Хорошими литераторами из этого множества были, что правда, единицы. Но даже самые лучшие из них наверняка бы приплели сюда его детство, лишённое материнской ласки, возвели бы Веру в образ матушки. И тут бы и конец. И скорее всего не младшему Белозерскому, а тому идиоту, что решился бы ему такое брякнуть.

Образ матери для любого мужчины священен. Особенно священен для того, кто матери не знал, ибо она умерла родами. И тут кто-то смеет утверждать, что он желает мать в исключительно мужском смысле?! Ох, что ждёт этот век и век грядущий, если подобная новомодная пакость будет множиться? А она будет множиться! Это отличительное свойство любой пакости – она исключительно стремительно размножается.

Да, Александр Николаевич был исключительно искренне и пылко влюблён. Поскольку испытывал чувства по отношению к Вере не только положительные, но и резко отрицательные. Влюблённость ревнует, сердится, оскорбляется.

Но не любовь.

Любовь всего милосердствует.

Николай Александрович Белозерский любил Веру Игнатьевну Данзайр. Хотя в отличие от сына, ни единого слова не высказал предмету своего чувства. Да и чувство ли это – любовь? Дом – это чувство? Родина – это чувство? Как ни крути, а высказать можешь только «чувство к дому», «чувство к родине», а сам дом и саму родину не выскажешь, не перескажешь. Любовь – не чувство, как не чувство самая кровь, любимая парочка бездарных рифмачей. Разве чувствуешь что-то положительно или же отрицательно ярко окрашенное к своей крови? Большую часть времени человек и не думает о крови. Любовь – константа. Влюблённость – переменная. Сократив влюблённость, получишь решение. Любовь не сократишь. Сократить константу – оксюморон, ибо константа есть величина, значение которой не меняется, в этом она противоположна переменной.

Пока Александр Николаевич сердился и проклинал Веру, безмерно по ней тоскуя, и не понимая, отчего она так поступила с ним, с клиникой, со старым профессором Хохловым, с его отцом, Николаем Александровичем, в конце концов, который, среди прочих, ей доверился. Пока честил её терцинами из Данте, и не спал ночами, не видя выхода (впрочем, ночами он не спал иногда исключительно в связи со своим лекарским ремеслом), пока мучился полным отсутствием денег на поиски негодяйки, отец его ничем не мучился.

Особенно Николай Александрович не мучился отсутствием денег.

Когда Вера Игнатьевна покинула страну (ненадолго, как она полагала), младший Белозерский начинал самостоятельную жизнь, и начинал её туго. У его ровесников уже был самостоятельный опыт, у некоторых довольно жестокий. Он же прежде жил на всём готовом и никогда не задумывался, что денег стоят и булка с маслом, и квартирка, более похожая на ночлежку. Казалось бы, за проживание в подобном хламе доплачивать должны! Ан, нет! Изволь исправно платить за помещение. Но натура у Саши Белозерского была крепкая. Раз решив, он держал свою линию. Злоба на Веру начала проходить, и вместе со злобой удивительным образом стала рассеиваться и тоска по ней, и желание видеть её. Начала смешить её фотография, которую он сперва порвал, затем склеил. А вскоре и вовсе выбросил. Если мужчина не хранит порванную и им же склеенную фотографию женщины – эта женщина для мужчины прошла.

У Николая Александровича же фотография как стояла на каминной полке, так и продолжила стоять. Он бы охотно дополнил полку рядом новых фотокарточек, но сын бывал у отца, а Николай Александрович никоим образом не собирался делиться с ним имеющейся у него полной информацией. Не то, чтобы не хотел ранить или ещё что. Сказать по правде: просто не хотел. Он и сам довольствовался всего лишь информацией (хотя и полной), и не имел ни малейшего желания информацию анализировать. Равно как и делиться ею с кем бы то ни было, включая даже Василия Андреевича.

Денег у старшего Белозерского было сколько угодно. Так что он в первую же неделю после отъезда княгини Данзайр, ещё до получения всяких официальных писем, озаботился её поисками. Тем более здесь не нужны были услуги Ивана Путилина, «русского Шерлок Холмса» или же «короля сыска» Аркадия Кошко. Проходное личное дельце для доверенного лица.

Все шесть лет Николай Александрович Белозерский пристально следил за жизнью Веры Игнатьевны Данзайр и знал абсолютно всё. Несколько раз даже лично наблюдал её издали. Испытывал ли он порывы подойти к ней? Заключить в объятия? Схватить детишек, и мальчишку, и девчонку – разом! Таких красивых, таких его… при любых раскладах.

О, да! Конечно!

Но ему достаточно было знать, что с ней и с ними всё в порядке. Это она должна прийти к нему. Он почему-то был уверен в этом. Даже не так. «Был уверен» – так можно сказать о результате процесса размышлений. Николай Александрович же просто знал, что она придёт к нему. Просто придёт, и останется. Просто потому, что любовь – не чувство. Любовь – это ясность. Единство и ясность всех чувств и мыслей. Ясность самодостаточна сама и, делает таковыми тех, кому доверяется. Любовь – это родина, дом. Любовь – это Вера.

И запах и вкус костромских груздей по осени. С ледяной водкой. На Волге.

Когда он смотрел на Веру и своих детей ли внуков ли – всё одно! – в голову лезли именно ледяная водка, именно костромские грузди и запах прелой хвои на берегу Волги. Даже летней жаркой Ниццей: водка, грузди, прель, Волга.

Николай Александрович был человеком прикладным, и не имел желания копаться, отчего это ему кажутся эти грузди, коли они с Верой никогда вместе никуда-то и не ездили.

Но ясной веры в то, что поедут, и будут эти чёртовы грузди, и чёртова ледяная водка, и ангельски красивые близнецы-двойняшки, мальчик и девочка, будут бегать и донимать его – потому что знают: маму донимать бесполезно, – хватало для того, чтобы из ясной веры это становилось ясной картиной. Словно это не будет ещё, а уже прожито не единожды.

Ещё Николай Александрович точно знал, при каких обстоятельствах и когда он сделает Вере Игнатьевне предложение. Ему осталось ждать не так долго, и он довольно усмехался про себя, как будто и это уже свершилось.

Николай Александрович закрыл папку с фотокарточками. Положил её в сейф. И занялся неотложными рабочими делами, которых всегда полным-полно у купчины такого уровня, фактически промышленника. В особенности их много перед Новым годом.

Глава X

– Крайне неосмотрительно, опрометчиво, или, если вам так понятней, глупо и даже дурно катиться в Великий Новгород встречать Новый год в компании штабс-капитана Андреади, когда у вас есть законный жених! – строго выговаривал своей воспитаннице Андрей Прокофьевич за завтраком.

– Папа, во-первых, я получила от законного жениха законное разрешение! Во-вторых, вы на службе, жених на службе, сестрица во Франции. Мне что, сидеть под ёлкой с прислугой?!

– А и посидела бы, не переломилась!

Андрей Прокофьевич встал, раздражённо смяв салфетку, стараясь скрыть внезапно охватившую его воистину отцовскую любовь к этой самовольной девице. Ему надо было уйти из столовой, чтобы, не дай Господь, слезу не пустить. Как бывало всякий раз, когда он слышал от неё это простое слово: папа. Кроме того, он действительно торопился на службу.

Полина Камаргина далеко не сразу назвала Андрея Прокофьевича папой. Поначалу она терпеливо ждала своего отчима Потапова, всё твердила и твердила: «Фрол Никитич скоро за мной придёт?» Уж очень прикипела к бедному доброму благородному алкоголику. От него одного она и видела ласку с тех пор, как себя помнила. Не от строгой надменной матушки, образца во всём. Теплокровные испытывают тягу к теплокровным, так устроен животный мир, гораздо более гуманный, нежели мир человека, в хладных вершинах гордыни возомнившего себя выше животных. Матушкой Полина восхищалась, в точности старалась исполнять все её приказания, матушка была идолом, божеством. Но Фрол Никитич был единственным, кто мог приласкать Полину, сказать ей доброе слово, подуть на царапину, утереть слёзы. Фрола Никитича Полина называла папенькой, хотя и знала, сколько себя помнила, что её отец – богатый и знаменитый князь Камаргин. Знала, но не помнила. А Фрола Никитича и знала как есть, и помнила. И много слёз пролила по нему. Но Андрей Прокофьевич тоже был человек теплокровный. И на него шесть лет назад обрушился ряд несчастий. Он бы перенёс их и без Полины, но её присутствие скрасило его жизнь. С ней ему было много проще, чем с оставшейся с ним родной дочерью. Помимо воли он отмечал, что Полина умнее, ласковее, сообразительней. Он ругал себя за это, никак внешне не проявлял свою немного большую приязнь к Полине, но он-то сам знал. Он списывал это на то, что Полина – несчастная сиротка. Дважды, трижды сирота! За двенадцать лет маленькой жизни сподобившаяся потерять отца, мать, братика и сестричку, и отчима.

Андрей Прокофьевич не имел сил сказать опекаемой девочке, что Фрол Никитич никогда более не придёт. Что Фрол Никитич повесился, вверив Полину его заботам. Что ремень, на котором он повесился, позволил ему оставить в камере сам Андрей Прокофьевич. Потому что понимал, что далеко не каждый человек может жить с таким неподъёмным грузом. И уж точно с ним не сможет жить добрейший несчастный алкоголик Потапов.

Полина оттаивала, отъедалась, спала в собственной постели на чистом белье, в безопасности (которой поначалу опасалась, в самой безопасности ей чуялась опасность, вот так привыкают маленькие детки и зверьки быть быстрыми, шустрыми, собранными, смекалистыми – и не сразу расслабляются, обретя покой), и постепенно забывала о Фроле Никитиче, спрашивая всё реже. А однажды назвала Андрея Прокофьевича папой, так запросто и так буднично, что он натурально заплакал. Потом, конечно, уже оставшись один. В тот памятный момент у него хватило военной и полицейской выдержки так же запросто и буднично отреагировать.

– Папа, мы пойдём сегодня в зоосад?

– Нет, Полина, папа сегодня занят, прости.

Полина легко прощала его, увлекшись со всей страстью двенадцатилетнего ребёнка тем, чего прежде была лишена: покоем, сном на сытый желудок, чистой одеждой, игрушками; всем таким, что будучи доступным, кажется константой. Хотя это такие же ветреные переменные в жизни, как влюблённость или погода.

Нет, она не совсем забыла Фрола Никитича. И как-то, лет в пятнадцать, всё же спросила, что с ним стало. Андрей Прокофьевич уже знал, что его воспитанница чует ложь (хотя сама при случае, хоть и только по мелочам, врёт виртуозно). И ответил: «Умер в заключении». Она не обратила внимания на то, что он не сказал: «умер в тюрьме» или «умер на каторге». Она кивнула. Потом долго плакала на кухне. Она всегда прибегала в кухню, когда ей было грустно, или страшно, или ещё как-то не по себе. Она знала, что Фрол Никитич умер из-за неё. Но точно не смогла бы сформулировать, отчего она это знает. Нет, это не было чувством вины, какое бывает, если разбить дорогую вазу и не признаться, свалив на сквозняк. Это было именно знанием, безо всякой вины, но объяснить она этого не могла. Несколько раз заговаривала об этом с Александром Николаевичем, но он нагонял такого туману, или вёл её в театр, или в ресторан, всеми средствами стараясь уйти от темы. Они все были в чём-то замешаны, все что-то скрывали от неё. Казалось вот-вот, одна бы деталь – и она получит знание в виде фотографической карточки, как она сама для себя это определила. Но Полина не особо и стремилась-то получить эту фотографическую карточку. Почему? Тоже не смогла бы объяснить.

– Папа, я поеду, и ничего ты мне не сделаешь!

Андрей Прокофьевич обожал свою воспитанницу. Он знал, что её не переупрямить. Это сердило его, и это же восхищало.

– Надрать бы тебе задницу, да поздно уж! Что выросло, то выросло! – добродушно пробурчал он, когда она обняла его на прощанье, и по детски расцеловала в щёки. – Чтобы без приключений мне!

– Как так?! Я же за ними и еду! – рассмеялась Полина.

Разумеется, Андрей Прокофьевич распорядился соединить его с Дмитрием Георгиевичем Андреади. Разумеется, тот дал все честные, равно и благородные слова штабс-капитана и всё такое прочее. Андрей Прокофьевич даже попросил не извещать его воспитанницу о звонке. Расхохотавшись, Андреади пообещал и это.

* * *

– Из-за вас, зловредная девчонка, я сегодня дал столько слов чести, что понятия не имею, где столько чести напастись! – проорал Дмитрий Георгиевич Полине с водительского сидения.

Он знал, что она ничего не расслышит, иначе бы не решился так шутить.

Никто, кроме Полины, не осмелился составить компанию сумасшедшему лётчику. Все прочие участники встречи Нового года в Великом Новгороде предпочли добираться узкоколейкой, зная насколько нехороши дороги, и как неукротим за рулём штабс-капитан.

Андреади лихо управлял «Руссо-Балтом» К 12/20. Машина не была собственностью бравого штабс-капитана, она принадлежала гатчинской Офицерской воздухоплавательной школе, где Андреади любили и почитали. Хотя и считали авантюристом. И не без оснований. Ехать зимой на «Руссо-Балте» из Петербурга в Великий Новгород было действительно той ещё авантюрой. Одно дело аэроплан в небе. Другое – мотор на «всесезонной гужевой дороге», которая мало изменилась со времён Петра Первого.

Ожидаемо, что княжна и штабс-офицер застряли in the middle of nowhere (как изящно выразилась княжна Камаргина), то есть в Богом забытом месте (это тоже изящно, по сравнению с тем, как охарактеризовал место себе под нос Дмитрий Андреади).

Место, где устало замер мотор «Руссо-Балта», представляло из себя заснеженное ничто, и Дмитрий Георгиевич понятия не имел, в каком направлении и куда ему двигаться. На земле штабс-капитан был довольно беспомощен. У него с собой был запас шампанского и более крепких напитков. Были шубы… И всё это не выход зимой в Новгородской губернии. Бросить «Руссо-Балт»? Принадлежи он Андреади, он бы ни на секунду не задумался. Отпустить княжну одну во вьюжную ночь? Это невозможно. Оставить княжну в автомобиле, отправившись на поиск подмоги самому? И это вне вероятностей.

Важное решение не могло быть принято из-за коллизии противоречивых интересов и невозможности выбора оптимального способа действий. Ага, ситуация-то патовая. Или даже хуже: цугцванг. Да-да, он, родимый! Что ни сделай – всё приведёт к ухудшению.

Так что Андреади решил ничего не делать. Ну как, ничего. Всё-таки он был бравым штабс-капитаном. Так что костёр развести он сумел. Соорудил даме из лапника подобие дивана. Укутал в шубы. Достал корзинку с провизией, несколько бутылок шампанского и бутылку водки. До утра они совершенно точно не замёрзнут. А утро, как известно, вечера мудренее.

Полина, выпив шампанского, пришла в прекрасное расположение духа, блистала красноречием и остроумием, упивалась собой и собственным счастьем, и даже не отказалась от полного лафитника водки, преподнесённого Дмитрием Георгиевичем исключительно «для сугреву».

Штабс-капитан был человеком чести, никто бы не посмел в этом усомниться. Он бы и сам не посмел в этом усомниться. Но так хороша была княжна Камаргина, так плясали огоньки в её прекрасных глазах, такие соблазнительные облачка пара вырывались из её чудесного рта, пока она болтала… Андреади чувствовал себя на небесах, в стихиях громовержца.

А Дмитрий Георгиевич умел покорять эти стихии.

* * *

В последние пять лет в Великом Новгороде началась эпоха Возрождения. Кто-то словно настойчиво и упорно будил давно и крепко уснувший новгородский дух, и нет никаких прямых оснований подозревать в этом крупного фабриканта Илью Владимировича Покровского, для которого Господин Великий Новгород всегда был больше, чем городом. Однако же хорошо известно, что ничего не возникает из ничего, в особенности внезапно вспыхивающие интересы. Ну да, ну да, внезапно. «И се! внезапно богу сил орган мои создали руки…»

Внезапно проснувшись, интерес стал овладевать всё большим количеством людей. Это «большое количество людей» все строем, как по команде, внезапно же решили приникнуть к древнейшему источнику знаний о национальной письменной культуре, архитектуре, фресковой и иконной живописи, а главное – богатейших духовных традиций. Внезапно в Великом Новгороде объявились и стали заметными фигурами Николай Рерих, Пётр Покрышкин, Константин Романов, Александр Анисимов, и это только самые видные персоны. Прежде вероятно и обращавшие внимание на Великий Новгород, но чтобы взять и приехать, чтобы заняться делом? Для этого необходимо щедрое финансирование.

Следом за внезапным велико-новгородским Ренессансом и губернатор Новгородский поменялся. Им стал в 1911 году Пётр Петрович Башилов. Он же явился официальным организатором XV Археологического съезда, прошедшего в августе уходящего года именно в Великом Новгороде. Идея принадлежала графу Алексею Уварову, он Великим Новгородом давно горел, однако денег не находилось, как и куда ни стучал. На иное находилось, а на Великий Новгород – никак. Однако же внезапно средства нашлись. Архиепископ Арсений Стадницкий внезапно же заявил важнейшей целью своей деятельности строительство Древлехранилища и создание Новгородского церковно-археологического общества. И всё это, разумеется, совершенно внезапно в городе, который уж было чуть не стал мельчайшим среди более пятидесяти губернских городов Российской империи.

Всего за пять лет тихий и почти позабытый Великий Новгород внезапно оказался модным местом для отдохновения столичной интеллигенции.

На какие деньги Рерих проводит раскопки в Новгородском кремле и на Рюриковом Городище?

На внезапные.

«Богатое место Городище! Кругом синие, заманчивые дали. Темнеет Ильмень. За Волховом – Юрьев и бывший Аркажский монастырь. Правее сверкает глава Софии и коричневой лентой изогнулся Кремль. На Торговой стороне белеют все храмы, что „кустом стоят“. Виднеются – Лядка, Волотово, Кириллов монастырь, Нередица, Сельцо, Сковородский монастырь, Никола на Липне, за лесом синеет Бронница. Всё, как на блюдечке за золотым яблочком».

Поначалу с большим удовольствием читал Илья Владимирович Покровский сии восторги Николая Константиновича. Затем, что правда, Рерих зарвался. Потому и пришлось ему покинуть Новгород досрочно, обиженным и раздражённым. Ещё и отчёт в Императорскую археологическую комиссию не сдал. А и ни к чему. Как выяснилось, археологом он оказался никудышным. Зато амбиций и аппетитов!.. Вот и скатертью дорожка, изучай Восток, псевдофилософствуй и малюй. Это самое – не мешки ворочать. Ишь, то ему место копать неудобное, то его культурный слой не радует. Плохому археологу известно что мешает. То же, что и остальным негодным. Негодность.

В общем, откуда взялись внезапные общественная инициатива и энтузиазм учёных – неясно. Однако же идеи Уварова были реализованы если не отлично, то уж точно очень неплохо. А Илья Владимирович Покровский купил себе дом в Великом Новгороде. Стал членом комитета НОЛД (Новгородского общества любителей древности), одним из шестидесяти трёх. Признаться, совсем рядовым. Ибо учёным не был. Разве богатейшим фабрикантом, искренне почитающим сей славный град.

Многих удивил этот странный жест: покупка недвижимости в «тихо почившем» Новгороде Великом, в настоящее время представлявшим собою небольшой одноэтажный городок, дай бог с двадцатью шестью тысячью жителей. От некогда легендарного величия остались одни лишь кремлёвские стены, местами разрушенные. Там, где в древности кипела жизнь Великого Новгорода, где высились палаты княжеские, где жили посадники новгородские, где был воеводский двор, воеводская изба, – ныне устроен огород с капустой на всей большой площади за «Присутственными местами». Где была когда-то резиденция князя Рюрика и последующих новгородских князей в летнее время, затем загородный дом князя Александра Даниловича Меншикова, – там теперь небольшое бедное село, называемое «Рюриково городище» и промышляющее огурцами. Главная святыня всей Новгородской земли, храм во имя Святой Софии, находился в самом плачевном состоянии.

Однако, если где-то что-то купил Покровский, стоит призадуматься. Это его коммерческое чутьё или же просто блажь богатого человека? Но блажь богатого человека непременно станет коммерческим предприятием, цены рванут, и стоит на всякий случай озаботиться приобретением землицы уже сейчас. Покровский не зря едет в Великий Новгород встречать Новый год.

* * *

По случайному совпадению Илья Владимирович Покровский ехал в Великий Новгород той же дорогой, что и княжна Камаргина с незадачливым героем воздухоплавания.

Ехал по старинке: на богатой тройке с бубенцами. Такая блажь у человека. Может себе позволить. «Настоящего остаётся мало!» – любил говаривать настоящий русский барин Покровский. Он считал: то, что ещё сохранилось, требует самого бережного отношения. Искусство Русской Тройки слава богу было ещё живее всех живых. Так что катился Илья Владимирович, как от веку на Руси повелось. Гордился он Русской Тройкой, в мире аналогов не имеющей. Если Илью Пророка и вознесла на небо огненная колесница, это была не иначе, как Русская Тройка. Неимоверно быстрая, удивительно выносливая, на зависть грузоподъёмная, а уж о проходимости Русской Тройки можно слагать легенды.

Хорошо не проскочили мимо застрявшего на обочине «Руссо-Балта».

Более господина Покровского заинтересовало зрелище на близлежащей опушке. Умело сложенный костёр, уютно обустроено. Двое страстно целуются, за треском ли поленьев (как предусмотрительно!) или же в пылу страсти не услыхав ни бубенцов, ни скрипа добротных валенок по снегу. Илья Владимирович уж и покашлял, и потоптался, и рукавицей о рукавицу обхлопал. Куда там!

– Добрый вечер, дама и господин!

Андреади наконец оторвался от Полины, подскочил. А вот княжна Камаргина продолжила блаженно возлежать на лапнике, не испытывая, судя по всему, ни испуга от неожиданного появления человека, ни мук совести от совершённого. Собственно, а что такого она совершила. Сполох огня осветил её красивое лицо, донельзя довольное.

– М-да-с! Если ты не целуешь свою женщину, непременно найдётся тот, кто охотно возьмёт на себя твои труды, – пробормотал Покровский. – Здравия желаю, штабс-капитан! – уже громогласно возвестил Илья Владимирович, сняв рукавицу и протянув руку Андреади.

– Господин Покровский! Как я рад, что вы нас нашли!

– А главное как вовремя! Наткнись я на вас чуть позже, как бы беды не вышло, Дмитрий Георгиевич!

– Ну что вы, Илья Владимирович! Я опытный выживальщик! Со мною жизнь княжны Камаргиной вне всякой опасности в самый лютый мороз!

– Ни секунды не сомневаюсь, что жизни прекрасной княжны ничто не угрожало!

Покровский подошёл к княжне и протянул ей руку.

– Добрый вечер, Илья Владимирович! – прощебетала Полина, словно не во хмелю сидела на лапнике, а была в салоне на великосветском приёме. – Я недавно вас вспоминала.

Она ухватилась за сильную руку Покровского, без помощи ей действительно было бы затруднительно подняться, она была укутана в тулуп поверх шубы.

– Как я рад это слышать, княжна! Я вас не забывал с самой первой нашей встречи. Вы произвели на меня неизгладимое впечатление!

– Хорош врать, господин Покровский! – рассмеялась Полина. – Я отлично помню нашу первую встречу. Именно встречу. Её же нельзя было назвать знакомством.

– Тем не менее, я раздобыл для вас хлеб, Полина Андреевна. Мы с нашей общей хорошей знакомой могли бы обойтись в тот памятный вечер мясом без хлеба.

– Холодным мясом. Или правильнее будет сказать: изрядно остывшим! Кажется, вам тогда так и не удалось его подогреть, Илья Владимирович!

– Ох, как вы похожи на Веру Игнатьевну, сами того не желая! – расхохотался Покровский. – Ну всё, хорош болтать, сейчас в тёплую полость и баиньки! Пьяным деткам пора спать.

Схватив Полину в охапку, он отнёс её в свои сани и обустроил со всем комфортом. Она и вправду уснула, не успел он подоткнуть плед из соболей. Устала, набралась впечатлений, выпила на морозе. А тут ещё головокружительный поцелуй. Первый в жизни!

– Ну вы хороши, штабс-капитан! Нечего сказать! Не мальчик. Уважаемый человек. Что ж вы! Эх!

– А вы бы удержались, Илья Владимирович? Вот как на духу, а?!

– Как на духу? – Покровский несколько театрально обвёл взглядом окружающую обстановку, ненадолго остановившись на «Русо-Балте», вовсе не глубоко увязшем на обочине, чуть более пристально посмотрев на аккуратные поленья, мало походившие на хворост и валежник. – Если как на духу, то в ваши годы я бы подобное подстроил. Поскольку ни одна княжна не пойдёт в номера. А вот романтическая авантюра на лоне дикой природы – это другое дело. Славный папенька Полины Андреевны прямой потомок Рюриков, стоянки посреди снегов у неё в крови. А вы в это русло ещё и щедро хмеля плеснули. Так что я вас понимаю, Дмитрий Георгиевич. И суд чести вам здесь устраивать не намерен. Да и вы не из тех, кому необходимо бесчестье для привлечения внимания дам. Вы герой, воздухоплаватель. Ангел с фанерными крыльями! У меня вызывает глубочайшее уважение тот факт, как прямо, открыто и смешливо вы смотрите сейчас на меня. Мы с вами очень похожи, господин Андреади. И потому этот маленький эпизод, счастливо разрешившийся, поскольку я в своём роде тоже ангел, останется между нами. А наша юная принцесса, невеста доктора Белозерского, дай бог и сама, проснувшись, ничего не припомнит, кроме забавного приключения. А если и припомнит, я сумею убедить, что это её маленькая эротическая фантазия. На фоне происходящего ныне в Петербурге – невинная, как пирожное с чаем в сети кондитерских, принадлежащих её будущему свёкру. – Покровский протянул руку Андреади. Тот крепко пожал её, не особо затягивая. – Вот и славно! – улыбнулся Покровский, похлопав авиатора по плечу.

– Какого же рода вы ангел? – усмехнулся штабс-капитан.

– Я хтоническое существо, олицетворяющее природную силу, обладающее сверхъестественными способностями. Я соратник и соперник Демиурга. Я оборотень.

– Ну и самомнение у вас, Илья Владимирович!

– Что вы, Дмитрий Георгиевич! Какое там самомнение. Меня так когда-то характеризовала одна юная княжна. Не эта, разумеется. Другая. Понимал бы я вас, не будь и у меня когда-то юной княжны?! К несчастью, я зашёл куда дальше вас.

– К несчастью для кого?

– К несчастью для меня.

– Не выпить ли нам по рюмашке? – через некоторую паузу предложил Андреади.

– Отчего нет? Не пропадать же таким декорациям!

Покровский с Андреади отправились к костру. Действительно выпили. Не по рюмашке, а по три. И довольно споро.

– Пора, Дмитрий Георгиевич. У меня к вам только один вопрос по существу. Ваше ведро с болтами действительно отказало? За вами прислать с ближайшей станции пару ломовых, оттянуть это ненадёжное средство передвижения до людных мест?

– Ни при каких обстоятельствах! Знаю я их, молва быстро летит, из житейского дела мигом анекдот состряпают!

– Стыдитесь неудач?

– О, нет, Илья Владимирович! Как по мне, неудачи окрыляют пуще побед. Спасибо за предложение, но у меня и инструмент есть и запасные части, и мыслишка имеется что поправить требуется. Только я уж светлым днём. Вот погрущу немного на рюмочку-другую, покемарю, а там и разберёмся. А про ненадёжное – это вы зря. Поломки – это не приговор, а результат испытаний. В целях совершенствования. Так что, полагаю, Бог даст, завтра увидимся.