Вы читаете книгу «Пепел золотой птицы» онлайн

Пролог

Во дворе родительского дома было темно, хоть глаз выколи. И зябко до дрожи. Тата подумала, что одеться стоило потеплее, но возвращаться боялась. Сбежать во второй раз она попросту не решится… она и сейчас-то едва сдерживалась, чтобы не броситься назад, за дверь. Туда, где тепло и уютно, где пахнет пирогами, и где каждый уголок, каждая скрипящая половица знакомы с детства.

Тата сама не знала, как набралась смелости выйти ночью за двери родительского особняка – и все же медленно, шаг за шагом, уходила дальше. Лишь за калиткой рискнула оглянуться.

Все спали: окна были черны и в особняке Громовых, и у соседей. Лишь на том берегу речки Вазузы ярко и весело мелькали огоньки – будто электрическое освещение, как в Москве или Петербурге, или в любом другом большом и красивом городе, отличном от их захолустья… Грезились ей те огоньки, или они светили на самом деле, но именно туда Тата и спешила. Теперь уж не оглядываясь, перебежала узкую грунтовую улицу; поднимая юбки, аккуратно спустилась по насыпи к деревянному старому мостку. Вазуза – речка мелкая, в ней и захочешь, не утопнешь. Другое дело Волга, особенно вниз по течению, за городом – уж Тата знала…

Однако и в Вазузу с мостка упасть – мало не покажется. А потому спускалась она осторожно, стараясь не оступиться и не поскользнуться. Тата всегда была осторожной. И тем неожиданней было для нее понять, что кто-то в ночи успел тайком подкрасться. Тата и успела-то услышать лишь невесомые шаги за собой, но прежде, чем обернулась – ее с силой толкнули в спину.

Вперед, прямо в темные воды Вазузы.

* * *

Тата проснулась с криком, в испарине и с колотящимся, как безумная птица, сердцем.

– Что? Что, милая? Дурное приснилось? – Тата еле смогла отдышаться, когда над ней склонилось испуганное лицо мужа.

– Да, дурное… – пролепетала она, едва не плача. Но тотчас взяла себя в руки: нельзя, чтобы он узнал. – Не бери в голову, родной, просто приснилось… я воды встану попить.

Супруг, еще сонный, не удерживал, снова упал на подушку. А Тата по темноте прошлась до туалетного стола с зеркалом, села и долго всматривалась в свое отражение. Будто не узнавала ту женщину, что глядела на нее из-за стекла.

Сон и правда был дурным. Он и прежде ей снился с определенной регулярностью и, хоть Тата в сны да знаки не верила, догадывалась, к чему это.

Тата, как купеческая дочь, прекрасно умела считать и знала, что за все рано или поздно придется заплатить. И час ее расплаты все ближе.

Глава 1. Златолесье

июль 1895, Российская империя, Тверская губерния

«Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…»

Строчка засела в голове намертво: сколько ни пытался Кошкин от нее отмахнуться, она всю дорогу настырно всплывала в памяти. А дорога была неблизкой: угораздило же Шувалова так далеко забраться! Поездом через Бологое и Осташково в Ржев, а оттуда на перекладных в Зубцов Тверской губернии. И, слава богу, хотя бы здесь его ждал экипаж, доставивший прямиком в Златолесье, любимое имение графа.

Любил его Шувалов за уединенность и за то, что по служебной надобности в сей глухомани его не так легко найти.

И это же сыграло с графом злую шутку.

Платон Алексеевич, граф Шувалов, не был ни дядей Кошкину, ни кем бы то ни было вообще. Однако двумя сутками раньше Кошкину пришло от его имени письмо, написанное чужой рукой. В письме говорилось, что Шувалову стало совсем дурно, и он слег; что только что ушел священник, его причастивший, и что Платон Алексеевич надеется в последний раз увидеть его, Кошкина.

Едва ли Шувалов и впрямь так уж хотел видеть его, одного из многочисленных своих подчиненных… наверняка гораздо охотнее он бы свиделся перед смертью с единственной племянницей. Но племянницу, вместе с мужем и ее детьми, он собственным приказом отослал из страны бог знает из каких соображений. Кошкин же волей случая был дружен с семейством Лидии Гавриловны, они и теперь переписывались, пусть и не слишком часто. Вероятно, Шувалов и позвал его, дабы он передал Лидии Гавриловне нечто личное напоследок.

Других же родственников у Платона Алексеевича не было вовсе. Насколько Кошкин знал, по крайней мере.

И теперь же, нервничая и торопя возницу, Кошкин отчаянно боялся не успеть…

* * *

Приехал поздним вечером. Усадьба встретила скромным каменным домом в два этажа и шесть окон в ширину – Шувалов ни в чем не любил излишеств. На подъездной дорожке Кошкин отметил пару запряженных экипажей и подумал, что, если не успел, то хоть помирал старик не в одиночестве. Более не медлил. Игнорируя лакеев и горничных, ворвался в дом, взлетел по лестнице – туда, где горел свет. Едва ли не бегом преодолел анфиладу комнат и лишь у дверей барской спальни невольно задержался, собираясь с силами.

– Еще жив? – спросил у подоспевшего лакея.

– Жив…

Покуда не услышал это слово, Кошкин и сам не понимал, насколько напряжен и взвинчен он был. И будто только теперь сумел выдохнуть.

– Господин Кошкин? – догадался тем временем лакей. И после кивка сам поспешил стянуть дорожный плащ с гостя и отворить двери: – вас велено принять немедля.

За дверями была еще одна комната, вторая – ох уж эти старинные постройки… и лишь за третьей оказалась спальня больного.

Не думая, Кошкин ближе подошел к кровати, где лежал Платон Алексеевич. Его лицо было бледным, осунувшимся, а глаза глубоко запавшими, но открытыми. Глаза бездумно глядели в стену напротив, и даже веки не дрогнули, когда с мягким щелчком захлопнулась дверь. Шувалов дышал тяжело, неровно, сипло и по всему было видно, что каждый вздох дается ему с трудом. Это была вновь, в который раз уже, открывшаяся чахотка, как сообщалось в давешнем письме. Говорят, медицина далеко шагнула, однако больные сим недугом и теперь считались обреченными. Разве что отсрочить конец иногда удавалось.

– Ваше сиятельство… – заговорил Кошкин, удостоверившись, что тот не спит, – Кошкин Степан Егорович, по вашему приказу…

Веки Шувалова все же дрогнули, и взгляд, почти столь же ясный как прежде, живо метнулся в его сторону. Голос он узнал, и даже сухие губы невольно растянулись в улыбке:

– Приехал все-таки… успел… ты сядь подальше, Степан Егорыч. Зараза такая, что я и руки тебе подать не могу.

Снова не думая, Кошкин шагнул еще ближе и попытался было коснуться ладони Шувалова – да тот резко ее одернул и прикрикнул, как в лучшие свои времена:

– Сядь, тебе сказано! Следом хочешь в могилу сойти?! Дурак дураком, все героя из себя изображаешь!.. – и уже чуть тише: – тебе доктор, вон, о последствиях расскажет…

Кошкин вяло мазнул взглядом вглубь комнаты, где, у стола, и впрямь смешивал лекарства доктор годами чуть за тридцать. Кошкин кивнул в ответ на его приветствие и хмуро сел на стул у стены. Шувалов и умирая себе не изменял, странно было ждать чего-то иного…

– Не серчай, Степан Егорыч, – оговорился все же Шувалов через минуту. – То, что ты упрям и своей головой думаешь, а не за другими повторяешь – это я всегда в тебе ценил. Я тебя за то как-то разок под суд отправил да разжаловал и на Урал, помнится, выслал… Но ценил. Ты уж прости за то, погорячился. Шибко расстроил ты меня в тот раз, и не только дисциплиною.

Через всю комнату Кошкин разглядел прямой и напряженный взгляд, в котором было все, так ни разу и не высказанное вслух за прошедшие годы. Та ссылка ведь не только на карьере его отразилась.

– Что было, то было, – ответил он столь же хмуро. И отвел взгляд.

– Не простил, значит… – через силу хмыкнул Шувалов.

Но теперь уж Кошкин добавил в голос стали и с нажимом повторил:

– Что было, то было! К чему ворошить?

– И то правда… – хоть с чем-то согласился умирающий старик. – Мне, Степан Егорыч, недолго осталось. Эскулап говорит, на недели счет идет. Ты здесь побудь – комнату приготовили уж. Места в округе хорошие, красивые. Поля, лес хвойный, Волга-матушка. Земляника сладкая в этом году. Я и на охоту иной раз любил, уток пострелять, да и без ружья по округе проехаться за счастье. Виды здесь такие… я много где бывал, Степан Егорыч, а лучше Златолесья своего ничего не видел. Задержись, хоть на недельку-другую.

И снова взгляд через всю комнату – но уже не такой, как минуту назад, а ей-богу, просящий.

– Задержусь, разговору нет, Платон Алексеевич… – тотчас отозвался Кошкин. – О том не беспокойтесь.

Шувалов кивнул. Перевел взгляд на тумбу возле кровати, где рядом с горящей свечой лежал ключ.

– Это от шкафа с бумагами. Лишнее я уже пожог, успел, слава богу. Но ты своими глазами еще посмотри. Что сочтешь нужным, уничтожь. Там пара распоряжений для стряпчего, а остальное – Лидии передай, как свидитесь.

– Будет сделано. Платон Алексеевич, дозвольте Лидии Гавриловне сейчас же написать. Она непременно приедет.

– Не надо, – ответил жестко и не раздумывая. – Все равно не успеет, только изводиться станет. Похороните здесь, в деревне, рядом с матерью. К черту его, Петербург этот – туда не везите.

– Хорошо… – безвольно согласился Кошкин, с трудом веря, что сей разговор происходит на самом деле.

* * *

– Все, устал я. И ты иди с дороги отдохни, Степан Егорыч. Даст бог, поутру свидимся.

– Я вас провожу, Платону Алексеевичу и впрямь отдохнуть надо, – заговорил доктор, ненавязчиво, но твердо предлагая выйти за дверь.

Сам он, впрочем, вышел следом, плотно притворив за собой. В комнату Кошкин пойти не пожелал: сна не было совершенно, но хотелось на воздух. Доктор вышел с ним.

– Нас не представили. Сапожников, Сергей Федорович, доктор Земской больницы в Зубцове, – протянул он руку уже на крыльце, в тишине ночи.

Кошкин, спохватившись о манерах, охотно пожал ладонь, представился тоже. Переспросил:

– В Зубцове? Далеко же вас занесло.

– Ничуть – до Зубцова семь с половиною верст, меньше часа езды. Платон Алексеевич почтенный гражданин города, много помогал и земству, и госпиталю. Большая честь врачевать Его сиятельство.

Кошкин покивал. Не мог не спросить, неизвестно на что надеясь:

– Все и правда без надежды на успех?

– Хочется обнадежить, но… хотя современная наука и не таких вытаскивала. Платон Алексеевич станет бороться до конца, это видно. Его бы в Крым уговорить поехать, горный воздух очень способствует, знаете ли. А вот эта привычка, – он со значением кивнул на папиросу, только что прикуренную Кошкиным, – извините за дерзость, исключительно дурная, она до добра не доведет.

Кошкин тоже с удивлением посмотрел на папиросу и снова затянулся дымом. Хмыкнул:

– Кому суждено утонуть, в огне не сгорит.

– Забавно, Платон Алексеевич мне то же самое отвечает. Вы ему родственник?

– Вовсе нет. Разве мы похожи?

– Не внешне… Его сиятельство и впрямь вас очень ждали, по десять раз на дню спрашивали. Это я вам письмо написал, а он не позволял сперва. Уж простите, что стал свидетелем, но Платон Алексеевич рассказал мне о ссылке и был уверен, что вы ни за что не приедете.

– Глупости, – смутился Кошкин. – Я тотчас купил билет, как получил ваше письмо.

– Я рад, вы верно поступили! – горячо поддержал Сапожников. – И все же не держите зла на графа – за версту видно, что меж вами не все гладко. Не служебные дела, полагаю, а что-то еще. Cherchez la femme, должно быть?

Кошкин бросил резкий взгляд, а Сапожников поспешил оговориться:

– Простите мою дерзость, но я тех, кто в любви невезуч, выделяю сразу – сам таким ходил полтора года, покуда моя Оленька ни осчастливила меня согласием. По осени надеемся свадьбу сыграть.

Излишне разговорчивый доктор тотчас нырнул рукой в карман сюртука и показал медальон с портретом прелестной девицы. Фотокарточка была раскрашена в цвет, а потому Кошкин разглядел, что невеста свежа, как весенний день, рыжеволоса и румяна.

– Дня не могу прожить без ее светлых глаз, – любовно глядя на карточку, произнес доктор. И сам тотчас смутился: – простите еще раз мою словоохотливость – я вас, должно быть, утомил. Прощаюсь, Степан Егорович. Мне отвели комнату в доме, но завтра уезжаю поутру – не знаю, увидимся ли.

Он ушел, оставив Кошкина наедине со своими мыслями. А мысли сводились к одному. Неужто и впрямь столь очевидно, что он не может простить умирающего старика?

Cherchez la femme. Да, дело, разумеется, было в женщине. Ведь не вмешайся тогда Шувалов, не случись той ссылки… кто знает, может, сейчас Кошкин был бы женатым и семейным человеком. Счастливым болтуном, как этот Сапожников.

…А может, схлопотал бы пулю, как успел схлопотать ее первый муж – родной, хоть и незаконный сын Шувалова; как второй ее муж, и как черт знает какой по счету ее любовник. Так что и впрямь, довольно дуться. Ему бы еще поблагодарить Шувалова, что уберег.

Да только отчего-то до сих пор разбирала такая тоска, что ей-богу, иной раз кажется, и пуле был бы рад.

Кошкин выбросил папиросу и задрав голову, долго еще смотрел в полное звезд ночное небо. А дышалось здесь, в Златолесье, и впрямь невыразимо легко.

Глава 2. Сестры

Сапожников обыкновенно приезжал раз в два или три дня – под вечер, после работы в больнице в Зубцове. Оставался на ночь и поутру уезжал обратно. Прописывал Шувалову больше бывать на воздухе, ни в коем случае не простужаться и есть много овощей и фруктов. Больной слушал его хмуро, игнорировал почти полностью и разве что окно в спальной позволял открыть. В один из таких визитов Кошкин увязался поехать в Зубцов с доктором – на почту, отправить пару писем, а больше развеяться да осмотреться. Тем более что Шувалов вечно гнал его из комнат, не позволяя остаться дольше, чем на четверть часа.

Зубцов оказался городом крохотным, донельзя провинциальным, однако не бедствовал, судя по всему. Улицы, полные народу, сновали открытые экипажи с миленько одетыми дамами, лавки на Торговой площади зазывали посетителей, а каменные дома, хоть и встречались нечасто, были аккуратными и радовали глаз. Город считался купеческим и вел торговлю льном – чем и знаменит был на всю империю. Стоял сразу на двух реках – Волге и Вазузе. Реки сходились возле Полустовой горы, куда Сапожников обещал непременно сводить на прогулку, ибо с горы открывался чудеснейший вид. Реки же делили городок на две части – городскую и заречную, которые сообщались меж собой посредством парома. Паром, впрочем, громко сказано: от одного берега к другому был натянут трос, вдоль которого паромщик с добровольцами собственными силами двигали судно.

Стояло лето, самая его середина, июль. Лето донельзя жаркое, но свежее и солнечное, совсем не похожее на лето в Петербурге.

Сапожников вызвался проводить Кошкина до самой почты и теперь франтовато шел по главной улице городка, поигрывая тростью. Как человек общительный, раскланивался едва ли ни с каждым встречным. Доктора здесь будто бы всякий знал. Особенно надолго и почтительно Сергей Федорович остановился, здороваясь с батюшкой – священнослужителем Успенского храма, самого величественного в городе.

– Отец Михаил – прекраснейший и большого ума человек, – поделился Сапожников, распрощавшись с батюшкой. – С гордостью могу сказать, что мы приятельствуем! Мне отвели квартирку возле Земской больницы, и отец Михаил нередко навещает меня вечерами, особенно по средам. Присоединяйтесь и вы к нам, Степан Егорович – обещаю, вы будете от его общества в восторге!

– Благодарю за приглашение, рада буду воспользоваться. – Кошкин помолчал недолго и улыбнулся: – был у меня в столице приятель, как и вы, человек науки и медицины. С трудом могу представить, чтобы мой Кирилл Андреевич с батюшкой дружбу водил. Какая уж дружба, если стоило ему в одном обществе со священнослужителем оказаться, принимался спорить по самым ничтожным поводам – да до того горячо, что, право слово, неловко становилось.

– Это он напрасно! – покачал головой Сапожников. – Кто же так о людях судит? – тоже помолчал и спросил: – Кирилл Андреевич, говорите? Не в химических ли науках сведущ ваш приятель?

Кошкин глянул на него с удивлением, но подтвердил:

– Да уж, тесен мир…

– Я ведь в Петербурге медицине обучался, – объяснил Сапожников, – в университете нашем всякий о Кирилле Андреевиче наслышан – я и по сей день за публикациями его слежу… выдающаяся личность!

Кошкин не сообразил, сказано последнее всерьез или с насмешкой – тем более что Сергей Федорович уже отвлекся на нового знакомца. Знакомицу, точнее.

И по тому, какая светлая и искренняя радость от встречи отобразилась на его лице, Кошкин понял, кто это, еще до того, как вспомнил лицо невесты Сапожникова с портрета.

– Оленька, Ольга Ивановна! Позвольте руки ваши поцеловать… вот так встреча! Встреча тем более приятная, что я нынче не один, а с большой души человеком: Кошкин Степан Егорович, – представил он, – сыщик, полицейский чиновник. Из самого Петербурга к нам пожаловал.

Кошкин раскланялся с дамами – их было две и, судя по схожести лиц да рыжеватому цвету волос, родственницы.

– Ольга Ивановна Громова, – благоговея голосом, представил Сапожников ту, что помладше. – Имею великую честь называть Оленьку своею невестой.

Оленька, право, была еще лучше, чем на портрете – в модном розовом платье, с огромными буфами на рукавах и под ажурным летним зонтиком. Разве что простая чуть растрепанная ветром рыжая коса, перекинутая через плечо, выдавала в ней девушку провинциальную. Смущаясь и краснея щечками, она подала Кошкину руку, после чего, прикрыв лицо веером, шепнула что-то даме постарше.

– Оленькина сестра, Татьяна Ивановна Тарнавская, – представил Сапожников и ее, – ах, какие вечера дает Татьяна Ивановна – о них слава на весь уезд стоит!

– Какой же вы льстец, милый Серж! – мягко упрекнула та. – Но мне радостно, что вам приятны мои вечера. И одиннадцатого очередной из них – надеюсь, вы не позабыли и будете вовремя!

– Да как я могу! Я, скорее, имя свое позабуду!

– Ох, льстец!.. И вас, Степан Егорович, непременно ждем… – должно быть, из вежливости позвала она. И чуть коснулась локтем руки сестры.

– Да-да, непременно ждем и вас, Степан Егорович! – спохватилась та. – У меня именины одиннадцатого, Таточка чудный вечер обещает мне устроить – даже из Москвы гости будут!

– Благодарю великодушно… – со всем почтением поклонился Кошкин. – Поздравляю вас, Ольга Ивановна, от всего сердца, но не могу ответить согласием. Весьма печальные дела привели меня в Зубцов, едва ли удастся.

– Вы ведь навещаете захворавшего графа Шувалова? – спросила вдруг Татьяна Ивановна.

Чем поставила Кошкина в тупик. Неужто так скоро вести по городку разошлись? Должно быть, это Сапожников, говорун, разнес по всей округе…

Впрочем, тайны Кошкин из этого делать не собирался, подтвердил. Но сказанное Татьяной Ивановной после, изумило его и того больше:

– Степан Егорович, сыщик из Петербурга, Чиновник по особым поручениям при Канцелярии обер-полицмейстера… неужто это вы и есть? И ваша возлюбленная с чудным именем…

Кошкин напрягся, но она вдруг замолчала, будто сказала лишнее, и только неловко улыбнулась.

– Право, не верится в такие совпадения, Степан Егорович. Вы совершенно такой точно, каким я вас и запомнила…

Кошкин нервно глянул на Сапожникова и уточнил:

– Простите, мы знакомы?

– Нет, не совсем… я видела вас во сне. Только вы были в парадном мундире – в белом. И стояли в церкви. Это была ваша свадьба.

Оленька радостно ахнула. А Кошкин, признаться, онемел на долю минуты.

Татьяна Ивановна была под стать сестре – очень миловидной, с пышными с медным отливом волосами и голубыми с нежной поволокой глазами. Только в глазах этих был не смех, как у сестры, а что-то иное. Удивление встречей, неверие… Была хитринка, будто она и половины не сказала из того, что сказать хотела. На вид ей, надо думать, что-то около тридцати.

– Непременно приезжайте на Оленькин вечер, Степан Егорович, – чуть слышно шепнула, будто ему одному, эта женщина. – Приезжайте – у меня вы встретите ту, что составит ваше счастье. Что ж, прощайте, милый Серж – точнее, до встречи! У нас с Ольгой еще масса дел!

И они прошли мимо – столь же стремительно, как и появились.

* * *

– Что за чудная особа? – не удержавшись и оглянувшись вслед, спросил Кошкин. – Что она такое говорила?

Сапожников рассмеялся:

– Татьяна Ивановна? О, да, привести в шок и свести с ума всего парой фраз! Невероятная женщина! Эта одна из причин, по которой ее вечера так популярны – она предсказывает своим гостям их судьбу с невероятной точностью.

– Неужто на картах станет гадать? – хмыкнул Кошкин.

– Ну что вы, не на картах. Спиритические сеансы – слышали, небось?

– Слышал…

– Она в этом мастерица. Мурашки по коже, ей-богу!

– И что, все сбывается?

– Не все! – задорное его настроение чуть померкло. – Ольге Ивановне сестра предсказала, что суждено ей женой другого стать, не моей. Оттого Оленька мне полтора года отказывала.

– Но вы в подобное не верите, надеюсь?

– Я человек науки все же… как я могу верить в сеансы? И все же, Степан Егорович, мне ли вам говорить, что в жизни полно такого, что иначе, как чудом, и не объяснить. Даже наукой не объяснить. Да взять хотя бы то, что с Татьяной в юности произошло…

– А что произошло? – насторожился Кошкин и того больше.

– Нет, не стану сплетен пересказывать: коли захочет, сама все расскажет – она и не таится особенно.

На том разговор и кончился, тем более что Сапожников снова кого-то встретил – а Кошкин углядел вывеску почты в конце улицы, куда и поспешил.

Глава 3. О прошлом

Вечерами скромный особняк Шувалова вдруг становился огромным, пустым и особенно неуютным. Притом, что слуг было немало, изредка они сновали из комнаты в комнату по неведомым делам – одетые в темное, говоря полушепотом и будто заранее готовые к трауру. Шувалова в доме любили, полагали добрым и мягким хозяином…

А Кошкин вечерами входил к Платону Алексеевичу с особенной осторожностью: чуть слышно приоткрывал дверь и ей-богу со страхом всматривался в неподвижное лицо на подушке. Покуда тот слабо ни поворачивал голову, да живые синие глаза не упирались в Кошкина строгим взглядом.

– Ты здесь еще, Степан Егорыч?.. – замечал Шувалов хрипло да ворчливо, будто дождаться не мог, когда тот уберется восвояси.

– Вы же сами просили не уезжать покамест, – отозвался он. Привычно усаживался на диван в углу с книгой или журналом.

Пусть ворчит. Услышь Кошкин от него любезности, удивился бы больше. Главное, что жив пока – значит, не сегодня.

О том, что станет делать да чувствовать в тот вечер, когда Шувалов не встретит его строгим взором, Кошкин старался не думать. Гнал прочь все мысли об этом. Малодушно отдал бы хоть полжизни за то, чтоб в этот миг с Шуваловым была бы племянница его, или кто другой… потому что Кошкин попросту не знал, как себя вести, когда теряешь близких.

* * *

По долгу службы в полиции, в уголовном сыске, Кошкин сталкивался со смертью не редко. И, хоть знал за собой, что порою принимает чью-то раннюю и нелепую гибель слишком близко к сердцу – все это были чужие малознакомые люди, как ни крути. Родных же Кошкин не терял выходит что… с самой гибели отца. Было это давно, Кошкину тогда едва сравнялось восемнадцать, и смерть эта в прямом смысле перевернула все с ног на голову.

За год до того Кошкин успел сдать экзамен на вольноопределяющегося1, отбыл год в пехоте армии, только что заслужил право поступить в юнкерское училище. И казалось ему тогда, что все в его жизни складывается лучшим образом: поступил бы еще тогда, в 1877 в училище – а там и офицерский чин не за горами. Отец был им горд. Запомнился он Кошкину немногословным, суровым, скупым на похвалу и вечно ставящим службу и долг наперед всего прочего. Но сына он любил, уж как умел. И – Кошкин точно это знал – был им горд. Это грело в самые страшные минуты жизни да не давало пойти по кривой дорожке: есть что на том свете, или нет – подвести отца Кошкине не имел права.

Отец, до последнего дня служивший околоточным надзирателем в Пскове, погиб в нелепой перестрелке таким же душным, как это, летом 1877 года.

Осталась мать, разом постаревшая от горя, и годовалая сестра Варя. Ни о каком юнкерском училище, по его разумению, речи больше не шло. Стипендию-то Кошкину, может, и назначили бы, но он теперь был в ответе не только за себя, но за мать с сестрой. Какая уж тут учеба? Увольняться из армии не стал покамест, упросил отпустить в резерв в чине унтер-офицера. Нашел место в помощниках у станового пристава в уездной полиции. По стопам отца, получается, пошел.

Так и служил в уезде на рядовой должности лет пять или больше, покуда судьба не свела его с Лидией Гавриловной, а после и с дядюшкой ее, графом Шуваловым. Платон Алексеевич до сей поры занимал должность в Главном штабе и имел служебную надобность в верных людях в полиции да на местах. И вскоре стал выделять отчего-то Кошкина – один бог ведает почему. Но именно Шувалов надоумил, что юнкерское училище все же закончить надо и экзамен выдержать непременно по первому разряду. Чтоб после все дороги в армии были открыты.

О возвращении в армию Кошкин думал некоторое время… в армии, может, было бы и поспокойней, и куда более предсказуемо все, и проще. Но, хоть Шувалов ни о чем его не просил, Кошкин понимал, что в полиции Петербурга он графу куда больше пригодится. А потому, вскорости после получения первого офицерского чина, уволился в запас и поступил на должность помощника участкового пристава в столице – откуда свою карьеру и начал.

Шувалов это принял и поддержал.

* * *

Вдруг Шувалов открыл глаза, повернул голову к окну и настороженно спросил:

– Никак коляска скрипнула… приехал кто?

Кошкин как обычно сидел в углу, делал вид, что читает, и думал о своем. Он ничего не слышал, но встал, отодвинул портьеру и выглянул в окно. На подъездной дорожке никого не было – почудилось старику.

– Пусто. Вы ждете кого-то? – спросил он, возвращаясь на место.

– Старуху с косой жду не дождусь! – хмуро проворчал Шувалов. – Ты на кой здесь сидишь, Степан Егорыч? Заняться больше нечем?

– Вы сами просили не уезжать, – напомнил в который уже раз Кошкин.

– В столицу просил не уезжать, а не торчать в комнате, как болонка диванная! Сегодня разве не одиннадцатое?

– Одиннадцатое…

– Так чего ты здесь? Эскулап мне все уши прожужжал, что нынче именины у его зазнобы, девицы Громовых. Неужто тебя не позвали?

– Позвали. Настроения нету.

– Настроения у него нету! А ты погоди годков тридцать – когда колодой лежать станешь, вот тогда-то настроение появится! Езжай! Громовы – семья простая, но хорошая. Два брата их было. Старшего, Иван Матвеича, я хорошо знал в свое время. Хозяйственный, суровый… весь город держал. Льном торговал, на том и сколотил состояние немалое. Но он давно уж богу душу отдал, отмучился. Дочка его старшая, Татьяна, за дворянина, поляка Тарнавского замуж вышла. Младшая вот докторшей скоро станет. Хорошая семья! Ты не гляди, что торгаши – к ним в дом много кто вхож. Я и сам у них в гостиной сколько сиживал.

Кошкин, прикрыв журнал, слушал. Сколько он пробыл в этом доме, граф впервые разговорился так надолго, не прерываясь на кашель, не закрывая мученически глаза, не впадая в забытье посреди разговора. Видать, и правда о Громовых ему было, что сказать. Или же, на что Кошкин надеялся больше всего – болезнь хоть немного отступила.

И когда Шувалов все-таки замолчал, продолжив живым осознанным взглядом смотреть в потолок, Кошкин решился ответить.

– А я ведь виделся недавно с этими сестрами, с Громовыми. Сапожников познакомил. Старшая, Татьяна, и впрямь занятная особа. Она даже, представьте себе, предсказала мне кое-что.

– Это она умеет… – Шувалов даже через силу улыбнулся. – Что предсказала-то?

Кошкин заранее знал, что пожалеет о сказанном, но впервые граф хоть к чему-то проявил интерес. Умолчать он не смог, признался:

– Очень зазывала меня на нынешний вечер. Сказала, суженую свою там встречу.

– Вот оно что?! – Шувалов на этот раз даже повернул к нему голову – с самым что ни есть любопытством в глазах. – Так тем более – чего здесь сидишь?!

– Неужто вы верите в это? – со скепсисом отозвался Кошкин. – В гадания, предсказания и прочее? Чушь ведь!

Шувалов хмыкнул. Снова уставился в потолок и, помолчав, произнес:

– Поживешь с мое, еще не в такое верить станешь. Татьяна… она с того света, почитай, вернулась. Умерла – а потом воскресла. С тех пор нет-нет да и рассказывает всякое. Сны видит вещие и судьбу предсказывает.

– И вам предсказывала?

– Так я и проболтался, ищи дурака! – хмуро глянул на его Шувалов. – Нет уж, Степан Егорыч, некоторые тайны, изволь, я с собою в могилу унесу. Ни к чему ни тебе о них знать, ни Лидии. А некоторые… остались у меня еще дела неконченые, которые до ума довести надо. Потому и копчу небо до сих пор. А ты на вечер-то поезжай. Татьяна Ивановна, видать, подругу какую тебе сосватать хочет – вот и вся тайна. Жених-то ты завидный. Хоть и староват уж, так что особливо губу не раскатывай да переборчивость свою в невестах умерь. Все, устал я… А ты езжай, погляди на ту подругу – чем черт не шутит.

* * *

Времени было шесть часов вечера, и Кошкин и впрямь поехал… то ли развеяться, а то ли из любопытства. Не каждый день ему сообщали, будто на празднике он встретит суженую. Как тут устоишь?

Но было и еще кое-что. Признаться, Кошкина больше взволновало не то, что сказала Татьяна Ивановна, а то, о чем сказать явно хотела – но умолчала. Упомянула возлюбленную его так, будто бы он уже знаком с это его суженой. И сказала, что имя у нее чудное. Из всех знакомых Кошкину женщин лишь одна носила по-настоящему чудное имя…

И должность его Татьяна поразительно точно упомянула – Чиновник по особым поручениям при Канцелярии обер-полицмейстера. Кошкин редко кому представлялся именно так, разве что по долгу службы, да и то не всякий раз. И уж точно он не представлялся так Сапожникову или еще кому-то в городке Зубцове.

Глава 4. Громовы

Особняк Громовых – принадлежащий некогда покойному отцу Татьяны, а оттого до сих в городе называемый именно так – был двухэтажным и белокаменным. Настоящая городская усадьба, обнесенная заборчиком, с внушительной придомовой территорией. Пожалуй, дом был самым большим и презентабельным из всех, видимых Кошкиным в Зубцове. Стоял он чуть на отшибе города, в тихом и уединенном месте – красивейшем месте на самом берегу речки Вазузы. С верхнего его этажа, несомненно, можно было разглядеть и Волгу, и устье двух рек, и колокольни сразу нескольких храмов, и, конечно, Полустову гору, почти отвесную, возвышающуюся над этой частью города.

Двери открыл лакей в яркой огненно-красной ливрее, и Кошкин окунулся в атмосферу давно начавшегося праздника – небольшой оркестр, шампанское, веселые лица, смех и оживленные разговоры.

Хозяйку вечера он увидел сразу – та будто нарочно его поджидала и тотчас стала представлять гостям и родственникам:

– Вы все-таки пришли, дорогой Степан Егорович – а впрочем, я ничуть в этом не сомневалась! Но сперва поздравьте Оленьку!.. Ах, беда, куда же она запропастилась. Непременно отыщу ее и приведу ту, ради которой вы здесь, – легко и едва заметно она заговорщически улыбнулась. – А пока что прошу познакомиться с самыми дорогими мужчинами в моей жизни.

Кошкин со всем уважением раскланялся с Анатолием Павловичем Тарнавским, супругом Татьяны, и ее дядюшкой – Игнатом Матвеевичем Громовым. А также хозяйка вечера легонько подтолкнула к нему рыжего веснушчатого паренька лет десяти, очевидно сына:

– Игнат Анатольевич Тарнавский, – важно представился он, и Кошкин охотно пожал по-взрослому протянутую пухлую ладошку мальчика.

– Вас назвали в честь Игната Матвеевича, юный сударь? – спросил он с улыбкой.

Ответила за мальчишку Татьяна Ивановна:

– Дядюшка души не чает в Игнатке. Мы с Анатолем так его и зовем – Игнат-младший. Он мое всё! – Татьяна ласково поцеловала мальчика в макушку. – Игнатка большие успехи делает в учебе, Степан Егорович, а этой осенью станет учиться в Московской гимназии. Господин Виноградов, Филипп Николаевич, директор гимназии, даже изволил ответить на наше приглашение на Оленькины именины согласием.

Татьяна Ивановна издали, но учтиво улыбнулась статному черноволосому господину с окладистой небольшой бородой и в учительских очках.

А после и сама отошла, пообещав найти Ольгу.

Кошкин же, признаться, быстро заскучал в обществе ее дядюшки и супруга. Анатолий Павлович все больше молчал и натянуто-вежливо улыбался, а дядюшка Игнат Матвеевич, купец до мозга костей, сходу пустился в детали торговли льном и искренне удивлялся, отчего Кошкин не знает, почем нынче лен в Петербурге.

Игнату Матвеевичу было не меньше шестидесяти пяти на вид – полностью седой, не считая пары золотисто-рыжих волосин в бороде, высокий, статный, с крупными чертами лица и обветренной кожей. Одет был добротно, но небрежно, хоть и явился на именины племянницы почетным гостем. Борода его была острижена неровно, волосы взъерошены, а движения широки и порывисты. Подносимый ему коньячок поглощал залпом, как водку, и не морщась, изредка заедая дольками лимона.

Немногим, казалось бы, он был моложе Шувалова, но жизнь в нем била и бурлила – это видно было по всему. Кошкин не сомневался, что и льняным бизнесом семьи он руководит самолично, едва ли слишком полагаясь на приказчиков.

Коснулся разговор и Шувалова, впрочем, Игнат Матвеевич оговорился сразу:

– Я-то Его сиятельство плохо знал, раза два, может он нас визитом осчастливил, да и то больше к Татьяне. А вот братец покойный, пока здесь, в доме хозяйничал, часто его зазывал. А еще чаще в Петербург к графу ездил, все у них дела да разговоры с глазу на глаз… – он хмыкнул как будто свысока и неодобрительно.

Кошкина резануло это «знал» – будто бы Платон Алексеевич уже Богу душу отдал. Но Громов, как человек нечуткий, оговорки не заметил. Но заметил, возможно, Анатоль Тарнавский, оттого постарался тему сменить:

– Так мой тесть, выходит, прямо-таки дружил с Его сиятельством? Право, не знал… – удивился он.

– Дружил-то – громко сказано, – снова хмыкнул Игнат Матвеевич, – будет разве граф с купцом дружбу водить?! Но… – он искоса глянул на Кошкина и с неохотой пояснил, – дело в ту самую-то пору было, когда с Татьяной беда приключилась.

– Ах, вот оно что… – понятливо кивнул Тарнавский – а Кошкину что-то объяснить никто не посчитал нужным.

Тем более, что Громов сейчас же отвлекся, желая познакомить со столичным сыщиком своих сыновей.

Старший, Петр Игнатьевич, – годами около сорока лет, и лицом, и статью весьма походил на отца. Разве что рыжих волос среди седины имелось куда больше. Был он скупее в движениях, да и разговорчивостью не отличался. Молчаливость его с лихвой компенсировала супруга Петра Игнатьевича – Настасья Кирилловна. Едва она приблизилась – тотчас затмила собою всех, кто был рядом. Особа эта была моложе супруга на десяток лет – крутобокая, яркая и красивая блондинка с хитринкою во взгляде. Тотчас она накинулась на Кошкина с расспросами про столичную жизнь, про нравы, про моду и про сплетни, с трудом позволяя свекру вставить теперь хотя бы слово о торговле льном…

Младший же сын Громова подошел на зов отца нехотя и держался особняком. Он и внешне был будто не из их семьи. Тоже рыжий и веснушчатый – однако невысокий, худощавый, в интеллигентских очках на гладковыбритом лице и одет со всей тщательностью, даже с намеком на европейский шик. Догадку Кошкина подтвердил и сам Игнат Матвеевич, покуда представлял сына:

– Алексей, младший мой, тоже всего с месяц, как из столиц вернулся, – не без хвастовства поделился он. – А до того – в Европе учился, в самой Сробонне!

– Сорбонне, батюшка! – блеснув стеклами очков, раздраженно поправил Громов. Даже покраснел от возмущения.

Был он не юн, тоже чуть за тридцать, но рядом с умудренными опытом родственниками выглядел мальчишкой.

– Ну да, ну да… понапридумали названиев – и не выговоришь, – опять усмехнулся отец семейства, заставляя младшего сына снова и снова краснеть.

А Игнат Матвеевич этим словно забавлялся, подливая масла в огонь:

– Стыдится отца! И нет, чтоб ума-то набраться в университетах, так нет – только и разговоров теперь, что свободы, мол, ему не хватает для полного счастия да конституции, прости Господи… За прилавком стоять-то теперь, сударь, и не сподручно вам!

– Зачем вы так, батюшка?! – вспыхнул все-таки Алексей, – перед людьми напраслину наводите… сколько раз я приходил в лавку, а вы сами меня гнали ото всюду! Шагу не позволяете ступить без вашей указки! Даже товар на полках – и то не даете переставить!

– А к чему переставлять-то его? И так ведь берут!

– А, может, лучше б стали брать!

– Лучшее – враг хорошего! От французов твоих поговорка-то! – и рассмеялся.

– Ох, батюшка, я ведь не так много и прошу! – совершенно вскипел младший Громов и, сконфузясь, откланялся: – простите, господа… я отойду на воздух…

Отец лишь посмеялся ему вслед и подмигнул старшему сыну:

– Вот ведь, молодежь – все-то они знают лучше…

Тот, впрочем, батюшку не поддержал:

– Вы и впрямь слишком строги к Алексею, отец, – отозвался он хмуро. – И уж точно не стоило выносить сей разговор на люди, да еще и на празднике Ольги! Простите, я найду брата. – Он отошел и через плечо требовательно позвал: – Настасья!

Супруга его не очень поспешно, но двинулась следом. Напоследок зачем-то одарив Кошкина излишне нежным взглядом. Кошкин кашлянул, надеясь, что никто из оставшихся его собеседников того взгляда не заметили.

– Ох, и обидчивые у меня сыновья, – старший Громов, вернул лакею очередную опустевшую рюмку, – хуже баб! Порой жалею, что Татьяна – не парень. Толковая, сговорчивая, подход к каждому найдет… Ей-богу, Степан Егорыч, поставил бы племянницу во главе бизнеса и горя б не знал!

– Все-то вы ругаетесь, Игнат Матвеевич! А у нас гость столичный, – откуда ни возьмись снова появилась рядом Настасья Кирилловна, теперь без мужа. И посмотрела на Кошкина, уже в открытую кокетничая. – Поглядите-ка, Степан Егорович, мне Алексей из столицы платье новое привез – красивое! Вам нравится?

Потеряв всякий стыд, она подбоченилась и прошлась меж мужчинами, а потом схватила Кошкина за обе руки и требовательно велела:

– Пойдемте! В соседней зале вальс играют – а я так люблю вальс! Покружите меня, как следует!

Кошкин уже откровенно жалел, что явился… не хватало ему еще одного скандала с чужими женами. Но Настасья была настойчива, а ни одной причины для отказа не находилось.

В танцевальной зале было полно народу – и впрямь, словно половину города собрали. Под звуки вальса кружились и девицы с безусыми юношами, и дети лет пяти, и пожилые дамы с кавалерами всех возрастов. Поглядывая по сторонам, Кошкин даже пришел к выводу, что ничего из ряда вон выходящего Настасья Кирилловна не устроила.

Главная прелесть провинциальных балов – нравы здесь куда свободней… Да и что говорить, общество развеселой плясуньи мадам Громовой было ему куда приятней общества ее свекра.

Он даже сопроводил Настасью на балкон, отдышаться да перевести дух после быстрых тактов танца.

– Ох, и уморили вы меня, Степан Егорыч… – на балконе, в свежести летнего вечера, Настасья Кирилловна обмахивала себя веером и, настырно удерживая Кошкина за рукав, не давала ему отойти.

– Да это вы, сударыня, фору любой девице дадите. На сто лет вперед, кажется, наплясался! – польстил ей Кошкин и сделал новую попытку отойти.

Не получилось.

– Степан Егорыч, я у вас вот что хотела спросить! Я, знаете ли, в литературном кружке при нашей библиотеке состою. Книжки мы там разные читаем да и обсуждаем девичьей компанией. А по весне нам новую привезли книжицу. Название… что-то про портрет некоего англичанина. На ненашем, правда, языке, но у меня подруга есть образованная, она мне все подробненько перевела. А еще по большому секрету рассказала, что автора его-сь английским иховым судом недавно, представьте себе, арестовали!

– Да что вы говорите…

– Да-да, «за грубое непристойное поведение». И мне вот интересно, Степан Егорыч… вы ведь человек интеллигентный, определенно в сих вопросах сведущий… а что именно он такого натворил, чтобы прямо арестовали? – спросила она шепотом и совершенно искренне. В глазах ее бушевало пламя истинной любительницы чтения.

Речь, очевидно, шла об Оскаре Уайльде. Романа его Кошкин не читал, но о личности автора и его похождениях был наслышан: все же любительниц чтения он в своей жизни знавал немало.

Поняв, что отвечать придется, Кошкин неловко кашлянул и сделал новую попытку отойти – снова неудачную. А потом вдруг решил, что эта дама, пожалуй, тоже сумеет ответить на некоторые давно мучавшие его вопросы…

Татьяна Ивановна Тарнавская отчего-то знала о нем слишком много. И Кошкину это не нравилось. Он уже голову сломал в попытках вспомнить, не встречалась ли и впрямь ему эта женщина когда-то прежде? И не могут ли они иметь общих знакомых? А потому намерен был позиции их уравнять и тоже разведать о Тарнавской хоть что-то. И почему бы не с помощью Настасьи Кирилловны?

Он пожал плечами и стал в общих чертах рассказывать сей даме о похождениях английского писателя. Не девица невинная все же перед ним.

Настасья Кирилловна слушала жадно – округлив глаза, ахая и прикрывая веером лицо, в попытках изобразить смущение.

– Вот ведь что бывает… – пораженно выдохнула она под конец. – А то я десять лет замужем, а и знать не знала, что так тоже можно. Вот ведь бесстыдник! А он симпатичный?

– А вот это мне не известно, Настасья Кирилловна, фотокарточек видеть не довелось, – извинился Кошкин. – Что ж, пожалуй, мне пора. Графу Шувалову обещался к десяти вернуться.

Кошкин поцеловал ее ручку, но попыток отойти на сей раз не делал.

– Как – уже?! – изумилась Настасья. – Так вы ведь даже с Ольгой не увиделись. А Татьяна опосля ужина сеанс станет устраивать – а это всегда целый спектакль, право слово. Непременно останьтесь, не пожалеете!

– Спиритический сеанс, вы имеете в виду? – переспросил Кошкин, будто слышал об этом впервые. – Интересно, где же Татьяна Ивановна этому научилась?

– Где научилась, не знаю – а способности у нее, знамо дело, после событий тех самых.

Она многозначительно понизила голос.

– Тех событий, когда Татьяна Ивановна едва не погибла? – уточнил Кошкин.

– Так вы все знаете? – хмыкнула Настасья. – Ничем-то вас не удивишь… Но я все же попытаюсь, поскольку Татьяна тогда не «едва не померла» – а в самом деле померла!

– Это как же? Умерла – и воскресла? – теперь уж изумился Кошкин, в самом деле не понимая, что все его прежние собеседники имели под этим в виду.

Настасья щелкнула веером, собирая его, пальцем поманила Кошкина еще ближе и стала полушепотом рассказывать:

– Татьяне тогда пятнадцать годков было. В невестах уж ходила – отец ей жениха хорошего сыскал. Живи да радуйся! А она пропала из дому среди ночи, и два года о ней ни слуху ни духу. В городе-то сразу решили, что в речке потопла! А уж когда по весне из Волги девицу вытащили, так и не сомневался больше никто. Я в те года сама в девках была, Петра Игнатьича своего знать не знала, да и росла в соседнем городке – но и я ту историю слышала!

– Не понимаю… – покачал головой Кошкин, – так девица из Волги оказалась не Татьяна?

Настасья искренне пожала плечами и произнесла странную фразу:

– А бог его знает… Сомы лицо объели, только и осталась коса рыжая да крестик нательный. Но батюшка Татьянин девку ту не признал дочкой. Посмотрел на труп да и отказался хоронить на семейном нашем кладбище. Ну а через два года сам Богу душу отдал. Тогда-то Татьяна и объявилась – ровнехонько на похороны.

– Странная история. И это действительно была Татьяна на сей раз? – недоверчиво спросил Кошкин.

– Ну а кто ж еще?! Мать ее тогда еще жива была – признала. Сестра так и вовсе в ней души не чает, в рот заглядывает.

Кошкин в задумчивости покивал. Спросил:

– Вы-то, Настасья Кирилловна, в детстве Татьяну, должно быть, не знали… Ну а супруг ваш что говорит?

– Петр Игнатьевич говорит, мол, одно лицо. Но он у меня такой: ходит молчуном, все думает, думает, хмурится – а потом все равно, что велит отец, то и скажет.

– Выходит, Игнат Матвеевич тоже Татьяну признал? Уж кому ее знать лучше из ныне живущих, как ни родному дядьке?

– То-то и оно, – согласилась Настасья. – А свекор мой в Татьяне не сомневается ничуть. Если уж и сомневается, то при себе те мысли держит… – она с явным неудовольствием хмыкнула, – говорит, как дочка она ему.

– А вы сами как будто не верите, что это та самая Татьяна вернулась на сороковины отца… – заметил Кошкин.

– А что я? – обворожительно улыбнулась Настасья. – Откуда мне про Татьяну знать? Мое дело маленькое – внучат Игнату Матвеичу рожать. Да побольше, да крепеньких. И тут уж я со всех сторон управилась – все трое в их громовскую породу пошли: рыжие, конопатые да голубоглазые.

Она закончила торопливо и вдруг чуть сильнее дернула рукав Кошкина. Да поглядела куда-то поверх его плеча.

Поняв, что на балкон вышел кто-то еще, Кошкин тотчас обернулся – и обомлел…

Это была Татьяна Ивановна, о которой и шла речь. Но не одна. И привела она вовсе не именинницу Ольгу, а женщину, которую Кошкин меньше всего ждал здесь увидеть.

– Насилу отыскала вас, Степан Егорович! – тотчас весело заговорила Татьяна Ивановна, не дав шанса понять, слышала ли она что-то из разговора. – Вижу, заболтала вас совсем моя свояченица. Настасья, тебя Петруша по всему дому ищет уж, беги скорее.

– Вот еще, Таточка, ему надо, он пускай и бегает! – в тон ей весело ответила родственница.

А Кошкин слишком взбудоражен был появлением третьей дамы, чтобы увидеть за их милым щебетом иные оттенки.

– Ну-ну, не стану представлять, потому как вижу – знакомы уж, – все прочла по его глазам Татьяна Ивановна. – Что ж, не будем тогда с Настенькой вам докучать, моя дорогая. – Она тронула за плечо спутницу. – И все же до чего чудное у вас имя… я такое, пожалуй, только у государыни нашей императрицы и слышала.

А после не без настойчивости она взяла неугомонную Настасью под руку и увела с балкона.

Лишь тогда, боязливо оглянувшись, приведенная к Кошкину дама прошелестела без голоса:

– Здравствуйте, Степан Егорович… – и смотрела на него огромными янтарно-карими глазами, настолько полными обожания, что, право слово, ему сделалось неловко.

Была она бледнее полотна, но едва ли от удивления встречей – в отличие от Кошкина. Гораздо больше она казалась сей встречей обрадованной. И даже скрыть того особенно не пыталась.

– Здравствуйте, Александра Васильевна, – поклонился в ответ Кошкин, теперь уже окончательно пожалев, что явился на сей праздник.

Глава 5. Решения и их последствия

Все тотчас встало на свои места. Это не говорун-Сапожников разнес о нем сплетни по всему городу, и не вещие сны якобы вернувшейся с того света Татьяны Тарнавской стали причиной излишней ее осведомленности. Все куда проще. Невесть как с нею сдружилась Александра Васильевна Соболева и, очевидно, имя Кошкина не раз всплывало в разговоре между двумя дамами.

И даже знакомство Татьяны с Александрой не выглядело чем-то из ряда вон. Обе они были купеческими дочерями, почти ровесницами и, вполне могло быть так, что семьи их имели общие торговые дела.

А если припомнить, что Александра Васильевна еще в Петербурге имела к нему, Кошкину, вполне определенную склонность, из-за которой он даже рассорился с Воробьевым, прежним ее женихом… уж не преследует ли его эта особа? Но последнюю мысль Кошкин все-таки гнал. Александра Васильевна, внезапно став наследницей огромного состояния, конечно, осмелела сверх меры – осмелела куда больше, чем он ждал от нее. Но сам Кошкин полагал себя не столь ценным призом, чтобы вполне себе молодая, незамужняя и привлекательная банкирша помчалась за ним в куда-то под Тверь в надежде непонятно на что…

– Вот так встреча, Александра Васильевна. Никак не ожидал увидеть вас здесь. – Кошкин все-таки взял себя в руки и стал говорить обыкновенным светским тоном. – Бывают же совпадения.

Последнее он произнес вкрадчиво и внимательно глядя на ее лицо. И отметил, что Соболева тотчас смешалась. Несмотря на статус, девушкой она оставалась простой и бесхитростной, юлить не умела – а, скорее, и не хотела.

– Боюсь, это не совпадение… – пробормотала она, но тоже взяла себя в руки. Посмотрела прямо и объяснилась: – я знала, что вы здесь, Степан Егорович. Знала, что уехали из столицы навестить Его сиятельство графа Шувалова и разведала, где его поместье. Оказалось, что моя тетушка, Анна Николаевна Хомякова, вы виделись в Петербурге… оказалось, что она дружна была в юности с Громовыми, а что они здесь, совсем рядом со Златолесьем… словом, я уговорила тетушку написать Игнату Матвеевичу.

– Зачем? – без обиняков спросил Кошкин.

Соболева сделалась еще бледнее, но глаз не отводила:

– Я знаю, сколь много для вас значит граф Шувалов. Знала, как тяжело вам будет прощаться с ним… одному… Я хотела быть рядом, поддержать вас, когда понадоблюсь… – И надтреснутым голосом вдруг призналась: – я хотела увидеть вас, Степан Егорович…

Влага собралась в уголке ее глаза и, замерев не ресницах, сорвалась вниз по щеке.

Кошкин отступил на шаг, качая головой и не желая ничего этого ни слышать, ни видеть. Вопросом он надеялся заставить ее замолчать – а не отвечать всерьез.

– Так вы что же, преследуете меня? – спросил он и того жестче. – Как я должен это принять, по-вашему? Право, неужто вы и с сестрой моей сдружились нарочно?!

За первой слезинкой по ее щеке скатилась и вторая, и третья. Подрагивающими пальцами она прикрыла рот, будто собиралась разрыдаться. Но вместо этого вскинула на Кошкина уже виденный им твердый взгляд и громче чем следовало заявила:

– Да, но лишь сперва! Я надеялась больше о вас узнать у Вари – но потом привязалась к ней совершенно искренне!

– Не лгите, – поморщился Кошкин, – это Варя к вам привязалась! Пыталась судьбу вашу устроить, не подозревая о ваших мотивах. А вам с нею было скучно и стыдно за ее несносное поведение. Вы попросту ею пользовались!

– Это не так…

– Это так!

– Может быть… – плача, сдалась Соболева. И выкрикнула со всем отчаянием: – но это все лишь потому, что я люблю вас!

Кошкина взяла оторопь. Как на сие реагировать, он не имел понятия. Снова отошел, качая головой:

– Александра Васильевна, вы не в себе… я сделаю вид, будто этого не слышал.

Он даже сделал попытку открыть дверь балкона и уйти – не тут-то было. Бежать за ним Соболева не стала, но, совершенно не собираясь смущаться, вскинула голову и даже громче, чем прежде, заявила:

– Ну уж нет, я больше никому не позволю делать вид, что меня не слышат! Я люблю вас, Степан Егорович. И приехала сюда ради вас.

Она наскоро отерла лицо от слез тыльной стороной ладони, смотрела на него прямо и уверенно – и ждала ответа.

Кошкин прежде никогда бы не допустил, чтобы эта женщина плакала. Она и так довольно страдала в жизни. А он полагал ее чистым, искренним, совершенно беззащитным созданием. Столь уникальным в этом безумном, лишенным всякого стыда и совести мире – что ей-богу, ее, как редкий экземпляр предмета искусства следовало бы охранять. Он даже сочувствовал ей, когда она считалась невестой Воробьева, полагал, что она с ним намучается…

А потом это беззащитное создание в один день разорвало с Воробьевым помолвку, походя сообщив, что все было ошибкой. Что она любит другого.

Разбила бедняге сердце.

Ну а хуже всего, что Воробьев не сомневался, что соперник его Кошкин и есть. И, хотя Кошкин до последнего в сие не верил, обвинения отрицал да твердил и Воробьеву, и себе, что не давал поводов – друга своего он потерял.

С Воробьевым они не ссорились как будто… да, обменялись парой излишне эмоциональных реплик, но потом закончили тот пресловутый ужин. И не виделись с тех пор вот уже полтора месяца.

К слову, если бы Александра Васильевна не вбила меж ними клин, то и в эту поездку Кошкин наверняка отправился бы с Воробьевым, а не в одиночку.

И вот теперь Соболева вывалила на него это все…

* * *

Она больше не плакала. Вскинув голову, все еще ждала его ответа.

Кошкин, раз уж взялся за ручку балконной двери, закрыл ее поплотнее. По ту сторону, в танцевальной зале, оглушительно звучал оркестр, гости плясались, пили и веселились. Едва ли их диалогу кто-то был свидетелем, и все же.

– Что ж, я выслушал вас – услышьте и вы меня, – вернулся он к Соболевой. Говорить собирался, как и она, прямо и без обиняков. – Ответить на ваше чувство я не могу, и не смогу никогда. Вы были невестой моего друга, Александра Васильевна, и вы разбили ему сердце. Вы и сами должны понимать, что после того меж нами ничего быть не может – никогда и ни при каких обстоятельствах.

Кошкин осознавал, сколь жестоко это звучит. И ей-богу восхитился тем, как она это приняла.

Новый приступ слез, который наверняка подходил к горлу, она усилием воли сдержала. Вскинула голову. Торопливо и понятливо кивнула, обойдясь без слов. Отвела взгляд лишь теперь, и отвернулась сама – к потемневшему уже небу, к свежему ночному сквозняку.

Глядя не ее гордый, а оттого особенно красивый сейчас профиль – крупный с горбинкой нос, глаза, уже не плачущие, а задумчивые, глядящие в даль; глядя на завитки волос у точеной шеи и на руку в перчатке, еще подрагивающую, которой она прикрывала рот – Кошкин теперь, признаться, чувствовал себя распоследней сволочью…

Стоило все сказать иначе, быть может.

– Александра Васильевна, послушайте, – теперь желая сказанное смягчить, снова заговорил он. – Вы чрезвычайно хороши собою, и внутренние ваши качества… право, с первой минуты знакомства у меня к вам были самые теплые чувства. Но относиться к вам иначе, как к сестре, я не могу. Надеюсь, вы поймете меня и просите…

– К сестре?! – она отняла руку ото рта и вдруг рассмеялась. – Братьев у меня довольно, Степан Егорович, и все непутевые. Так что, прошу, не нужно! И я вполне вас поняла, уверяю.

Настала очередь Кошкина молча согласиться.

Да и говорить им более как будто не о чем.

Коротко поклонившись на прощание, он, наконец вернулся в бальную залу. Голова гудела, душа была вымотана, вина – реальная или надуманная – грызла и не давала покоя. Кошкин мечтал теперь уж скорее и нигде не задерживаясь покинуть дом Громовых. Да не тут-то было.

Татьяна Тарнавская то ли нарочно, то ли просто не вовремя настигла его у выхода из танцевальной залы, теперь уже вместе с сестрой Оленькой. Не поздравить именинницу было никак нельзя. Как нельзя было и отказать ей в танце. А после и Татьяне, хозяйке вечера, и еще трем подряд развеселым сударыням, купеческим женам и дочерям…

Уйти не получилось. Не получилось и избежать присутствия на праздничном ужине: Татьяна Ивановна, будто почетного гостя, усадила его рядом с собою за столом, и представляла всем и каждому, до того преувеличивая его достоинства, что в какой-то момент он и от Тарнавского, ее супруга, поймал на себе недружелюбный взгляд.

Вот только ревности Тарнавского ему не хватало…

Но Татьяна Ивановна вцепилась в него накрепко. Наверное, полагала себя прекрасной свахой и думала, что разговор меж ним и Соболевой на балконе прошел прекрасно. Тем более, что по лицу самой Александры Васильевны и впрямь было невозможно понять, что ее чувства только что отвергли. Держать себя она умела превосходно, что и говорить.

Кошкин пару раз нарочно высматривал ее среди гостей – и всякий раз видел, как она легко и невесомо улыбается и со вниманием слушает собеседника. Или кружится как ни в чем не бывало в танце, обращая на себя многочисленные взгляды. Ее манеры, прическа, наряд были лучше, чем у любой дамы или девицы на местечковом балу в Зубцове – еще бы на нее не смотрели… Кошкин даже отметил, как младший Громов, Алексей, наблюдает за ней, танцующей, прямо-таки с интересом. Двигалась Александра Васильевна как будто чуть скованно, слишком скромно, но мягко и музыкально – а для мужских глаз и вовсе услада. По возвращению из Италии Соболева дивно похорошела, Кошкин ей не солгал.

* * *

После ужина Татьяна Тарнавская пригласила всех в залу, где подавали чай и сладости. Сама села к окну, на диван, чуть поодаль от гостей. Теперь уж Кошкина как будто никто не удерживал, но он успел поостыть и увлечься разговором с Сапожниковым. А еще исподволь наблюдал, как к Татьяне по очереди подсаживаются гости – как спрашивают у нее что-то с надеждою в глазах, и как она им отвечает. Отвечает размеренно, обстоятельно, по-доброму. Ни гадальных карт, ни хрустальных шаров: Татьяна лишь внимательно смотрела в глаза своим собеседникам, разговаривала, улыбалась или печалилась и пожимала их руки. А отходили от нее кто в глубоких думах, кто в слезах, а кто счастливо улыбаясь. С нею будто советовались, а не гадали.

– Только сегодня недолго на вопросы отвечай, Таточка! – капризно заявила Ольга Громова, когда от ее сестры отошла очередная купеческая жена. – Ты сеанс обещала – а времени уж за полночь!

Кошкин понял, что основная часть «представления» еще впереди и, как ни был он скептически настроен, любопытство брало верх.

– Что ж, я действительно обещала, Оленька. Сегодня твой вечер – все будет, как ты захочешь, – отозвалась Тарнавская. Она поднялась на ноги и торжественно произнесла: – дорогие гости, мне надобно десяток желающих, ни больше, ни меньше. Для ровного счета пятеро мужчин и пятеро женщин, включая меня.

– Я! – Тотчас подскочила к ней Оленька.

– И я! – Незамедлительно поднялся с места Сапожников – и Ольга лучезарно ему улыбнулась.

Ее сестра одобрительно кивнула.

Позволила участвовать в сеансе она далеко не каждому желающему. Чьи-то кандидатуры отвергала – решительно, но не обидно. А кого-то наоборот уговаривала. Подобные сеансы нередко устраивали в столице – Кошкин знал о них, но лишь с чьих-то слов. Участвовать самому не приходилось. Потому, когда Татьяна вопросительно на него посмотрела, он пожал плечами и согласился. Когда поучаствовать вызвалась Настасья Громова, Татьяна с некоторой заминкой, явно раздумывая, все же позволила ей присоединиться. А вот мужу ее, Петру Игнатьевичу, отказала наотрез. Отказала и собственному супругу, пошутив:

– Нет уж, милый Анатоль. А ежели дух о каких-то секретах моих порасскажет? Вам о том знать не следует!

Анатоль вежливо, но натянуто посмеялся и отступил.

Зато она сама пригласила чету Виноградовых – директора Московской гимназии вместе с женою. Супруга согласилась сразу и очень охотно, а вот директора, Филиппа Николаевича, пришлось поуговаривать.

Присоединиться к сеансу Александру Васильевну Татьяна уговаривала трижды. Та совершенно точно этого не хотела – но под напором сдалась. Глядя на нее, Кошкин подумал, что однажды говорить твердое «нет» она научится – но, вероятно, не сегодня. Тайком Соболева поглядела на Кошкина, и теперь уж он пожалел, что столь легкомысленно вызвался сам.

– Ну же, господа мужчины, не робейте! Кто?! – снова обвела Татьяна взглядом своих гостей.

Пятеро женщин нашлись сразу, а вот мужчины соглашались не слишком охотно, и не хватало еще двоих.

– Позволь мне присоединиться, Татьяна, – кашлянул младший Громов.

– Алексей?! – удивилась Тарнавская. – С удовольствием! А батюшка твой не желает?

– Вот уж нет! – зычно рассмеялся Игнат Матвеевич. – Довольно с меня фокусов!

– Я не исполняю фокусов, дядюшка, – веско заметила Татьяна. – Я обращаюсь к мертвым со всем уважением. И того же прошу от моих гостей: уважения к тем, кто дает ответы на ваши вопросы. И ясного понимания, на что идут души мертвых, дабы удовлетворить ваше любопытство. Духи, говоря со мной, нарушают все законы, божьи и людские. А за нарушение законов их ждет расплата. Всегда и всех ждет расплата за их осознанные решения.

Закончила она в гробовой тишине, наверное, этого эффекта и добиваясь… Обвела долгим взглядом всех собравшихся – а после улыбнулась, мило и как прежде.

Настаивать на участии дядюшки Татьяна не стала. Пятым уговорила присоединиться одного из гостей по фамилии Агафонов.

А после пригласила тех, кто был отобран, в уединенную комнатку на втором этаже, уже затемненную: лишь четыре старинных бронзовых канделябра по углам немного разбавляли мрак. Глухие черные портьеры прикрывали два высоких окна не полностью, но снаружи окна были плотно запечатаны ставнями, через которые лишь слегка просачивался свет газовых уличных фонарей.

По центру комнаты стоял очень небольшой круглый стол, покрытый такой же черной, как и портьеры, скатертью в пол. Десять стульев вокруг него ютились тесно, практически впритык.

Лакеи за спинами вошедших плотно закрыли двери, не позволяя в комнату проникнуть теперь не только свету, но и не единому лишнему звуку.

Глава 6. Сеанс

Начали рассаживаться – да не абы как, а по указке хозяйки вечера. Кошкина Татьяна снова усадила рядом, по левую руку от себя. Случайно ли, но слева от него оказалась не кто-то, а Соболева – оба они смущенно переглянулись, но возражать не стали. Да и причин не было как будто. Левее Соболевой Татьяна указала сесть кузену Громову, далее устроила супругу директора гимназии, Агафонова и младшую сестру. Справа от Татьяны разместился Сапожников, далее Настасья Кирилловна и Виноградов.

– Кого же мы будем вызывать, дорогая Татьяна Ивановна? Пушкина, должно быть? – довольно легкомысленно спросил Агафонов.

Он сидел практически напротив Кошкина – высокий, широкоплечий господин сорока с небольшим лет, излишне насмешливый и полный скепсиса, как показалось. Они не успели познакомиться хоть сколько-нибудь, и Кошкин даже не знал, купец ли он или просто друг семьи. Но, кажется, в Зубцов приехал исключительно на праздник, вместе с супругой и взрослым сыном.

После реплики его вокруг стола прошел легкий гомон из поскрипываний стульев, замечаний и усмешек – улыбнулась, ничего не сказав, и Татьяна. А потом в и без того затемненной комнате вдруг начал меркнуть свет…

Большинство свечей в канделябрах по углам погасли сами собою, и в считанные секунды комната погрузилась почти что в полный мрак. Кошкин теперь видел лишь очертания фигур некоторых из гостей: пышные буфы платья именинницы Ольги, широкие плечи Агафонова. Слева от себя он отметил блеск больших глаз Александры Васильевны – украдкой, нет-нет, да она смотрела на него. А сбоку от нее ловили мерцание свечей очки Алексея Громова. От сидящей справа Татьяны при каждом ее движении доносился тонкий аромат изысканных французских духов.

– Мне нужно, чтобы вы сняли перчатки, господа и милые подруги, и взяли за руки тех, кто сидит подле, – в полной темноте произнесла она.

Кошкин подчинился. Ладонь Татьяны, узкая, прохладная, крепкая, легла в его руку сама, а пальцы Соболевой, огненно-горячие, чуть вспотевшие от волнения и духоты в комнате, ему пришлось искать наощупь. Он коснулся их едва-едва, боясь и того больше смутить девушку.

И вновь Кошкин подумал, что напрасно ввязался в этот балаган. Смех, да и только. По его мнению, гадать было не зазорно лишь незамужним девицам, да и то во время нарочно отведенных для того Святок. Ему, полицейскому чину совсем уж не юных лет, участвовать в подобном просто глупо. Он даже не знал, что спросить у духа, коли дойдет очередь. Когда нового повышения ждать? Бред… Решил, что позже расскажет все Шувалову, хоть повеселит старика.

– Что ж, господа, благодарю вас, что выполнили мою просьбу, – снова раздался мягкий голос Татьяны. – Отвечая на ваш вопрос, господин Агафонов, я скажу, что всегда во время сеансов я призываю в наш мир один и тот же дух. С ним у меня особенная связь, нерушимая. Это дух той несчастной девушки, утонувшей в реке пятнадцать лет назад. Дух той, кого некоторое время считали мною.

В этот момент Кошкин дернулся: что-то холодное, скользкое, мокрое вдруг прикоснулось к его щеке. Неживое, еле ощутимое, пропитанное запахом болотной тины. Коснулось мимолетно… но нет, не почудилось. «Нечто» исчезло, а на щеке остался влажный след, еще более заметный оттого, что, откуда ни возьмись, в лицо ему подул сырой сквозняк…

Ахнула рядом Саша – должно быть «нечто» коснулось и ее. Кошкин сжал пальцы девушки чуть сильнее, доверительнее и сквозь тьму вглядывался в ее лицо, надеясь рассмотреть хоть что-то. И он действительно видел, не веря собственным глазам, как по белеющей щеке проплыла едва-заметная тень.

Показалось или нет?..

Сквозняк же ему совершенно точно не мерещился. Сквозняк шевелил его волосы, ворот сорочки, касался лица и одежды – Кошкин лишь не мог понять, откуда он здесь взялся. И, вероятно, происходило это все сейчас не с ним одним.

– Я чувствую присутствие духа… – чуть слышно произнесла Татьяна.

– Я тоже… – в тон ей ответил женский голос. Не сразу Кошкин сообразил, что это Ольга.

– И я что-то чувствую, определенно! – заметил и доктор Сапожников. – Пахнет рекой!

– Да, рекой… – согласилась Татьяна. – Ты здесь, дух? Я прошу тебя показаться, коли ты здесь…

Договорить она не успела – голос утонул в грохоте настежь распахнувшихся ставень. На миг оглушил звон треснувшего стекла, в комнату ворвался холодный ветер и голубоватый свет с улицы. Свет не фонарей – то была молния. Кошкин не понимал, когда успел начаться ливень, столь сильный, но он бил в уцелевшие стекла и оставлял мокрые разводы на них.

Ледяной сквозняк пронесся по комнате, вздымая тяжелые портьеры, едва не сорвал скатерть и затушил оставшиеся свечи. Один канделябр и вовсе упал, покатившись по полу. Голубые отсветы молний, тем не менее, позволяли видеть лица гадающих, разом побледневшие…

Александра Васильевна не выдержала. Отняла свою руку у Кошкина и несколько раз перекрестилась. Губы ее шептали слова молитвы.

– Вас никто не тронет, Александра Васильевна, обещаю, – отчетливо сказал Кошкин перепуганной девушке и вновь протянул руку.

Она робко кивнула и послушно вложила в нее ладонь.

…а после все кончилось, столь же внезапно, как и началось. Дождь стих, и ветер угомонился. Ходившие ходуном створки ставень замерли, вновь прикрывая окна, хоть и не так плотно, как прежде.

– Я слышу тебя, дух, – произнесла Татьяна, когда все успокоилось. Волнения в ее голосе не было. – Я слышу тебя и благодарю, за то, что ты откликнулся на мой зов. Но прошу тебя о милосердии к нам, прошу не будоражить более… Если ты можешь ответить на наши вопросы, то отвечай стуком. Ты поможешь нам?

В последнем вопросе ей-богу слышалась мольба. Тьма в комнате теперь не была столь густой и чуть рассеивалась светом фонарей с улицы. Или зрение Кошкина стало понемногу привыкать… Но он видел, как Татьяна плотно сомкнула веки, запрокинула голову, подставляя лицо под струи сквозняка – и ждала.

Верила ли она сама в то, что с нею станет говорить дух умершего? Кошкин не знал… Дамы – а порой и господа – бывают столь чувствительными, восприимчивыми и экзальтированными, что верят в вещи совершенно невозможные. Искренне верят, исступленно. Кошкин не брался их судить и, тем более, не брался разуверять. Людям нужно во что-то верить – во что-то мудрое и всемогущее. Часто людям и не важно, доброе оно или злое. Лишь бы давало простые ответы.

Кошкин и сам бы хотел верить. Порой, ему и казалось, что верит. Или, по крайней мере, закрадывались сомнения… как сейчас, когда глухую тишину в комнате нарушил отчетливый хоть и негромкий стук. Один раз.

Кошкин жадно огляделся, в надежде понять, откуда исходит звук, но так и не сообразил. Стук как будто раздавался из середины стола. Был он чуть слышным, но до того осязаемым, что буквально чувствовался кожей: по дереву до сих пор шел легкий гул. Меж тем как ладони каждого были хорошо видны: покоились на столешнице, переплетенные с руками соседей. Кошкин уж совершенно точно сжимал в своей руке руку Татьяны. Вторую ее ладонь держал Сапожников – на черной скатерти белели их кисти. При этом единственная ножка круглого стола была по центру и вроде бы располагалась слишком далеко, чтобы Татьяна или кто-то другой дотянулся до нее носком ботинка ради этого стука.

– Благодарю тебя, дух! – произнесла Татьяна. – Ответь, ты не станешь более пугать моих гостей нынче? Стукни единожды, если «да», не станешь. Или же дважды, если «нет».

Комната погрузилась в тишину, к которой неистово прислушивался каждый. А потом вновь раздался тот же стук изнутри стола… Один раз. А потом второй.

Среди гостей прошелся взволнованный гомон.

– Что ж… дух не вполне расположен к нам сегодня, – чуть рассеянно произнесла Татьяна. – Увы, но может случиться, что угодно. Будьте готовы! Норов свой нынче дух уже показал. Однако, полагаю, мы можем задать вопросы. Оленька, ты первая, душа моя.

– Спасибо, Таточка! – отозвалась именинница и благоговейно вопросила, тоже запрокинув лицо к потолку: – о дух, взываю к тебе! Ответь мне, молю, когда я выйду замуж?

– Оленька, милая, – вмешалась Татьяна, – ты должна спрашивать так, чтобы дух мог ответить «да» или «нет» – с помощью стука. Пространного ответа он даже тебе не сможет дать, увы.

– Я поняла тебя, Таточка, прости, я все время забываю… – Ольга кашлянула и вновь запрокинула голову. По лицу ее было видно, как она сосредоточена. Младшая Громова в происходящее верила всем сердцем, несомненно. – О дух, скажи, выйду ли я замуж когда-нибудь?

Ольга замерла, прислушиваясь к тишине – и радостно ахнула, когда раздался стук. Один. Второго не последовало, что означало определенное «да».

– А когда, о милый мой дух? В этом году? – тотчас вопросила Ольга.

Снова раздался стук. Один. А следом второй. Ольга потускнела. Дрогнувшим голосом, с примесью ужаса спросила:

– А в следующем выйду ли?..

Снова один стук. И снова второй. «Нет».

Ольга в голос простонала, на ней теперь лица не было. Признаться, и Кошкин поежился. Невесте, чья свадьба намечена этой осенью, узнать, что она еще два года не станет ничьей женой – растеряться было отчего…

И жениху ее, должно быть, не лучше.

– Вы только не волнуйтесь, Оленька, это ничего еще не значит… – услышал Кошкин нервный голос Сапожникова.

Но его тотчас оборвала Татьяна, не дав договорить:

– Нынче не ваша очередь, Серж. Не встревайте. А впрочем, Ольга, ты уже задала три вопроса, и этого довольно. Оленька именинница, лишь поэтому я ей позволила. Остальных прошу задавать по одному вопросу, не более. И спрашивайте о самом важном. Кто желает?

– Я! – снова заговорил Сапожников.

– Прошу вас, – согласилась Татьяна.

– Милосердный дух, – начал он серьезно и уверенно, – ответь, будет ли Ольга Ивановна счастлива в браке?

Тишина в этот раз длилась чуть дольше, чем прежде. Но стук все-таки раздался. Один.

В полутьме Кошкин разглядел, как пусть и робко, и несмело, но Ольга улыбнулась – благодарно и искренне, и адресовала эту улыбку Сапожникову. Тот тоже как будто был счастлив. Не похоже, что доктора слишком тревожило предсказанное духом – скорее, он волновался, чтобы его невеста была спокойна.

– Я рада за тебя, Оленька, ей-богу, – в тишине сказала ее сестра, – и верю, что у тебя все сложится, как нужно. Что ж, кто еще желает задать вопрос? Александра?

Саша вздрогнула. Вольно или нет чуть крепче сжала руку Кошкина, и произнесла размеренно и четко:

– Благодарю, Татьяна. Но у меня нет вопросов к мертвым, только к живым.

– Воля ваша, милая Александра, – не стала настаивать хозяйка вечера. – Кто же тогда?

– Можно я? – несмело обратилась супруга директора гимназии. – У меня чрезвычайно важный вопрос, чрезвычайно важный…

Звали ее Наталья Яковлевна, это была худая и высокая, строго одетая дама чуть за тридцать на вид. Темные жидкие волосы она стягивала в куцый учительский пучок на макушке, а на носу ее держались очки в костяной оправе и все время норовили соскользнуть. А так как за руки ее держали соседи по столу, вернуть очки на место было делом нелегким… Признаться, вид она имела немного комичный.

Впечатление и того больше усилилась, когда она долго и путано стала излагать суть «чрезвычайно важного» вопроса. Из предыстории следовало, что ее бедная маменька умерла в прошлом году, и с тех пор никто не мог найти сервиз из серебряных ложечек на тридцать шесть персон – большая ценность и фамильное достояние. Наталья Яковлевна интересовалась, не подскажет ли любезный дух, где искать пропавший сервиз.

– Прошу простить, но на сей вопрос невозможно сказать «да» или «нет», – вместо духа ответила Татьяна.

В полутьме Кошкин отметил, что вид у нее теперь довольно усталый.

– Но это чрезвычайно для меня важно… – взмолилась директорша, – право, не могу же я перечислять все комнаты да закутки матушкиного дома? Быть может, дух будет столь любезен ответить по буквам? Я слышала, так делают!

– Возможно… Если дух не откажется. Нынче он непредсказуем – сами видели. И мне потребуется помощник, – недолго поразмыслив, Татьяна обратилась к супругу директорши, – Филипп Николаевич, полагаю, вы, как преподаватель, из всех нас наиболее грамотны в вопросах словесности. Вы сумеете отсчитать буквы алфавита по количеству стуков?

– Ох, прошу меня простить, – извинился тот, – но я всю жизнь преподавал естественные науки. А в словесных, увы, не силен, и даже пишу порою с ошибками… Я не лучший выбор, уверяю.

– Как угодно… Степан Егорович? На вас вся надежда!

Кошкин растерялся.

– Признаться, и я в словесности не силен… но я мог бы называть буквы согласно азбуке Морзе…

Кошкин сказал это – и тотчас пожалел: едва ли Татьяна знала азбуку Морзе. А значит и передать послание не сможет… если, разумеется, это она издавала стуки по столу каким-то образом. Разрушать ореол загадочности и выводить эту женщину на чистую воду Кошкин совершенно точно не собирался. Зачем? Несмотря на ее явный промах в «сватовстве», Татьяна была ему, скорее, приятна.

Хозяйка вечера и правда как будто растерялась в ответ на это предложение. Но вновь закрыла глаза, запрокинула голову и спросила:

– Дух, ты сумеешь ответить, как того просит Степан Егорович?

Раздался один громкий и уверенный стук. «Да».

– И ты сумеешь разрешить печаль Натальи Яковлевны? – серьезно уточнила Татьяна.

И снова ответом было отчетливое «да».

Глава 7. Послание

Раз уж позволил себя втянуть, пришлось доигрывать по всем правилам… Директорша с мольбою в голосе, сбиваясь и запинаясь, повторила вопрос о ложечках:

– Скажи, о мудрый дух, где мне искать матушкин сервиз?..

Над столом, покрытым скатертью, повисла тишина. А потом кто-то начал четко и размеренно отбивать «морзянку».

Кошкин сосредоточился и принялся называть вслух буквы, согласно стукам. Он с трудом верил, что участвует в подобном… но послушно отсчитывал вполне четкие, без ошибок, знаки кода. Кто бы там ни был «на том конце провода», азбукой Морзе он очень неплохо владел. Что странно, поскольку это был пусть и не секретный шифр, но знало его да использовало сравнительно небольшое количество специалистов. «Морзянка» была языком телеграфистов – без нее телеграммы попросту не передать; так же ее обязательно знали моряки, иногда военные и некоторые представители его ведомства, хотя в полиции азбуку Морзе использовали не столь широко. Но могли ею владеть и некоторые простые обыватели – чем только люди не занимаются от скуки.

Когда закончил, Кошкин не без интереса взглянул на Татьяну. Та была самую чуточку удивлена, но тиха и спокойна. Взгляд Кошкина она поймала и улыбнулась в ответ. Улыбнулась с благодарностью, как ему показалось.

Дух, меж тем, назвал Кошкину семь букв русского алфавита, которые складывались в немудреное слово.

«П», «О», «Д», «Р», «У», «Г», «А».

– Подруга… – рассеянно повторила за Кошкиным Наталья Яковлевна. – Ничего не понимаю… какая подруга, что это значит?

Кошкин в ответ пожал плечами. Он и так сделал довольно: не хватало еще начать отбирать хлеб у Татьяны и приниматься за гадания самому.

– Да чего уж тут непонятного?! – хмыкнул Агафонов. – Подруженька, видать, у вашей матушки была. Она-то ложечки и того-с… сперла!

Наталья Яковлевна пораженно ахнула.

Кошкин снова взглянул на Татьяну, но она тоже пожала плечами и промолчала, не став как-то иначе толковать названное слово. Кажется, директорша успела ее утомить.

– Что ж, дух ответил на ваш вопрос, моя дорогая, – сказала она все-таки. – Теперь вам одной решать, что с тем ответом делать… Кто еще желает обратиться к духу?

Следующим стал супруг Натальи Яковлевны – господин Виноградов, директор московской гимназии. Не в пример своей половине, он как будто не знал, что спросить, а скорее, будучи человеком науки, и не верил в общение с духами. Но все-таки, чуть смущаясь, задал вопрос:

– Вы, должно быть, слышали, господа, о величайшем открытии и успешно проведенном эксперименте Александра Степановича Попова в Петербурге?

Большинство присутствующих оживились и подтвердили. Газеты – далеко не только научные – действительно еще с весны без умолку писали о приборе Попова, способном принимать и регистрировать электромагнитные волны. Даже Кошкин, как ни был он далек от физики, читал о сем открытии и был безмерно им впечатлен, представляя, какие это открывает горизонты.

– Эксперимент Попова уже внес неоценимый вклад в развитие радиосвязи, – воодушевленно продолжил Виноградов, – по последним данным сигнал теперь удается передать с из одного здания университета в другое… И это, уверен, лишь начало. Ничуть не сомневаюсь, что когда-то выйдет установить радиосвязь между Петербургом и Москвою… и даже через Атлантику – повторюсь, уверен в этом! А быть может и… – он поднял лицо к потолку, – между Землею и другими астрономическими объектами. Меня интересует лишь… если дух будет столь любезен ответить… случится ли это при моей жизни или после?

– Вы хотите сказать, что радиосигнал можно будет отправить на Луну? – недоверчиво переспросила Александра Васильевна. В полутьме Кошкин видел, как удивленно распахнуты ее глаза.

– И даже дальше, милая барышня, – через стол поклонился ей Виноградов. – Это лишь вопрос мощностей прибора Попова. И вопрос времени, разумеется. Так удастся ли мне застать это событие?.. О, мудрый дух… – Виноградов изо всех сил попытался скрыть улыбку.

Ответ заставил себя подождать – но все-таки раздался один негромкий стук из центра стола. «Да».

– О, благодарю вас, дорогая Татьяна Ивановна! – искренне обрадовался тому Виноградов. – Я и сам подозревал, что сообщение наше с Луной состоится уже скоро!

– Или же вы, Филипп Николаич, станете жить очень-очень долго! – хмыкнул негромко Агафонов.

– Что тоже недурно! – откликнулся директор гимназии2.

После Виноградова задавал свой вопрос Алексей Громов и, то ли боясь показаться банальным, то ли из иных каких-то соображений, но спросил он такое, из-за чего всем сейчас же сделалось неловко:

– Любезный дух, ответь, примут ли в нашем государстве Конституцию до конца сего столетия?

Гадающие притихли, покосились на Кошкина. Агафонов же и тут не смог умолчать:

– Побойтесь Бога, Алексей Игнатьич, вы под монастырь нас всех хотите подвести? Здесь представитель власти, как-никак…

– Все происходящее останется в этой комнате, о том не волнуйтесь, господа, – отозвался Кошкин. Но на младшего Громова взглянул с неудовольствием.

Как бы там ни было, дух ответил ему двумя ударами по столу – что означало четкое «нет».

* * *

После Громова, порядком пристыженного, вопрос задавала Настасья Кирилловна. И уж лучше б она тоже спрашивала про Конституцию…

– Скажи нам, дух, Его сиятельство граф Шувалов… выздоровеет ли он?

Ответом было два равнодушных стука из центра стола.

Иного Кошкин и не ждал. И даже благодарен был Татьяне, что не стала обнадеживать. Однако настроение его, и так безрадостное, окончательно скатилось в пропасть. Он даже решил, что, подобно Соболевой, не станет задавать духу вопросов. Лишь бы это все скорее закончилось.

Но следующим был не он, а неугомонный Агафонов. На сидящую подле Кошкина Татьяну он взглянул с хитринкою, прищурился, как довольный кот, и спросил:

– Коли дух все еще здесь, любезная Татьяна Ивановна, пускай-ка он добавит света, а то не видно ни черта.

Спросил грубо с явною насмешкой.

– Дух не исполняет фокусов, я уже говорила, – терпеливо ответила на то хозяйка вечера.

– Жаль! – похмыкал Агафонов. – А я, знаете ли, слыхал, что на иных сеансах духи еще и не то исполняют. И отвечают через медиума на разные голоса, и столы приподнимают да в воздухе крутят-вертят по-разному. А бывает…

Договорить он не смог. Кошкин в полутьме ясно разглядел, как Агафонов вдруг дернулся и сложился пополам. Будто его под дых ударили. Сильно ударили: вместе со стулом он отлетел к стене и опрокинулся навзничь.

Дико взвизгнула рядом с ним Ольга. Ахнула Соболева. Алексей Громов сорвался с места и бросился помогать тому подняться:

– Вы целы?! – нервно спросил он. Алексей крепился, но и его лицо было невероятно бледно сейчас. – Что стряслось?

– Да цел вроде, цел… – бормотал, меж тем, растерянный Агафонов, с трудом поднимаясь. Был он уже не так весел.

Громов же, убедившись, что Агафонов вполне здоров, не утерпел и одернул край длинной скатерти. И ничего, должно быть, там не увидел, поскольку лицо его стало еще более озадаченным.

– Будто лягнул кто в грудину… чертовщина какая-то… – продолжал бормотать Агафонов, поднимая стул, растерянно садясь на прежнее место.

– А вы оставьте шуточки ваши!.. – едва не навзрыд попеняла ему Ольга Громова. – Неужто не видите – это все взаправду!

– Что ж, дух сумел доказать вам свое присутствие, господин Агафонов? Или желаете его проверить еще раз?.. – невозмутимо спросила Татьяна.

Средь присутствующих одна она сумела сохранить хладнокровие. Хотя в унисон с ее словами вдруг случилось еще кое-что, заставившее и Татьяну пораженно стихнуть. Новый порыв ветра ударил в разбитое окно и окончательно захлопнул все ставни. Комната погрузилась в глухую и беспросветную тьму…

Но ледяной сквозняк не ушел. Метался, как живой, вокруг Кошкина, ерошил волосы, холодил кожу, забирался за ворот сорочки. Словно желал разогнать тьму и добавить в нее красок. Покуда… Кошкин вдруг и правда не начал видеть в сей тьме – бледное лицо женщины.

Совсем рядом, будто она стояла напротив.

Сперва она была видна слабо, едва заметно… а потом все яснее. Он и моргнул несколько раз и мотнул головую, дабы прогнать наваждение. Но лицо делалось лишь отчетливей. Теперь уж в нем можно было и черты разглядеть – столь знакомые, родные черты, что Кошкин смотрел на то – и не верил себе, что видит. Узнавал он и глаза женщины – зеленые, водянистые, русалочьи…

Кошкин не выдержал. Отнял руку у Саши и взмахнул ею перед призрачным лицом, желая или отогнать прочь, или коснуться. Не вышло. Почувствовал лишь холод и влагу на пальцах. Но лицо стало отдаляться. Пошло словно рябью на воде – покуда не начало растворяться во тьме.

– Вы видите… видите это? – в ужасе прошептала Соболева. – Кто она?

– Я не знаю… – тоже чуть слышно ответил ей Громов. – Но я определенно вижу лицо женщины.

А Кошкин лишь тяжело сглотнул, так и не сумев ничего сказать. Изо всех сил он пытался найти разумное объяснение увиденному. Но найти не мог.

– Кто ты? – против воли спросил он сам – покуда «рябь на воде» еще не исчезла окончательно. – Как твое имя?

У духа ли он это спросил, или еще у кого – но в ответ тотчас начали раздаваться размеренные стуки по столу. Кто-то отвечал Кошкину.

– Александра! Помогите нам! – первой очнулась Татьяна. – Отсчитывайте удары!

– Но я не знаю азбуки Морзе…

– Это не азбука Морзе. Кажется, это просто алфавит.

Сам Кошкин был слишком взбудоражен, чтобы сосредоточиться на количестве стуков. Он долго еще пытался разглядеть призрачное лицо во тьме, а после сообразить – как он мог его видеть?..

Но когда лицо исчезло окончательно, а сам он очнулся от одури – принялся отсчитывать тоже. И тотчас согласился с Татьяной, что это точно не шифр Морзе. Он принялся отсчитывать номера букв согласно их порядку в алфавите… и понял, что это за имя, еще до того, как его назвала Соболева.

– Устинья, кажется… – прошептала Саша. – Я пропустила первую букву, простите…

– Фотиния. Первой буквой была «Ф», – услышал Кошкин голос Настасьи Кирилловны. – Есть такое имя – очень редкое, церковное.

Кошкин молчал.

– Подумать только… – снова обронила Татьяна, – сколько раз я обращалась к духу – и ни разу не спросила, какое имя эта несчастная девушка носила при жизни. Выходит, Фотиния… Благодарю вас, Степан Егорович, что задали вопрос.

В глухой темноте Татьяна тепло пожала его руку.

Кошкин молчал.

Ту, на кого было похоже призрачное лицо, видимое им нынче в темноте, все звали Светланой. Светланой нарек ее когда-то собственный отец, литератор и большой выдумщик, судя по всему, что слышал о нем Кошкин. И Светланой же – Светланой Дмитриевной Раскатовой – она представлялась всем новым знакомым. А так как храм эта женщина не посещала уже много лет (полагая, что имеет на то причины), ровно, как и не отмечала собственные именины – очень и очень немногие из живых ныне людей знали, что крестили ее при рождении под именем Фотиния.

Кошкин знал. Но лишь потому, что любил когда-то эту женщину больше, чем все живое на Земле. Жил ради нее, дышал ради нее. Ради нее был отправлен в ссылку Шуваловым, и ради нее же сумел выжить и вернуться в столицу. Совершал поступки ради нее – те, которыми гордится, и те, которыми гордиться не может отнюдь…

Чудное имя Светлана. И еще более чудное – Фотиния.

Когда Кошкин услышал от Татьяны, будто на вечере она представит его женщине с неким чудным именем… Кошкин не признавался себе, но в самой глубине души полагал и, быть может, даже надеялся, что этой женщиной каким-то невероятным чудом окажется Светлана.

Только чудес не бывает, как известно.

В любом случае, услышать ее имя вот так, он не рассчитывал точно…

И теперь силился понять: чудо ли это? Невероятное совпадение? Или снова чей-то недобрый умысел, коварная хитрость?

Невольно Кошкин покосился влево, где сидела Саша. В глухой тьме он не увидел даже очертаний ее силуэта, но всерьез размышлял, уж не подстроено ли и это ею? Но мысль все-таки отогнал. Крестильное имя Светланы и впрямь знало ничтожно малое количество людей. Сестра Кошкина, Варя, не знала этого имени совершенно точно – а значит, и проболтаться о нем Соболевой не могла.

Да и выдумать причины, зачем Соболевой понадобился сей спектакль, он, как ни силился, не мог.

…и тем не менее женщина, похожая на Светлану, назвалась ее крестильным именем.

Женщина, которая утонула в реке пятнадцать лет назад.

* * *

– Фотиния… – в темноте Кошкин снова услышал голос Татьяны. Подумал, что осталась лишь она – единственная, кто не задавал духу вопросов. И она продолжала говорить тихо и доверительно: – я намеревалась спросить у тебя иное, Фотиния… но теперь уж не могу думать о прежнем. Скажи, предано ли ныне твое тело земле?

Ответом ей был один глухой стук из центра стола.

Как-никак прошло пятнадцать лет, разумеется, ту девушку давно похоронили.

– А спокойна ли твоя душа?

Вопрос был простым, казалось бы. Но ответ заставил себя ждать. И раздалось на сей раз два размеренных стука. «Нет».

Кошкин мало знал о том происшествии – знал лишь со слов Настасьи Кирилловны. А она не упомянула, была ли смерть девушки простым несчастьем, или же та бросилась в реку сама. Или вовсе… имело место быть убийство. В силу специфики своей службы Кошкин подумал и об этом.

И, словно подслушав его мысли, Татьяна спросила снова:

– Могу ли я задать еще один вопрос, Фотиния? Последний?

Дух ответил одним-единственным стуком. Кошкин чувствовал, как подрагивают от напряжения пальцы Татьяны в его руке.

– Кто повинен в твоей смерти, Фотиния?

Ответом была затянувшаяся тишина. Кошкин уж подумал, что ничего более и не последует… но из середины стола все же начали раздаваться глухие, но отчетливые постукивания. Не один и не два. И не азбука Морзе. Это снова были буквы алфавита – только на сей раз их оказалось слишком много. Дух – или кто-то иной – отвечал не одиночным словом. И не называл имен. Он ответил длинной и вполне конкретной фразой.

Удары по столешнице считали в этот раз, должно быть, все присутствующие. Считал и Кошкин. Но первой фразу озвучила Саша Соболева.

– «Тот, кто сидит за этим столом», – прошептала она в темноте.

* * *

Кошкин покинул особняк Громовых вскорости и совершенно растерянным. Прочие гости, не участвующие в сеансе, почти что все разъехались. Гадающие – кто-то остались, обсудить услышанное, увиденное и пропустить по последней рюмке… кто-то поспешил уехать. Когда и куда исчезла Соболева, Кошкин и не заметил. Татьяна Ивановна, скомканно со всеми попрощалась и, сказавшись уставшей, оставила гостей на попечении супруга.

Ушел и Кошкин. Не стал дождаться Сапожникова, хоть тот и просил.

Уходил он, словно пьяный, словно в забытье. Даже мелькнула мысль, уж не подмешали ли чего в питье?.. Перед глазами все еще стояло бледное лицо зеленоглазой женщины. И со временем – благодаря фантазии Кошкина, должно быть – то лицо еще больше принимало черты Светланы.

На подъездной дорожке его окликнули – лакей Громовых:

– Господин Кошкин! Ваше благородие… вам передать просили! – Рослый темноволосый парень в огненно-красной ливрее догнал и, запыхавшись, с поклоном подал ему, совершенно рассеянному, незапечатанный конверт.

Без имени. Внутри обрывок плотной белой бумаги с неаккуратной надписью, сделанной графитовым карандашом:

«Оставь ее в покое! Пожалеешь!»

– Чертовщина какая-то… – пробормотал Кошкин и поднял голову, дабы окликнуть парня да спросить, кто передал.

Только того и след простыл. Кошкин даже не сообразил, вернулся ли тот в дом, или скрылся еще где? Лишь заметил в темноте ночи некоторое шевеление в кустах у самого крыльца. Но то вряд ли был лакей – скорее, дворовая собака или кот.

А еще Кошкин вдруг отметил, что ни единого признака недавно закончившегося ливня не наблюдалось. Летняя ночь была теплой, небо ясным и полным звезд, а грунтовые дорожки близь особняка совершенно сухими.

– Чертовщина… – повторил Кошкин и, сунув записку в карман, мотнул головой и побрел к дожидающемуся его экипажу Шувалова.

Глава 8. Лес

Совершенно чудесная летняя погода была и назавтра. Ни облака на голубом небе. Платон Алексеевич придирками да ворчанием вынудил Кошкина не сидеть в затхлом доме, а отправиться нынче на прогулку – да не абы какую, а конную. Для того даже лошадь распорядился приготовить из собственной конюшни.

Кошкин согласился – но пошел на торг, потребовав, чтобы граф прежде хотя бы с четверть часа провел на веранде, на воздухе.

– Оставь ты меня в покое, Степан Егорыч, не мучай… – борясь с кашлем, отозвался на то Шувалов. – Все едино – помирать.

– Помирать на лоне природы все ж таки приятней, – невозмутимо ответил Кошкин.

– Тебе почем знать… – буркнул Шувалов.

Но все же позволил вывести – а уж говоря по-правде – вынести себя из дому. Было больно смотреть, как этого человека, еще недавно бодрого, подтянутого, статного, теперь, словно немощного старика, на руках волокут во двор. Отчасти это и правда казалось мучительством…

Однако Кошкин не собирался на слово верить пророчествам духа или бог знает кого. Надеялся он на что-то или нет – но намеревался сделать все от себя зависящее.

Он даже Сапожникову и его прогнозам не очень-то верил. Кто этот Сапожников в сущности? Доктор заштатной городской больницы? Пусть и с университетским образованием, и все же. Ему ли врачевать графа?

Да, Шувалов доверился Сапожникову – хотя мог бы и из Петербурга лучших врачей выписать, а то и из Европы… но Шувалов будто махнул на себя рукой. Смирился.

Не смирился Кошкин. Будучи в тот раз в Зубцове, он искал почтовое отделение как раз для того, чтобы разослать письма некоторым своим приятелям, близким к медицине, дабы те помогли найти сведущих в сей болезни докторов.

А в комнате его, в бюро стола, лежало написанное, запечатанное, но покамест не отправленное письмо к Лидии Гавриловне. Шувалов запретил ей писать. Перечить в сем вопросе Кошкин до сих пор так и не решился…

Шувалов же – как не хотел он выбираться на веранду – теперь вполне довольным сидел в кресле, нежился под солнцем и даже улыбался. И даже съел пригоршню спелой черники, поднесенной крестьянской девчонкой. Когда же Шувалов сказал что-то, заставившее ту девчонку рассмеяться, Кошкин твердо решил, что письмо к Лидии Гавриловне он непременно отправит. Как только в следующий раз будет в Зубцове.

* * *

В верховой езде Кошкин давно уже не практиковался, и все же в седле держался неплохо: лошадка досталась послушная. Осторожная, но не пугливая, а ласковая да отзывчивая. Яра, любимая кобыла Шувалова, как выяснилось. Серая в яблоках, тонконогая красавица с огромными карими глазами. Покуда был в силах, Шувалов до последнего подходил к ней и распоряжался об уходе, кормил с рук.

С Кошкиным, почуяв волю да ветер, Яра ожила мгновенно. Пошла сперва легкой рысью, а после галопом, заставляя Кошкина держаться крепче да прижиматься к холке. Хоть он опасался в первый же раз выезжать далеко за пределы Златолесья, вскорости обнаружил себя столь далеко от поместья, что уже и хвойный лес, густой стеной окружавший ближайшие к графскому дому деревушки, начал редеть да светлеть.

Виды здесь открывались необыкновенные. Справа от грунтовой дороги шумел прозрачный хвойный лес, слева – поля, усеянные льном. Лен, еще не созревший, был в цвету: ярко-зеленые стебли высотой в пояс и сине-голубые, нежные, как бабочки, лепестки. Цветущие поля были, казалось, бескрайними – к горизонту становились совершенно синими и колыхались на ветру, как морские волны в шторм.

За синим полем, в невидимой глазу дали, поблескивала гладкая, что зеркало, извилистая лента Волги, с разбросанными по берегам крестьянскими избами. А вверх по течению ее, к западу, уже можно было разглядеть белые стены и золоченые купола многочисленных храмов города Зубцова.

Дорога на Зубцов, была единственной, которую Кошкин хоть сколько-нибудь знал, и отправился он именно ею. Однако не думал сегодня побывать в городе. Рассчитывал дать волю кобылице еще ненадолго – добраться до ближайшей хоть сколько-нибудь высокой горки да поглядеть на Волгу и окрестности с высоты.

Так и поступил. Завидев над верхушками хвойного леса кресты деревянного храма, относившегося, очевидно, к городу, резко взял вправо, рассчитывая увидеть Волгу раньше, чем она соединилась с Вазузой в Зубцове. Однако вместо выхода к реке обнаружил, что лес все не кончается, а грунтовая дорога превращается в узкую тропку, покуда не теряется вовсе…

Яра пошла тяжелее: горка оказалась крутой да каменистой – скоро Кошкин спешился и повел ее под уздцы. Шли, впрочем, недолго. Меж стволами сосен все отчетливей голубело небо, и где-то там шумела река. А после – Кошкин вдруг вышел из темноты леса к совершенно отвесному и прогретому солнцем склону.

Дух перехватило от буйства зелени, красок и невероятных, открытых до самого горизонта, просторов!

Прямо у ног Кошкина, под утесом, две реки – широкая, спокойная, зеркально-гладкая Волга с севера и шумная, торопливая Вазуза с запада – соединялись в одну и уходили на восток. А меж ними как на ладони, широко раскинувшись, лежал город – Зубцов. Кошкин с высоты и особняк Громовых тотчас узнал среди прочих.

И запоздало понял, что возвышенность, где он стоит, и есть та самая Полустова гора, на которую обещался отвести Сапожников…

«Как бы не обиделся, что я без него сюда явился…» – хмыкнул Кошкин.

И вспомнил, что он уже дважды насолил зубцовскому доктору: с горой и вчера, когда ушел, не дождавшись. Однако накануне ему было не до разговоров. И Кошкин лишь сейчас подумал – о чем, собственно, Сапожников хотел сказать? И не он ли отправил лакея с той самой невразумительной запиской?

Кошкин хлопнул себя по карманам, в поисках злосчастного конверта – и сообразил, что смял его и вчера и сунул в бумажник. Где теперь и обнаружил.

«Оставь ее в покое! Пожалеешь!»

Нет, едва ли это написал Сапожник – слишком уж грубо, угрожающе даже.

А главное, он не мог сообразить, кого ему требовалось оставить в покое?.. Кошкин, может, и не против – знать бы, о ком речь. Можно было бы предположить, что лакей перепутал адресата… но тот совершенно точно окликнул Кошкина по имени. Нет, это не ошибка, как ни прискорбно.

И речь явно о женщине.

Воробьев, помнится, еще до недоразумения с Сашей пенял ему, что он, мол, тот еще волокита, и что какая-нибудь из историй его с женщинами однажды очень плохо кончится. И, хотя Кошкин уже таких историй мог сосчитать не одну и не две, – замечание его весьма оскорбило. Какой же он волокита? Себя, по правде сказать, Кошкин полагал, скорее, скучнейшим однолюбом, и была б его воля… давно был бы женат, а на иных женщин и не смотрел.

Мысль, однако, он скорее погнал прочь, уж слишком болезненной она была. И вновь перечитал записку. Речь о женщине, но кто автор?

Право, не Воробьев же, собственной персоной? Нет, верить в это Кошкин отказывался.

И не Сапожников. С невестой его, Оленькой, Кошкин и говорил-то лишь однажды, во время танца. Да, он улыбался ей, но улыбка та была столь натянутой, что лишь полный дурак мог разглядеть за этим флирт.

Зато – Кошкин досадливо поморщился – со стороны его tête-à-tête с Настасьей Громовой, наверное, можно было принять за флирт. Да и супруг ее ему как раз показался ревнивцем.

Так неужто записку передал Петр Громов?..

Перебрав в памяти события прошлого вечера, Кошкин сообразил, что и Анатоль Тарнавский не раз смотрел на него косо и недобро – покуда его супруга Татьяна расхваливала Кошкина на все лады. Выходит, что и Тарнавский мог.

А если ж выдумывать совершенно дурацкие версии, то и Алексей Громов, весь вечер поглядывающий на Сашу Соболеву с известным интересом, мог бог знает что подумать, после их длительного разговора на балконе. Кошкину младший Громов вовсе не казался безумцем – однако опыт в полиции подсказывал, что и эту версию нельзя отметать.

В любом случае, записка с угрозой не сказать, чтобы сильно взволновала Кошкина. Во-первых, автор ее мог быть просто-напросто пьян – а спьяну каких-только глупостей ни наговоришь да ни сделаешь. А во-вторых, Кошкин и без угроз совершенно точно не собирался продолжать знакомство ни с одной из видимых им вчера дам. Даже с Соболевой не собирался.

– Степан Егорыч! – услышал Кошкин звонкий женский голос.

А после и увидел, что вдоль отвесного склона горы прямо к нему идет, улыбаясь, покачивая бедрами и держа плетеное лукошко на сгибе локтя – никто иной как Настасья Кирилловна.

Хоть бегством спасайся, ей-богу…

Супруга Петра Громова одета была нынче не как барыня: в самое простое платье, с соломенной шляпкой на голове, приколотой к незамысловатой прическе, и с наброшенным на плечи цветастым платком. В лукошко она собирала чернику и сходу, без предложений, насыпала Кошкину полную ладонь спелых ягод.

– А я вас, Степан Егорыч, издали увидала – ажно испугалась!

– Отчего же? – удивился Кошкин.

– Ну так… – она странно улыбнулась, – вы-то приезжий, не знаете, а на этой самой горе иной раз призрака видят – богатыря. Вот точно так, как вы стоит с конем и смотрит с высоты на город. Охраняет. В кольчуге только.

Кошкин покивал. Счел нужным поправить:

– Это не конь, это кобылица, Яра.

– Из конюшен графских? Красивая! Как здоровье Платона Алексеевича?

– Лучше, чем вчера, – неоправданно бодро отозвался Кошкин.

– Ну и слава богу!

Громова ласково погладила лошадь по морде, а после попыталась и ее накормить черникой. Рассмеялась, когда Яра взяла мягкими губами гроздь ягод с ее ладони.

– А я с кладбища иду, – сообщила вдруг она. – Видите церква деревянная? Это кладбищенская. Вы полсотни шагов всего не дошли до оградки. Сестрица у меня там родная, к ней ходила.

Кошкин чуть не поперхнулся черникой, которой она угостила – а Настасья снова рассмеялась:

– Да вы что! Ягода-то не оттуда! Ешьте на здоровье!

Беседовать с Настасьей Кирилловной было легко, разговор лился сам. Кошкин, вероятно, так и задержался бы с ней – да хорошо помнил о ее муже-ревнивце. Даже если и не Петр Громов передал записку, лишний раз компрометировать чужую жену совершенно не за чем.

– Вы уж простите, Настасья Кирилловна, мне давно пора возвращаться – Его сиятельству обещал, – решительно попрощался он.

Громова, однако, была настырна:

– А я вас провожу! – не раздумывая, сообщила она. – В вашу сторону черника знаете какая? Огромная и сладкая, что мед!

– Не стоит… – столь же решительно воспротивился Кошкин.

И – была не была – не стал умалчивать. Протянул ей записку, что до сих пор мял в руках.

– Вот, поглядите, что мне вчера передали. От кого – не знаю.

У Громовой в глазах загорелся живейший интерес, и она с жадностью принялась читать записку. Брови взлетели вверх:

– Тю! И вы решили, что это мой Петр Игнатьич написал?! – она расхохоталась пуще прежнего. – Вот еще! Он в делах весь, в заботах! Некогда ему за мной глядеть да записки всякие писать… как в романах! Скажете тоже! Еще, небось, переживаете, что стреляться вас позовет?! Ну, насмешили, Степан Егорыч!

Так заливисто и беззаботно она веселилась, что и Кошкину мысль о причастности ее мужа вдруг показалась не самой здравой. В самом деле, Петр Громов – деловой и занятый человек. Наверняка удручающе прямолинеен, как все купеческое сословие. Думается, если б и приревновал он благоверную, то не отправлял бы сопернику загадочных посланий, а принял бы более решительные меры.

– Но кто-то же это написал, – рассудил тем не менее Кошкин. Свернул записку и снова убрал в бумажник.

– Да вы не берите в голову, Степан Егорыч: мальчишки Татьянины, должно быть, баловались. У нее их двое. Старший поспокойней, а младший уж такой сорванец! Ему еще и семи нет, совсем дитя. И почерк-то в записке как раз детский – видали, как буквы криво намалеваны? Да и листок как будто от ученической тетрадки оторван.

– Да, возможно… – согласился с доводами Кошкин.

О том, что это всего лишь детская шалость, он отчего-то не подумал. И теперь даже чуточку легче себя почувствовал. Решил покамест остаться и не спешить в Златолесье.

– Что ж… так, говорите, призрак здесь бродит? – вернулся он к давешней теме. – Дружинник?

Настасья охотно рассказала:

– Видите, внизу мысок круглый у разворота Волги? – указала она рукой. – Там городище древнее стояло – оттуда Зубцов начался. А здесь, по горе по Полустовой, стражники из княжьей дружины по ночам ходили да смотрели, чтоб враг не напал. Полустову-то гору у нас еще Московской зовут: с нее сразу на Москву дорога. В старину ведь кто ни пойдет на Москву – вечно в наши Тверские земли упрется. Вот они здесь и смотрели в оба. Да и теперь призрака в кольчуге нет-нет да видят… до сих пор охраняет.

– Занятные у вас места, – хмыкнул Кошкин. – То призраки, то утопленницы беспокойные. А в лесу уж наверняка леших да русалок полно.

– А как же! Где реки – там всегда утопленницы, а где утопленницы – там русалки, – со знанием дела объяснила Настасья. – Только не в лесу, а под горою. Прямо под этой самой горою лаз есть секретный! В старину, как город осаждать станут, так провизию тем лазом передают. А ежели уходить в срочном порядке придется, так сундуки с золотом прямо в том лазе и прикапывали. А лешие с русалками ход в тот лаз накрепко охраняют – чтоб не нашел никто! Старые люди так говорят.

– Много вы, Настасья Кирилловна, знаете местных сказок…

– Много! – похвасталась она. – Потому что книжки читать люблю. А еще больше люблю слушать, что по округе рассказывают.

Настасья живо стрельнула хитроватым взглядом – что было практически приглашением посплетничать. Кошкин не удержался.

– Так расскажите про девицу эту, Фотинию-утопленницу, – спросил он. – Тоже сказка? Или она в самом деле жила в Зубцове?

Говоря о Фотинии, Кошкин упорно гнал дурные мысли. Думать о том, что нечто плохое случилось со Светланой, было невыносимо. Пусть не с ним, пусть где угодно, но он всем сердцем хотел, чтобы она была жива и счастлива.

Да и не могла она вроде никаким образом оказаться связанной с той девушкой…

Фотиния-утопленница погибла пятнадцать лет назад. Со Светланой же он виделся этой осенью. И последнее, что слышал о ней – будто бы она уехала с мужем-Раскатовым за границу.

Разумеется, это какая-то другая Фотиния, не его… и все же такие совпадения насторожили бы и распоследнего скептика.

Настасья посплетничать была большой охотницей. Но в этот раз говорила не слишком бойко – ссылалась, что мало знает.

– Откуда она родом – вот уж не ведаю, – заверила она. – Да и то, что Фотинией ее звали, в первый раз вчера услыхала. То ли монахиня она была, то ли послушница… Больше вам и не расскажет никто.

Но Кошкину и того было довольно:

– Так она монахиня? – изумился он.

– Так считается, – уклончиво отозвалась Громова. – Ее ведь возле монастыря похоронили-то не просто так. Вроде бы оттуда девица эта.

Видя интерес Кошкина, Настасья приложила козырьком руку и махнула на северо-восток, куда уходила Волга.

– Монастырь женский там, на полдороги в Старицу, даже ближе – он один во всей округе, не перепутаешь. Прямехонько на берегу Волги стоит. Вот Фотиния эта, должно быть, оттудова в речку и…

– Раз похоронили возле монастыря, значит, не сама в Волгу бросилась? – предположил Кошкин. – Самоубийц-то иначе хоронят.

– И то правда, – не стала спорить Настасья. – Но чего уж там приключилось – гадать не стану. Давно дело было, концов не найдешь.

– А родственники остались?

– Какие там родственники… сиротка она. Потому, видать, никто ничего о ней и не знает.

* * *

В Златолесье Кошкин вернулся засветло: не хотел надолго оставлять графа одного.

Имение Шувалова было местом крайне уединенным, случайно сюда не попадешь. А потому Кошкин удивился, когда, уже на подъезде к графской деревне, завидел экипаж, мчавшийся навстречу. Даже пришлось посторониться, не то затоптали б. Экипаж оказался двухместным и закрытым наглухо. Обернувшись вслед, Кошкин даже увидел новенькую «жестянку» с номером «38»3: экипаж не был личным, им правил извозчик.

Остаток пути Кошкин размышлял, кто бы это мог быть… А вернувшись в усадьбу, первым делом обратился с этим вопросом к лакею, мол, не заезжал ли кто.

– Так точно, Ваше благородие, вот только что уехали, – расторопно ответил лакей. – Да вы должны были увидеться: к вам ведь приезжали.

– Меня спрашивали? – в самом деле изумился Кошкин.

– Спросить не спрашивали, а письмо передали. Велите сейчас же принести?

Кошкин, разумеется, потребовал сейчас же – а после, не зная, что и думать, дожидался в гостиной. Даже в окно выглянул, но экипажа, конечно уже и след простыл. Интересно получается: некто приезжал к нему, но завидев на дороге (а не заметить Кошкина было нельзя), не только не остановился поздороваться, но и не притормозил.

От загадочного письма – очередного – Кошкин уже не знал, чего и ждать…

Было оно, однако, не похоже на первое. Конверт обыкновенный, почтовый, тщательно запечатанный. Без имени и штампа. Внутри аккуратная писчая бумага, сложенная ровно, словно по линейке, вдвое. Текст сделан чернилами, четким и уверенным почерком:

«Господин Кошкин, вы должны опасаться Татьяны Громовой. Она желает вам зла. Лучше уезжайте немедленно. Простите, не могу вам назваться и сказать больше, но я ваш друг».

Перечитав письмо не единожды и не дважды, Кошкин снова позвал лакея. Зол был неимоверно – не на парня, конечно, а на неведомого «друга» с его записками, который, кажется, вздумал играть с ним!

– Кто открывал двери? Кто с визитером этим разговаривал? – строго спросил он.

Лакей, парень чуть за двадцать, Афанасий, отвечал подробно и по делу: прислуга в доме графа была толковой:

– Открывала Тимофевна, кухарка наша – он со двора стучал, не в парадные двери. Ну а я в кухне тогда крутился: обед Его сиятельству было пора нести. Вот я и вышел разговаривать. И конверт обещался доставить. – Афанасий помолчал и сообщил главное: – господин из экипажа не сам заходил – ямщика своего отправил.

– Отчего же не сам? – удивился Кошкин.

– Вот уж не знаю… Но на коляске на его «жестянка» была под номером «38». Извозчик. А господина-то я издали все ж увидал: в окне. Занавеску он чуть отодвинул, покуда дожился.

«Глазастый», – подумал Кошкин. Тотчас спросил:

– Шевелюра рыжая у господина была?

– Никак нет, Ваше благородие, темная какая-то. Сюртук серый, шляпа круглая.

– Котелок?

– Ага, он самый! У Его сиятельства полно таких, я камердинеру помогал чистить.

– Раньше его не видел здесь?

– Никак нет… – с заминкой, припоминая, отозвался тот. – Гостей у Его сиятельства мало бывает, был бы кто знакомый, я б узнал.

– А ежели снова его увидишь – узнаешь?

Афанасий, подумав, уверенно кивнул.

Любопытно, прислуга Шувалова этого господина в лицо не знала, и все же он предпочел явиться сюда в закрытом экипаже – это в июльскую-то жару! И явно не жаждал показаться на глаза. Значит, все-таки опасался, что или сам Кошкин, или кто другой в графском доме его узнает: штат слуг у Шувалова немалый.

Кошкин же «темного» господина другом, разумеется, считать не собирался, вопреки заверения того в последней записке.

И первое, и второе послания написаны разными почерками, разными средствами, по-разному были переданы. И даже одна-единственная нехитрая мысль – требование не видеться с некой дамой – озвучена была весьма различными словами. В первой имя дамы было окутано тайной – во второй называлось вполне конкретно. В первой Кошкину явно угрожали – во второй уверяли в дружбе.

Записки эти как будто были слишком непохожи, чтобы счесть, что они написаны одним и тем же человеком… И все же до конца в этом Кошкин не был уверен.

Что если обе написаны Анатолем Тарнавским из глупой ревности? Он и темноволос ведь. И, думается, он как раз из той породы людей, которые опасаются вступать в ссору открыто, а действуют исподтишка, по-тихому, желая насолить врагу, но остаться неузнанными.

У Тарнавского, разумеется, имелся собственный экипаж – но либо кучера его, либо саму карету у Шувалова могли узнать. Извозчиком в его случае было воспользоваться умнее.

А впрочем, Кошкин не торопился судить о Тарнавском сгоряча: не желал дурно думать о фактически незнакомом ему человеке… С Татьяной же видеться он и так совершенно точно не планировал. А дабы не напороться на случайную встречу, как с Настасьей, решил и вовсе пожить некоторое время затворником в доме Шувалова. Даже ездить в сторону Зубцова покамест не стоит…

Тем более что совсем уж уединиться и здесь не получится: к вечеру, уже на закате, явился доктор Сапожников в неоправданно хорошем расположении духа.

Шувалову утренняя «вылазка» на веранду как будто пошла пользу: даже цвет лица сменился на более здоровый. Чего не скажешь о характере Платона Алексеевича. Еле живой, все равно умудрился сделать выволочку лакею, отчитать Кошкина, а после, как малое дитя, капризничал перед Сапожниковым, не желая принимать лекарство.

Благо, Кошкин стариковское ворчание давно уж пропускал мимо ушей, а настроение Сапожникова было слишком хорошим, что пациент мог его испортить. Отшучиваясь, он продолжал говорить о ерунде и смешивать микстуры.

Кошкин, привычно сидя в углу, решился все-таки спросить:

– Вы вчера, после сеанса, со мною поговорить хотели, Сергей Федорович – а я, простите, ушел, не дождался. Разговор не слишком срочным был, надеюсь?

И въедливо смотрел на доктора, ожидая не проболтается ли он о записке.

– Вчера? Поговорить? – искренне изумился Сапожников. – А я и не помню, чтобы просил вас… Меня Ольга Ивановна уж так увлекла разговором – я про все прочее забыл.

– Не мудрено, – хмыкнул Кошкин. – А господина Тарнавского вы вчера не видели, как я ушел?

– Не помню, право… кажется, они с тем Агафоновым сигары в кабинете курили. Агафонов все про сеанс рассказывал – живо да в красках! Занятный тип.

– Вы с ним хорошо знакомы? С Агафоновым?

– Да нет, что вы. Впервые в жизни увидел. Но супруга его очаровательная особа. Моложе его намного, он на ней вторым браком женат. А сынок взрослый – от первого. Сынок все Соболеву, банкиршу, разыскивал – очень интересовался ею.

– Да? – изумился Кошкин.

И подумал, что «круг подозреваемых», вероятно, еще будет увеличиваться…

– Степан Егорович, – обратился тем временем Сапожников, – вы не могли бы горничную позвать – мне нужно, чтобы кто-то поднос с лекарствами подержал ближе к Платону Алексеевичу, покуда я микстуру выпаивать стану.

– Я сам, – поднялся с места Кошкин.

– Сам-сам… – ворчливо передразнил Шувалов, – а то я без рук совсем, подноса не удержу…

– Вы лежите в покое, Ваше сиятельство, – невозмутимо отозвался доктор, вручая поднос Кошкину, – вам двигаться на надобно во время приема.

– Чем ты меня поишь-то хоть, эскулап? Что за гадость такая?

– Обыкновенный парегорик, – охотно ответил Сапожников, капая в ложку лекарство, – эликсир Ле Морта. Вам с ним дышаться легче будет, Платон Алексеевич, и боли он смягчает. Я новый флакон привез, вкус немного может отличаться.

– Какой там вкус… – поморщился Шувалов, глядя на ложку с микстурой у своего носа, – и голова у меня от него дурная. Раньше хоть с виду на коньяк похож был, а нынче жижа желто-сизая…

– Ну-ну Платон Алексеевич, будет вам. Это лекарство, нужно выпить, вам тотчас станет лучше…

Шувалов нехотя подчинился – открыл рот.

А Кошкин, еще не отдавая себе отчета, вдруг молниеносно перехватил запястье доктора. Крепко сжал, не давая тому шевельнуться. Сам себе не веря, произнес:

– Горьким миндалем пахнет ваше лекарство… осторожно положите ложку на поднос.

Сапожников, едва ли понимая, что все это значит, выполнил требование.

А после трое мужчин в тишине наблюдали, как на донце серебряной ложки, наполненной микстурой, начинает появляться белый осадок. Жидкость же в ней слабо, но вполне заметно меняла цвет на зеленоватый…

Кошкин однажды уже видел такое. Воробьев в тот раз показывал химический опыт: опускал ложку в раствор цианистого калия.

Глава 9. Парегорик

– Откуда этот флакон? – жестко глядя на доктора, спросил Кошкин.

– Из аптекарской лавки… «Аптекарский магазин Леманна»… на углу возле больницы – я всегда там закупаю лекарства!

– Что за аптекарская лавка? Хозяин знал, что вы сегодня зайдете?!

– Знал, разумеется… я ведь заказывал парегорик на той неделе еще, мне и сказано было в пятницу забирать… после обеда. Обыкновенный совершенно парегорик, никогда такого не случалось, ей-богу!

Сапожников лицом сделался белее простыни на кровати Шувалова. Запинался, страшно был взволнован и от волнения начинал болтать еще больше обычного, пускаясь в никому не нужные подробности. Кошкин, конечно, не планировал пугать его до полусмерти и несколько сбавил напор. Поглядел на графа.

Платон Алексеевич, притихнув, не вмешивался, только живые синие глаза перескакивали с одного лица на другое. Вести сей допрос при нем, наверное, не стоило.

– Никаких лекарств сегодня, – заключил Кошкин.

Лишь теперь он отпустил запястье Сапожникова. Велел тому перелить микстуру из ложки, обратно во флакон. У того получилось с грехом пополам: руки мелко тряслись, и он едва вовсе не разбил злосчастный флакон. Саму ложку Кошкин обернул салфеткой и сунул в карман. Флакон у доктора в конце концов отобрал. Запечатал поплотней, не зная толком, что с ним делать.

После, так и не сказав Шувалову ни слова, несколько раз дернул шнурок сонетки. Прибывшей горничной вручил поднос и прочую посуду, на которую могла попасть хоть капля «лекарства» – велел вымыть дочиста, а испачканное полотенце сжечь. И попросил немедля позвать Афанасия: парень и впрямь показался ему токовым. Лакею наказал сидеть в углу графской спальни – ни к чему не прикасаться и ничего, даже воды, Шувалову покамест не подносить. Лишь смотреть в оба.

Что именно он должен был увидеть, Кошкин, впрочем, и сам не знал. Но ему требовалось допросить Сапожникова – а оставлять графа одного сейчас было нельзя. В голове не укладывалось, что Шувалова и впрямь пытались отравить.

Отравление цианистым калием вызывает смерть – мгновенную и крайне мучительную. Той ложки, что едва не принял граф, было бы более, чем достаточно…

Неужто кто-то стал бы добивать умирающего старика, лишь бы немедленно избавиться от присутствия Кошкина в Зубцове? В извращенной логике отравителя одно, вероятно, легко увязывалось с другим: умрет Шувалов – тотчас уедет Кошкин. Ставки так высоки, выходит?

Сапожникова Кошкин нашел на веранде. Вцепившись побелевшими пальцами в деревяные перила, он смотрел в ночь, в никуда и все еще был невероятно бледен.

– Я едва не убил пациента, поверить не могу… – обронил он.

Возражать ему Кошкин не стал: действительно едва не убил. Вместо слов протянул портсигар – но Сапожников и в нервном своем состоянии мотнул головой, закурить отказался.

Кошкин спросил:

– В котором часу вы были в аптеке?

– В два… или в половине третьего… не позже.

– Вас обслуживал сам хозяин?

– Нет… один из приказчиков, Николаев. Но он давно у господина Леманна служит, я хорошо его знаю, толковый. Как он мог ошибиться?..

Кошкин спорить не стал. Вынул из-за пазухи флакон с парегориком, поднес его ближе к фонарю на крыльце и посмотрел на просвет. Обыкновенный флакон, как все прочие у Сапожникова. Темного стекла, с ровно наклеенной этикеткой с надписью на латыни. Кошкин разобрал, что лекарство и правда изготовлено в аптекарском магазине Леманна. Горлышко плотно закрыто пробкой.

Он и сам знал, что микстура эта – средство довольно популярное, «от всех болезней». Начиная отдышкой и заканчивая бессонницей: им даже детей малых лечили. Как лечили… в микстуре сей, помимо прочего, была намешана камфора, солодка, спирт и опиум. Попросту говоря, средство затуманивало разум и тем уменьшало боль.

Но цианистый калий в состав совершенно точно не входил.

– Сергей Федорович, припомните, это важно: когда нынче открывали флакон, вам не показалось, что пробка уже сорвана?

– Нет! – горячо заверил тот. – Я нарочно проверил, вы не думайте… Все было как обычно.

– Хорошо, – согласился Кошкин. – А когда забрали микстуру у Николаева, где хранили флакон?

– В саквояже, – пожал плечами Сапожников. – Вы же видели у меня большой саквояж? В нем препараты и храню – он всегда со мной.

Кошкин кивнул. У приятеля его, химика Воробьева, был похожий саквояж. И Кошкин по опыту знал, что тот довольно тяжел – круглые сутки с собой таскать его непросто. Хотя медикам это делать и приходилось.

– Припомните, где вы оставляли саквояж без присмотра? Ведь вы заезжали куда-то после аптеки?

– Только к Громовым… то есть, к Тарнавским, – быстро оговорился Сапожников. – Оленька Громова моя невеста, как вы знаете, и я часто у них бываю без повода… по-семейному. Вот и нынче заехал. Сперва мы недолго разговаривали с Татьяной Ивановной и с Анатолем. Татьяна Ивановна пригласила остаться на ужин, и я, разумеется, согласился. А после… до семи вечера мы прогуливались с Оленькой вдоль набережной.

– А саквояж?

– Саквояж остался у Тарнавских… в передней, – тяжело сглотнув, признался доктор. И тотчас воскликнул: – но вы же не думаете, что микстуру нарочно испортил кто-то у Тарнавских?! Нет-нет, этого не может быть! Это все ошибка, в аптеке что-то перепутали! Я их засужу за халатность, ей-богу!

– Нужно быть полным идиотом, чтобы по-халатности добавить в лекарство цианистый калий – вы сами это понимаете, – жестко отозвался на это Кошкин. – Скажите лучше, у Тарнавских знали, что после вы едете в Златолесье?

Вопрос был риторическим: болтун Сапожников наверняка оповещал даже дворников и булочников о своих планах. Что он и подтвердил пристыженно:

– Да, кажется, я упомянул об этом пару раз.

– Кроме вас, кто-то посторонний был у Тарнавских в это время?

– В том-то и дело, что нет! – заверил Сапожников. – Никого! За ужином присутствовали лишь Оленька, Татьяна и Анатоль. И Александра Васильевна, банкирша, с ее тетушкой, Анной Николаевной, конечно. Они у Тарнавских гостят, вы знаете.

– Нет… – теперь уж озадачился Кошкин, – я полагал, что Соболева с теткой остановились у Громовых.

– Сперва да, к Игнату Матвеевичу приехали, – охотно пояснил доктор, – но у Громовых домишко поменьше будет, потеснее. А Александра Васильевна с Татьяной сразу сошлись – она и уговорила их к себе перебраться.

До крайности неприятно было думать, что в истории с отравлением может быть замешана Соболева… Но право, за вчерашний день Александра Васильевна так сумела его удивить, что Кошкин теперь уж не знал, чего еще от нее можно ждать.

– Хорошо… – рассеяно отозвался он и попытался собраться. – Но это за ужином. А до прогулки с Ольгой Ивановной был ли кто в доме, кроме уже названных?

– Кажется, нет… – с сомнением произнес доктор. – Разве что дети под ногами крутились. Мальчишки, что с них взять. Есть некоторая вероятность, что дети могли набедокурить…

– Не думаю, – покачал головой Кошкин, – вы сами сказали, что пробка на флаконе была закрыта плотно и точно так же, как в аптеке.

– Да-да! Еще и вторая этикетка ведь была примотана – на пробку. Я уж потом ее снял, в спальне Его сиятельства. Выходит, это и впрямь не мальчики. Может, прислуга?

Кошкин насторожился, припомнив лакея Тарнавских, который передал ему первую записку. Парень определенно был темноволосым, как и тот тип, что привез в Златолесье второе письмо. Чем черт не шутит: может, сам лакей ее и намалевал бог знает из каких соображений… А может, он и не лакей, а лишь ливрею накинул. Лица-то Кошкин толком не помнил. Спросил у Сапожникова:

– А кто-то из прислуги мог слышать, что вы едете в Златолесье?

– Может быть… – с сомнением ответил тот. – Хотя и не припомню никого именно. Мы в гостиной разговаривали до прогулки с Оленькой и, кажется, горничных и лакеев тогда рядом не было. Разве что нянька мальчиков – все утихомирить их не могла.

Кошкин в задумчивости кивнул.

И на этом пожелал Сапожникову доброй ночи и простился – спать доктор оставался в графском доме.

Сам же Кошкин ночь провел у Шувалова, с трудом уснув в кресле уже перед рассветом.

Признаться, его сводило с ума чувство вины. Что если и впрямь, он, Кошкин, сумел кому-то в Зубцове насолить столь сильно, что этот безумец решился и на убийство Шувалова – лишь бы Кошкин уехал?

И, главное, что делать с этим знанием теперь? В самом деле уехать, не доводить до беды? Увезти Шувалова с собой? Да нет, он дороги не переживет…

* * *

Решающее слово, впрочем, оказалось за графом, который в очередной раз доказал, что и едва живой видит на пять ходов дальше, чем все прочие.

– Давай-ка ты, Степан Егорыч, полицию сюда зови. Да побольше, да с шумом. Так и так, мол, Его сиятельство, и прочая, и прочая – злодеи отравить удумали. – И, пока Кошкин глядел хмуро и с сомнением, выдал главное: – не то, не углядишь в следующий раз, помру я, и уже по твою душу явятся. И из полиции, и из жандармерии, и откуда повыше. Все припомнят: и ссылку твою, и адюльтер с чужой женой, и прочие грешки раскопают, не сомневайся. Как бы не пришлось тебе опосля на месте Сапожникова сидеть да оправдываться.

Кошкин не нашелся, что возразить. И впрямь, если Шувалов вдруг не своей смертью умрет, то больше всего вопросов будет именно к Кошкину. Не в убийстве обвинят, так в недосмотре – это уж точно, к гадалке не ходи. Кошкин бы и сам себя подозревал в первую очередь.

– А покуда полиция едет, – продолжал Шувалов, – ты сам выдумай предлог для твоих новых знакомцев, собирайся и… домой езжай, в столицу. Простились, и будет.

– Теперь вы хотите, чтоб я уехал? – удивился Кошкин.

– Хочу, – не моргнув, подтвердил граф. Поглядел тяжело и недобро: – бед от тебя всегда было больше, чем пользы. А после записок этих, и того подавно. Ты уедешь – глядишь, и я поживу еще.

О записках с угрозами Кошкин, разумеется, рассказал – счел невозможным умалчивать, в связи с последними событиями. И знал, что это ему еще аукнется.

А после слов графа живо поднялся и вышел за дверь. С единственной мыслью – собрать чемодан и в самом деле убраться отсюда, чем скорее, тем лучше.

Правда, пока добрался до своих комнат, уже сообразил, что старик снова его провел. На то и был расчет, что Кошкин разобидится, как барышня, разозлится да и уедет. И не окажется со всех сторон виноватым после смерти Шувалова.

Позаботился, выходит. Снова.

Было немного жаль, что за всю жизнь Шувалов ему, кажется, слова доброго не сказал. А что хорошего делал – все молча, исподтишка. Так, что сразу и не разберешь – с умыслом это каким или от сердца. А подумать хорошенько: никто в целом мире, ни отец и не мать, не сделал для Кошкина больше, чем Шувалов.

Да и тот ведь перед смертью позвал к себе не кого-то иного, и даже не племянницу – а его.

Через минуту уже Кошкин точно знал, что не сможет уехать. И полицию, наверное, не позовет – вопреки и здравому смыслу, и всем доводам. Приедет полиция – весь дом на уши поставит. Процедуру Кошкин знал: первым делом станут самого Шувалова допрашивать – по десять раз об одном и том же. Заставят припомнить в подробностях, кому он успел за сорок лет службы в Главном штабе насолить: думается, старик так и помрет, не закончив списка.

И уж точно не такой кончины старый граф хотел – не с теми людьми и не в тех обстоятельствах.

Значит, уезжать нельзя. И сообщить о происходящем если и нужно – то по-тихому. А за расследование этой чертовщины браться самому.

Однако сказать об этом Шувалову прямо Кошкин тоже не мог – потому как не умел толком. И тоже действовать стал исподтишка. Но сперва вышел попрощаться с Сапожниковым – а заодно немного остыть и передать доктору пару заранее написанных писем, с тем чтобы тот сегодня же отправил их по адресам.

После Кошкин вернулся к Шувалову и объяснился, невозмутимо устраиваясь в углу:

– Если я уеду – а вас, Платон Алексеевич, отравят или еще чего сделают, то на меня еще скорее подозрения падут. Мол, яду подсыпал и нарочно убрался куда подальше с места убийства. Все ведь знают, вплоть до Ржева и Твери, что я у вас две недели кряду гостил. К тому же нет никакой уверенности, что записки мне отправили не с тем как раз, чтобы я уехал, а с вами разделались бы без лишних глаз.

– Со мной? Разделаться? – хмыкнул Шувалов. – Зачем, ежели я уж и так на том свете одной ногой?

– Это смотря кому и чем вы насолили, – жестко договорил Кошкин. – Грехов-то за вами, думаю, не меньше, чем за мной – уж простите мою дерзость. А здесь, в Зубцове, полно тех, кто знает вас много лет. Кто-то мог и впрямь злобу затаить. Так что уезжать я не стану, придется вам потерпеть мое присутствие, – и чуть мягче закончил: – нужно разобрать во всем, Платон Алексеевич. А уж после звать полицию, раз так хотите.

Пока Кошкин говорил, Шувалов смотрел на него хмуро, недоверчиво. Но слушал. Кошкин, признаться, сам не очень-то верил в то, что говорит. Нужно быть совершенно безумным и невероятно мстительным, чтобы и впрямь попытаться убить умирающего графа. Но Шувалов, видно, был все же слишком слаб, потому как зерно сомнений Кошкину, кажется, посеять удалось. Или Шувалов сделал вид, что удалось.

Как бы там ни было, он слабо махнул рукой:

– Поступай, как знаешь, Степан Егорыч… только в Зубцов, сделай милость, не катайся больше. Не за чем гусей дразнить.

– И не собирался, – заверил Кошкин.

Был у него другой план, не менее отчаянный.

Глава 10. Заяц

К востоку от Зубцова, меньше, чем на полпути в Злотолесье, пробегал безымянный ручей, который Кошкин по-глупости принял за Волгу, проезжая здесь когда-то в первый раз. Но место было приметное. Еще с дороги виднелась полусгнившая и поросшая мхом поваленная сосна, служившая мостком через ручей, а дальше – поляна, широко раскинувшаяся среди хвойного леса. Поляна была пастбищем. Кошкин, явившись сюда поутру, в седьмом часу, еще издали увидел мальчишку-пастуха – тот, впрочем, тоже его увидел и предпочел погнать стадо поодаль, не мешая господину верхом на великолепной лошади.

Кошкин спешился, привязал Яру к дереву и оставил щипать траву, понятия не имея, сколько времени придется здесь провести. Может, и вовсе уедет ни с чем. Огляделся. Лес вокруг поляны стоял стеной, и мало что можно было увидеть, кроме ручья да участка грунтовой дороги. И все-таки Кошкин, припомнив разговор с Настасьей, долго, до рези в глазах, вглядывался в просвет меж соснами, надеясь увидеть на северо-востоке тот самый монастырь. Хотя бы колокольню, хоть издали. Напрасно. Монастырь был слишком далеко, должно быть.

Да и ждать пришлось совсем недолго.

С дороги послышался конский топот, Кошкин вышел ближе – и вскоре увидел легкую двуколку. И глазам своим не поверил: правила ею сама и весьма уверенно – Александра Васильевна Соболева. Увидев его, натянула вожжи, повела лошадь шагом, а потом в сторону от дороги. Кошкин поспешил к ней, подал руку, желая помочь сойти:

– Благодарю, что приехали! – улыбнулся: – я просил вас в письме взять извозчика, но никак не думал, что вы станете править коляской сами… Вас в Италии этому научили?

– Что вы, нет… Там, где мы с тетушкой остановились, дамам и вовсе непозволительно было выйти за ворота виллы без сопровождения.

– Так и у нас непозволительно! – хмыкнул Кошкин.

– Это да… – Соболева некоторое время с сомнением смотрела на его протянутую ладонь, но все-таки оперлась и спустилась наземь. Объяснила: – меня Татьяна Ивановна научила коляской править. Говорит, у меня рука крепкая… в первый раз мои крепкие руки кто-то похвалил. Ну а с лошадьми я всегда общий язык легко находила – еще в деревне на Черной речке, у матушки…

Походя, но нежно она погладила голову и уши запряженной лошади, и та действительно даже не дернулась, признавая Соболеву «своей». Саша отдала поводья Кошкину.

– Татьяна Ивановна часто выезжает одна, стало быть? – поинтересовался он, привязывая кобылицу неподалеку от Яры.

– Да, часто… и в лавку заехать надобно, и у Громовых она бывает едва ли не каждый день, и подруг в Зубцове у Таты множество – дома за пяльцами она не сидит, некогда. Говорит, что самой ездить куда удобней. Да и Зубцов – это не Петербург, здесь все проще, все друг друга знают. Степан Егорович, опустим эти разговоры. Вы мне написали, сказали, это важно – меня так перепугала ваша записка! Что-то с Его сиятельством графом?

И она с вопросом и какой-то невероятной покорностью в огромных карих глазах смотрела теперь на Кошкина.

В письме, отправленном накануне через Сапожникова, он действительно просил ее о встрече в тихом условленном месте. Просил взять извозчика и не говорить никому, куда едет и зачем. Любая другая женщина, несомненно, сочла бы его наглецом да мерзавцем. Просьбу бы проигнорировала, а то и нажаловалась бы всем, кому можно.

Александра же Васильевна ему верила всем своим огромным сердцем. И, кажется, готова была сделать все, что он ни попросит. Кошкина это пугало, признаться. А еще накладывало ответственность – такую, которую он не имел права не оправдать.

Если и были у него какие-то сомнения в Саше прежде – то сейчас они все ушли. Он тоже верил ей всецело. Кажется, она единственная во всем Зубцове, кому он мог так верить.

Правда, в письме Кошкин ни слова не сказал об угрозах неизвестного ему отправителя. Кошкин совершенно не хотел втягивать эту женщину в свои тяготы и тем более просить помощи – после того ее признания особенно! Однако за Соболевой ухлестывали сразу двое местных молодчиков (это только из тех, о ком Кошкин знал) – и ей стоит иметь в виду, что по крайней мере один их них вполне может оказаться полным безумцем, отправляющим соперникам письма с угрозами. Едва ли такой безумец смог бы стать хорошим мужем.

А потому знать и молчать Кошкин не счел возможным для себя. Протянул ей обе записки, заранее приготовленные.

– Прочтите.

– Боже… – прошептала она, едва пробежав глазами, – вам угрожают? Просят не видеться с Татьяной? – и вскинула на него изумленный взгляд: – неужто вы и она…

– Нет-нет, – тотчас возразил Кошкин, – клянусь, я беседовал с этой женщиной лишь дважды. Оттого сам не понимаю, чего от меня хотят. К тому же я вовсе не уверен, что автор сих писем – один и тот же человек. Быть может, в первой записке, та, что с угрозой, говорится о ком-то другом. О вас, возможно.

– Обо мне?! – и того больше изумилась Соболева.

Кошкин пожал плечами:

– В Зубцове многим, я полагаю, известно, что мы с вами давно знакомы. А также видели, как мы весьма долго говорили на балконе в день именин Ольги Ивановны. Кто-то мог даже услышать наш разговор или часть его. Я не знаю, кто это написал, Александра Васильевна, и с какими намерениями, но посчитал, что вас это тоже касается. Если сей безумец ревнует вас ко мне, то, разумеется, рассчитывает на некую взаимность… Возможно, он уже предпринимал попытки ухаживать…

– Ухаживать? За мной?! – Соболева вдруг начала краснеть и заговорила торопливо, сбивчиво: – вы очень смущаете меня этим разговором, Степан Егорович, прошу, не нужно… и вы не правы, уверяю! Да, тогда на балконе я была крайне несдержана и говорила, быть может, слишком громко… но нет, я не думаю, что речь в записке обо мне. Это безумие! И разумеется, за мною никто не ухаживает!

Кошкин не перебивал, позволил высказаться. Лишь когда она замолчала, заметил:

– Не хочу смущать вас еще больше, но кому как не мне знать, что наблюдающему со стороны любовный интерес одного лица к другому бывает куда заметней. Досадно, что вы не придали значения, но на том вечере за вами наблюдал и младший Агафонов – простите, не знаю его имени, и Алексей Громов. И о господине Воробьеве не стоит забывать.

– Кирилл Андреевич тоже здесь?! – ахнула Соболева.

– Нет, – помолчав, заверил Кошкин. – Насколько мне известно, по крайней мере.

– В любом случае, – рассуждала Соболева, рассеянно перебирая гриву своей лошади, – даже если бы Кирилл Андреевич приехал в Зубцов… он не способен на столь безумные угрозы! Мне жаль, что вы в ссоре… из-за меня – но это не он! Федя Агафонов совсем юн… ему и двадцати лет еще не исполнилось. И мы всего несколько раз беседовали… Ну а Алеша… Алексей Игнатьевич – это просто невозможно! Да, мы немного переписывались… и прогуливались однажды, – она невольно улыбнулась и почему-то снова покраснела, – но он тоже не мог написать этих писем! Мы говорили лишь о его учебе в Сорбонне, уверяю!

Кошкин выслушал с большим вниманием. И если Воробьев его подозрений действительно не вызывал, то ни «Федя», ни «Алеша» не обнадеживали.

– И все же я очень прошу вас быть осторожней и осмотрительней в знакомствах, Александра Васильевна, – хмуро сказал он. – Право, я благодарен вам, что вы нынче приехали, но вам не стоило этого делать. Никто и впрямь не знает, где вы? А что Татьяна Ивановна? Это ведь ее двуколка?

– Никто не знает, где я, – заверила Соболева, – я и Тате не говорила, куда еду, сказала лишь, что хочу потренироваться в управлении лошадьми. Я ускользнула совсем рано – у нас еще спали.

– Вы очень сблизились с Татьяной Ивановной, как я заметил…

– Да, – не отрицала Соболева, но тут же оговорилась, – впрочем, о вас мы не говорили, о том не беспокойтесь: я нарочно за собой следила. Тата все больше расспрашивает про Европу и Венецию. Они с Анатолем провели медовый месяц когда-то на французском побережье – нам есть, что обсудить.

Кошкин сделал вид, что поверил. Хоть и теперь не сомневался, что именно Соболева пусть ненароком, но обмолвилась о некоторых фактах его биографии, который Татьяна позже использовала в своих предсказаниях. Кто, если не Соболева? Но заострять внимание он не стал. Повторил, стараясь достучаться:

– И все же будьте осторожны. Есть большая вероятность, что хотя бы один из авторов записок находится в доме Тарнавских. Или же бывает у них достаточно часто. Сами посудите: во втором письме прямо говорится о Татьяне, а первое мне передали на пороге ее дома. Признаться, я надеялся, что, быть может, вы узнаете почерк.

Соболева пробежала по строчкам глазами еще раз, уже куда сосредоточенней. Но печально покачала головой:

– Нет, увы… но я мало присматривалась, кто как пишет. Если бы вы позволили взять мне эти письма с собой, то я могла бы попытаться сверить.

Кошкин не спешил запрещать. Но и погружать ее – гражданское лицо, девицу – в самое что ни на есть расследование, считал мерой до крайности отчаянной. Тем не менее Соболевой опять же не мешало б знать, что дом для проживания в Зубцове она выбрала совершенно неподходящий. Посчитал нужным сказать:

– Александра Васильевна, вслед за угрозами этот безумец сделал еще кое-что. Во флакон с лекарством, которое принес Сапожников для Его сиятельства, кто-то добавил цианистый калий. Сделали это, скорее всего, снова в доме Тарнавских – более Сапожников никого не посещал вчерашним днем.

Соболева ахнула. Она определенно знала, что такое цианистый калий. Тотчас спросила:

– Вы так и не сказали, что с графом? Он жив?..

– Жив, слава богу. Однако теперь я с графом практически неотлучно. И вам от души советовал бы не сверять почерки, а уехать в Петербург – чем скорее, тем лучше.

– Я так и поступлю, не сомневайтесь, – ответила на это Соболева. – Уже и билеты куплены.

Однако она поджала губы, как человек, уже все для себя решивший и, теперь не спрашивая Кошкина, убрала оба письма в свой ридикюль.

– Дайте мне два дня: я попытаюсь понять, кто мог написать письма и подлить яд. Встретимся в пятницу здесь же, Степан Егорович. А в субботу я уезжаю.

– Можете попытаться разузнать о почерке, но яд – не вздумайте! – возразил Кошкин. – Это была самая что ни на есть попытка отравления. Станете расспрашивать о яде – убийца может посчитать, что вы опасны.

Он уже желал, что сказал все Соболевой…

– Не бойтесь, – улыбнулась она, – я всегда осторожна, даже излишне порой… и уж точно всегда незаметна. Моя собственная горничная пугается и вздрагивает, когда обнаруживает, что я сижу в комнате, где она уже четверть часа как убирает, думая, что одна. И шаг у меня совершенно неслышный: батюшка не любил, когда я ему мешала.

Кошкин снова попытался возразить – но Соболева, не позволила себя перебить. Договорила:

– Я знаю, что сами вы поехать в Зубцов не можете из-за страха за Его сиятельство. И написали мне лишь потому что более обратиться не к кому… И я сделаю, что смогу, я постараюсь. Не подумайте только, будто я делаю это в надежде, что ваши чувства изменяться, или что я хочу обязать вас в чем-то. Вовсе нет! Да что там – я, наверное, еще до того разговора на балконе знала, что именно и как вы ответите… Не настолько я наивна все же. Однако я рада, что призналась вам. Меня теперь несколько смущает ваше присутствие рядом – зато, когда вас нет, я теперь чувствую себя даже свободней, чем прежде! Нет больше глупых надежд и сомнений. Уж поверьте, были в моей жизни разочарования и посильней, чем ваш отказ. Понимание, что тебя ненавидят собственные братья, и что родной отец едва терпел… – она вымученно улыбнулась, – это куда больней, чем невзаимная влюбленность. Ваш отказ я переживу, будьте уверены. Я только жалею, что обидела Кирилла Андреевича – что обнадежила его напрасно. И что вы поссорились из-за меня. Это мне особенно горько – вы оба мне так помогли когда-то, спасли… Доставлять вам неудобства это последнее, чего я хотела бы. Оттого и чувствую, что обязана вам помочь теперь.

– Вы совершенно никому ничем не обязаны…

– Это не так, – мягко возразила Соболева.

А после они оба дернулись – на открытой поляне, где не было ни единого человека, кроме них, вдруг раздался отчетливый громкий хлопок. Будто крышка где-то стукнула. Звук исходил от двуколки Александры Васильевны.

Кошкин приблизился.

Обычно у таких двуколок не было багажного отсека – но у этой был. Совсем небольшой ящик за сидением. С деревянной крышкой.

– Мышь! – вскрикнула Соболева.

– Да нет, крупноват для мыши…

Не рассуждая более, Кошкин подошел и откинул крышку.

Внутри, свернувшись в три погибели, и щурясь яркому свету, сидел мальчик. Мальчишка лет шести-семи – светловолосый, чумазый, в порядком разодранной рубахе и потертых штанах. Босой.

– Да здесь не мышь, Александра Васильевна, а заяц, – хмыкнул Кошкин от неожиданности. Оглянулся на Соболеву – но та и сама изумлена была до крайности. Спросил: – ты откуда взялся, заяц? – опешил Кошкин.

– Я не заяц! – бойко запротестовал мальчишка.

Потер заспанные глаза. Притих, когда Кошкин взял его подмышки поставил на траву. Мальчишка был до того худым, отощавшим, что каждое ребро прощупывалось под рубахой: Кошкин в самом деле побоялся тому сломать что-то ненароком.

– Ночью под крыльцом мокреть стало, дождик-то капал, – объяснял пацаненок, тоже рассматривая Кошкина с большим любопытством. – Я и юркнул к лошадкам. Тепло у них, солома мягкая, спать хорошо. Токмо там ходили всё да шептались – я и залез вот, чтоб не выгнали… Проснулся уж по дороге, а прыгать побоялся. Высоко!

Соболева выслушала рассказ с ужасом в больших карих глазах и прикрыв ладонью рот. Покачала головой:

– Конечно высоко, еще бы… на сидение иди – к матери отвезу.

– Нет у меня матери, – насупился тот. – Кашляла, кашляла, а потом померла. В воскресенье дело было – колокола звонили громко.

– А отец? – спросил Кошкин.

– И отца нет. Он тоже кашлял, еще в городе помер.

– В каком городе? В Зубцове?

– Нет. Зубцов маленький, а мы жили в большом… – мальчишка развел ладони, показывая, насколько велик город.

– Так ты сирота, выходит, – заключил Кошкин. – А в Зубцове где жил?

– Под крыльцом и жил. Тепло там, собак вкусно кормят – чего б не жить? Дворник токмо шибко злой. Разок меня поймал, обещал выпороть, коли еще увидит… Вы, дяденька, меня ему не отдавайте, ладно?

И посмотрел доверчиво снизу вверх, из-под бровей.

– Не отдам, – пробормотал Кошкин. – А родня-то есть у тебя?

– Мы с маманей в Ивановку ехали. Мне туда надо. Там тетка вроде.

Кошкин плохо знал уезд, но подумал, что прислуга в доме Шувалова подскажет, коли есть поблизости село с таким названием. Предложил:

– Со мной поедешь? У нас дворник добрый: поешь, выкупаешься, а там будем искать твою Ивановку.

– На лошадке поедем? – мальчишка с восторгом распахнул большие голубые глаза.

– Степан Егорович, думаю, мальчика лучше отвезти в город, – тотчас возразила Соболева. – Я ведь не одна здесь, а с малышом Александром, племянником. И гувернантка с нами. Машенька с радостью займется вторым ребенком – да и ребятам вместе будет нескучно.

Кошкин пожал плечами и снова спросил мальчишку:

– Ну что – выбирай. В город поедешь, к гувернантке? Или со мной?

Тот разок неловко оглянулся на Соболеву, а потом посмотрел на Кошкина – тем же взглядом, доверчивым, из-под бровей:

– Можно я с вами, дяденька?

* * *

После они вдвоем проводили Александру Васильевну – как будто несколько уязвленную тем, что всего лишь за одну неделю ее отвергает вот уже второй мужчина…