Вы читаете книгу «Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей?» онлайн

Предисловие

Бога нет, потому что мир несправедлив и жесток, мир – великая трагедия между тем, что есть, и тем, что должно быть. Раз Бог позволяет падать слезинке ребенка – к черту такого Бога. Ну что ж, удалим сверхъестественного Бога из уравнения. Что останется? Только естественное, то есть природа, реальность, действительность. Слезинки по-прежнему падают, только теперь у нас нет оснований сказать, что это несправедливо и плохо. Это – естественная необходимость. Больше никакой трагедии. Нравственный закон, который удивлял Канта, сосуществует в нас с законом жестокости. Мы любим и заботимся о своих и ненавидим и убиваем чужих в силу естественной необходимости. Мы умеем сдерживать эгоистичные порывы из страха перед сильным. Умеем быть добрыми, чтобы нас любили, и готовы творить зло, чтобы получить одобрение. Никакого всеобщего универсального добра, во имя которого стоило бы перекраивать недобрую реальность, не остается. Есть только традиции, у всех разные и одинаково правильные, какие бы жестокости они ни подразумевали. Нет никаких идеальных принципов, с высоты которых можно было бы осудить несправедливость и жестокость реальности. Наша реальность – такая, какая есть, ведом́ая законами причины и следствия. Для одних она лучше, для других хуже: «Муравейник живет, кто-то лапку сломал – не в счет, а до свадьбы заживет, а помрет, так помрет»[1]. Можно менять мир к лучшему для одних и к худшему – для других. Какая разница? Реальность – по ту сторону добра и зла. И заповеди добра в этой реальности не имеют никаких преимуществ перед заповедями зла.

Или… или мы все же способны к какой-то иной реальности?

Цель этой книги: отделить Евангелие от идей, которые считаются частью христианской традиции и чуть ли не сутью христианства. Масса таких идей и соответствующих им ценностей на поверку оказываются «заповедями зла», если смотреть на них с позиции Христа.

Ни для любви к сильному (главному, старшему, авторитету), ни для верности своим и борьбы с чужими христианство не нужно – это базовые принципы эволюции, выживания сообществ. Чтобы любить сильного, необязательно даже быть курицей, соблюдающей порядок клевания. Муравейник – воплощенная гармония подчинения и послушания. Муравьи – самые что ни на есть «послушники», воплощенная жертвенность, и Евангелие им для этого читать не нужно, все их поведение управляется простейшими химическими соединениями. Красные и черные муравьи воюют без всяких сложностей, отличая своих и чужих по запаху, и рвутся в праведный бой.

Отправной точкой этой книги стало желание поспорить с позицией, что христианство ничего в себе не несет, кроме ненужной фантастики, поскольку все добро и ценности: а) можно обосновать разумностью или пользой; б) есть во всех философских, религиозных и моральных системах; в) свойственны также животным. И если сводить христианство к системе «традиционных ценностей», то можно было бы с этим согласиться – с такими ценностями, как показано, например, у де Вааля в «Истоках морали», мы недалеко ушли от шимпанзе. И в природе есть добро, но ограниченное и обусловленное необходимостью выживания, приспособления. Человек от природы способен, с одной стороны, к любви и сочувствию, с другой – к жестокости и насилию. Такие ценности, как послушание, верность, сочувствие, долг, самоотречение, героизм, патриотизм, сформировались в ходе эволюции, а значит, в них и правда нет ничего сверхъестественного, – они, наоборот, очень естественны. Однако, как показывает нацистская практика, на базе этих ценностей параллельно с общественными субботниками можно успешно осуществлять и массовые расстрелы.

В Евангелии есть своя уникальность, которая не сводится ни к разумности, ни к пользе, ни к биологии. Христос провозглашает абсурдную и самоубийственную заповедь любви к чужому, к врагу и иные ценности, помимо верности, патриотизма, семейственности. Евангелие переворачивает естественную семейную и общественную иерархию и призывает скептически относиться не только к грубому материальному успеху (власти, богатству), но и к успеху духовному – мудрости, безгрешности, моральной чистоте. Нам хочется быть «за все хорошее и против всего плохого», но что для одних – помощь и верность семье, то для других – кумовство и блат. Христос упорно повторяет, что «не все йогурты одинаково полезны»: часто приходится делать выбор в пользу той или иной ценности, и этот выбор не из приятных. Ценности, поставленные выше любви, способствующие разделению, несправедливости, насилию, из «хлебов» превращаются в «камни».

Толпа, общество сильнее, чем индивидуум. Начальник сильнее подчиненных. Семья сильнее одиночки. Взрослый сильнее ребенка. А кто сильнее, тот и прав, потому что именно он определяет, что «хорошо», а что «плохо». Сильный, важный и полезный автоматически становится добрым, и неважно, как он поступает со слабыми, незначительными и бесполезными. Примерно так Ницше и объясняет происхождение морали и истинных ценностей, которым подставило подножку Евангелие. Ницше, проклиная христианство, одновременно провозглашает и настоящие ценности: иерархию, насилие, разделение, – конечно, в одном ряду с мужеством и верностью. По сути, он задает христианству поистине библейский вопрос: не есть ли свет, который в тебе, тьма? И отвечает: да, конечно, тьма! Христиане твердят о любви, а сами сладострастно рисуют картины ада, мечтая хоть за гробом отомстить своим противникам. Ну и где здесь «свет»? Так давайте честно выберем тьму и не будем лицемерить. Только тьма реальна! Тьма давно объяла свет, и никому он не светит! Ницше оказывает христианам большую услугу, показывая, что христианство, превращенное в бесконечный ряд нравоучений, мертво и отравляет все вокруг, а провозглашаемые им ценности – чистое лицемерие: в этой роли его могут заменить гораздо более традиционные, народные (родовые, расовые) и патриотические верования. Все причитания о старых добрых традициях, когда дети слушались старших, а молодежь была лучше (а сейчас обнаглела!), Ницше доводит до прекрасного абсурда: да, слабый раньше вообще пикнуть не смел, сильный по нему пешком ходил! А все эти современные «идейки» – равенство, братство, права человека, помощь слабому, – по мнению философа, деградация и разложение старых добрых традиций, начатое «анархистом» Иисусом. Давайте вернемся к старым добрым традициям, которые включают верность семье и родине, национальное величие, порядок господства и подчинения. В сущности, именно на такой призыв и откликнулись нацисты в попытке восстановить величие родины, отстоять честь своего народа и чистоту нации.

По большому счету, старые добрые традиции – это часто и есть скромный, не бьющий себя в грудь, но самый настоящий практический сатанизм, базирующийся на «заповедях зла», которыми руководствовался Сатана, «князь мира сего», воплощаясь в сотни и тысячи человеческих «князей». Настоящий сатанизм никогда не выглядит, как лубочный сатанизм мистических триллеров, – кровавые жертвоприношения в нем всегда приносятся «справедливости», «необходимости», «величию», «прогрессу» или «общественному порядку» и т. д. Делая зло, никто не кричит: «Да здравствует зло!» Поэтому проповедь Христа в большинстве случаев – это не банальное «Давайте жить дружно и делать добро!», а, скорее, именно разоблачение, переоценка ценностей: «Подумайте, что вы делаете? Что за “добро” вы творите? Не зло ли то, что вы привыкли называть добром? По-моему, все-таки зло!» И если в ответ на «Давайте делать добро!» все бы радостно кивали («Да-да, его мы и делаем»), то с задаваемыми Христом неудобными вопросами не все так просто: приходится задумываться, расставаться с иллюзиями, удобным самообманом. Лучше закрыть эту тему, не нужно мутить воду!

Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы (Ин. 3:19–20).

«Делающий зло», «дела их были злы»… дела, делать… Хвалить добро, верить в добро, проповедовать его с готовностью будет и Сатана. Но вот когда доходит до дела… «Скушайте яблочко, ребята, хорошее яблочко, будете, как боги, зуб даю!»[2]

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак, по плодам их узна́ете их (Мф. 7:15–20).

Тьма, двусмысленность, обман, лицемерие – хочется блага, а совершается почему-то зло. Бунт, богохульство, богоборчество? Помилуйте, мы все тут приличные люди! Давайте жить дружно, я тоже за Бога и за благо!

Ницше, который клеймит христианство и за его правду (любовь к слабому, сосредоточенность на внутреннем), и за лицемерие (мстительные злобные мечтания об аде), при этом очень ярко живописует «антихристианство» – единственную альтернативу, которая придется по вкусу далеко не каждому. Я антихрист, читаем мы между строк, я «ужас, летящий на крыльях ночи», христианство – это для слюнтяев, «давайте мучить, грабить, резать, бить, радостно хлопая в ладоши и демонически хохоча!». Но к такой искренности готов не каждый. Например, Ницше вдохновил современный «теоретический сатанизм» – со времен написания «Антихриста» ничего нового в этой области не придумали. Но приходится признать, что свободомыслие и эгоизм, провозглашаемый современными сатанистами, обычно плавают очень неглубоко в лужице умеренного гуманизма: оргии только с обоюдного согласия, котиков в жертву не приносить, ведь они тоже боги! По большому счету, сатанизмом это называется только для вида, чтобы досадить «господствующей религии». Если у Ницше сатанизм вполне деятельный, практический и исторический (по его мнению, ради власти можно пустить под нож или замучить до смерти миллионы людей), то нынешний, «фэнтезийный» сатанизм ограничивается аватарками в духе «Зверь666», а в лучшем случае – медийным хулиганством вроде алтаря Люциферу на рождественской ярмарке. В общем, если христиане и отступили от принципов Евангелия, часто сохраняя только форму, но не дух, то «антихристиане» сделали то же самое по отношению к Ницше: они всерьез проповедуют, что нужно поклоняться Сатане, не беспокоя окружающих! Если перефразировать евангельскую фразу[3], то не всякий орущий «Сатана! Сатана!» достоин царства князя мира сего.

Иными словами, если что-то радостно и прямо кричит, будто оно сатанизм, это не более чем маскарад. Присматриваться с подозрением стоит к особо благому, чистому, высокому и божественному.

Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?

(Лк. 11:35)

Уважай старших, равняйся на лучших, добивайся успеха

Эволюционная мораль

Мне дано имя Порядка, а заслуживаю я лишь имя Компромисса. Мне смешно, если выше меня есть Благо, от которого я отказываюсь, так как ниже меня есть лишь Самое Худшее. Или Я, или Ничто. Я бросил этот вызов самому Богу, и он его не принял[4].

Жорж Бернанос. Униженные дети: Дневник 1939–1940

Есть ли у животных душа? Могут ли они быть «человечными», добрыми, жертвенными, любящими? Опыт показывает: конечно, да. Эволюционные биологи, исследующие примеры «этичного поведения» животных, выяснили: человек не изобретал добро! Все, что мы считаем добрым, этичным, отличающим человека от животных, заложено в нас природой. Наше добро лишь продукт эволюции. Никакая духовность к этому отношения не имеет! Вы не найдете верующих среди животных, но добрых – сколько угодно. Потому что это необходимо для выживания.

У нидерландского приматолога и этолога Франса де Вааля, автора книги «Истоки морали: В поисках человеческого у приматов»[5], моральный закон внутри каждого человека не вызывает изумления, в отличие от Иммануила Канта. Де Вааль долго изучал шимпанзе и в своей книге подробно описал образцы морального (то есть неэгоистичного) поведения, свойственного этим животным: самопожертвование, взаимопомощь, утешение, дружба. Основная задача его книги – показать, что «религиозники» не имеют права узурпировать нравственное в человеке: без страха и веры в рай человек не превратится в «животное», то есть в крушащего все вокруг и не знающего никаких законов эгоиста. Более того, те самые «животные», с которыми люди привыкли сравнивать аморальных эгоистов, в большинстве случаев очень сдержанны и соблюдают огромное количество законов сосуществования, не нуждаясь при этом ни в каких специальных религиозных или философских системах. Вся книга «Истоки морали» построена на полемике с религией: одна из глав, например, называется «Бог умер или просто впал в кому», другая – «Десять лишних заповедей» (иными словами, зачем нужны заповеди, если у шимпанзе и без них есть любовь и взаимопомощь?). Зачем вводить какую-то ненужную «гипотезу Бога», чтобы отказаться от эгоизма, если в экспериментах крыса идет вызволять свою соплеменницу из ловушки, хотя в соседней ячейке ее ждет вкусная шоколадная крошка?

Де Вааль последовательно доказывает: вовсе не человек первым научился сдерживать импульсы и эмоции. Кошка не бросается за мышью, а терпеливо подползает к ней сантиметр за сантиметром. Молодой самец шимпанзе демонстрирует эрекцию самке, приглашая ее последовать за ним в тихое местечко, но, «завидев самца постарше, торопливо прикрыл пенис лапами…»[6]. Эти приматы не хуже человеческих детей показывают себя в экспериментах с отсроченным вознаграждением: чем дольше ты не ешь сладости, тем больше их получишь. Шимпанзе постоянно сдерживают импульсы и эмоции, оценивая последствия своих действий. Они даже строят сложные политические союзы, чтобы дать отпор сопернику, а не бросаются на него сгоряча, в порыве гнева. Эмоции – это просто один из каналов передачи информации, «разумный интерфейс», и какого-то противоречия между ними и набором знаний не существует. Нет значимого различия между чувством и разумом, – сдерживать чувства, руководствуясь разумом, научились еще шимпанзе: «Так, пожалуй, и до свободы воли уже недалеко! <…> Они… ждут очереди и сдерживают свои желания», – отмечает де Вааль[7].

Итак, сдерживание импульсов и «аскезу» изобрели вовсе не монахи. Это такой же эволюционный инструмент, как и «биологический моральный закон», для исполнения которого нужно себя сдерживать.

Но какой же моральный закон «написан в сердцах шимпанзе»?

Прежде всего – «любовь к сильному» и «порядок клевания» (подробнее о нем – ниже), подчинение власти, порядку и иерархии, направляемое страхом. Вот как выглядит иерархическая система у шимпанзе:

«За дисциплинированным поведением часто стоит строгая социальная иерархия. Эта иерархия однозначно определяет, кто имеет право есть или спариваться первым, и основана она в конечном счете на насилии. Если бы кто-то из низкоранговых самок и их отпрысков попытался воспользоваться станком (для колки орехов) не в свой черед, ситуация могла бы обернуться плохо. Дело не только в том, что все обезьяны знают свое место; дело в том, что они знают, чем может обернуться нарушение правил. Социальная иерархия – гигантская система запретов и тормозов; именно она, вне всякого сомнения, проложила пусть к человеческой морали, которая представляет собой такую же систему. Ключевой момент здесь – контроль поведенческих импульсов»[8].

Любовь к сильному, к порядку и иерархии не нуждается в сверхъестественном подкреплении:

«Мы происходим от длинной череды предков, которые существовали в условиях развитой иерархии и для которых соблюдение социальных запретов было второй натурой. Если сомневающимся нужны доказательства того, как много мы от них унаследовали, достаточно вспомнить, как часто мы подкрепляем моральные правила авторитетом власти. Иногда это личная власть, вроде власти суперальфа-самца (когда мы утверждаем, что Бог на вершине горы вручил нам скрижали Завета)»[9].

Получается, если представлять Бога как суперальфа-самца, то такой Бог действительно не нужен. В религии, которая призывает слушаться старших, соблюдать порядок, нет необходимости. Она не мудрее, чем мораль шимпанзе с их иерархией. Но евангельский Христос отказывается быть суперальфа-самцом, предпочитая бродяжничать и пойти на смерть. Он не поддается «искушению Сатаны», который предлагает ему «власть над царствами земными» (Лк. 4:6–7; Мф. 4:8–9)[10]. Христос часто просит помалкивать о совершаемых им чудесах и еще чаще просто отказывается их творить, потому что чудеса – явные доказательства власти. Он последовательно отказывается от действий и призывов из «позиции власти», при этом все время говоря с позиции «власть имеющего», чем часто вызывает у слушателей когнитивный диссонанс: да что этот бродяга о себе возомнил?

Умиляясь сложной этике животных, я все же вижу в логике «эволюционного добра» большой изъян. Согласно этой логике, «добро» сформировалось у животных как способ эволюционной адаптации, и ничего специально «человеческого» (а тем более божественного) в нем нет. Но дело в том, что животные также бывают эгоистичными и жестокими не реже (а в большинстве случаев значительно чаще), чем альтруистичными и жертвенными. Жестокость и эгоизм, несомненно, так же полезны для выживания, а значит, и эволюции, как альтруизм и сотрудничество, то есть «зло» ничем не хуже, а иногда даже значительно лучше добра. С точки зрения эволюции добра и зла в этическом понимании просто не существует, потому что отсутствует возможность личного выбора, есть только «программы поведения», пусть сложные, красивые и очень «человеческие». Съесть другого, чтобы выжить самому, или дать съесть себя, отвлекая хищника от детеныша, – это не злое и доброе, а просто нейтрально «нужное» поведение. Это необходимо для выживания особи и/или передачи своих генов в будущее.

Если мы попытаемся приспособить эту логику к человеческому миру, то столкнемся с очень большими проблемами. Все зло и насилие в человеческой истории также вполне эволюционно. Люди мучают и убивают других, чтобы расширить сферу влияния или кормовую базу для себя, своих детей, родственников, народа, общества, государства. Во имя этой же «великой цели» они постоянно жертвуют собой. Так что же тогда такое геноцид и война – триумф эгоизма или триумф самопожертвования? Если посмотреть с точки зрения эволюции, то это продолжение естественного отбора.

Тут сторонники «биологического нерелигиозного добра» сходятся во мнении со многими религиозными деятелями, считающими, что «все хорошо в этом лучшем из миров» и «так и должно быть». Говоря о войне, кстати, многие религиозные люди пускаются в длинные рассуждения на тему «Почему убийство на войне – это не грех». Приводя главный аргумент: «Потому что это за своих и за родину», они, сами того не замечая, соглашаются с теми, кого обычно яростно критикуют, – философами «естественного отбора», у которых добро неизбежно сводится к выживанию: пусть и не себя, но обязательно своих.

Поэтому «традиционные ценности» (особенно «семейные» и «государственные»), на первый взгляд основанные на религии, на самом деле обычно все то же «биологическое» и «эволюционное добро», регулирующее отношения в стае ради ее выживания. Именно ради выживания и продолжения рода, а не во имя счастья, любви или самосовершенствования. «Эти принципы дал нам Бог», – гордо заявят фундаменталисты. «Эти принципы выработались в процессе эволюции», – пожмут плечами биологи. И будут правы.

Соглашаясь с тем, что этика как эволюционный механизм выработалась вовсе не в человеческом обществе, а еще среди человекообразных обезьян и просто продолжает действовать в «стае» людей, мы наталкиваемся на серьезную проблему. Люди больше не живут в стаях, то есть в расширенных семьях, группах, – мы существуем в гигантских сообществах с огромной диспропорцией силы и власти. Самый клыкастый альфа-самец шимпанзе бессилен против стаи, но дайте ему оружие, и ситуация изменится. Иерархия, что эволюционно регулировала и улучшала отношения в стае или в группе охотников, превращается в раковую опухоль социального неравенства, как только человек отходит от «гармонии с природой», то есть от образа жизни животных, которые «ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы» (Мф. 6:26). Человек может насобирать в житницы столько, что это коренным образом меняет отношения в сообществе. Чарльз Торп в книге «Социология в постнормальную эпоху» пишет: «Современный криминализированный финансовый правящий класс не заинтересован в уходе за “садом” общественного порядка. Напротив, он извлекает выгоду из дезорганизации и хаоса». Эволюционная мораль формировалась в естественных условиях, а мы живем в мире инструментов и технологий, которые успешно противостоят естественному отбору. Аппарат доминирования и насилия – уже не клыки и зубы, а сложнейшие технологические, военные, финансовые и информационные средства принуждения и манипуляции. Хватает ли человеку «этичности шимпанзе» в этой новой среде обитания, которую он создал сам для себя?

На самом деле вопрос не в том, есть ли у нас общее с животными добро (биологи убедительно доказывают – есть!). Главный вопрос: есть ли у человека хоть какое-то добро, отличающее его от животных? Иисус говорит: «И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?» (Мф. 5:46). И этот риторический вопрос можно было бы дополнить: «Не так же ли поступают и животные»? Христос уверен, что у людей есть некий общий врожденный «моральный закон», и, подчиняясь этому закону, они не действуют хаотично-эгоистично или злобно. Современные ученые доказывают: такой же «моральный закон», ограничивающий эгоизм, объединяет нас не только с высшими животными, но и вообще с большинством живых существ. В чем состоит этот закон? «Приветствовать братьев ваших», то есть любить «своих»: близких, родных, членов своей семьи, стаи, клана. Христос уверен, что такой любви никого учить не нужно, и тут он един во мнении с эволюционными биологами. Тогда какой же любви пришел учить Христос, если не той, которую и без всяких наставлений знают и язычники, и животные? Он учит «любви к врагам», и именно эта парадоксальная заповедь кажется мне единственным «специально человеческим» принципом добра. Это антиэволюционное добро. Неудобное ни тебе как «особи», ни твоим детям, ни семье, ни вообще «своим».

Многие сетуют, что, мол, в человеческом обществе больше не идет естественный отбор, и выживают слабые, ущербные и дефективные особи, то есть «нормальная» эволюция человека как вида прекратилась. И кто-то уверен, что это несет угрозу нашему виду.

Но мне кажется, что это начало нового развития человека за пределами «биологической эволюции», в рамках иной, постэволюции. И направления этой постэволюции и задает в Евангелии Иисус, шокируя бедных последователей. Они привыкли к «семейным ценностям», построенным, помимо прочего, на том, что надо «плодиться и размножаться», усиливать и защищать свою «стаю» (семью, народ и т. п.), расширять «жизненное пространство» для этой стаи. И тут появляется Мессия, у которого более высокие цели, чем продолжение рода. Он призывает забыть о «жизненном пространстве», стать нищими как «птицы небесные», которые «не заботятся о пропитании». Иисус защищает «разгильдяйку» Марию от хозяйственной Марфы, которая заботится лишь о «хлебе насущном», и считает, что «пища духовная» для новой эволюции человека важнее, чем пища материальная. Иисус жертвует собой, но не ради того, чтобы «защитить и усилить стаю», например, победить римлян и прочих язычников и освободить «своих» от их господства. Напротив, он заявляет, что интересы «стаи» не так важны: племя, народ и иудейское государство с его святынями совсем не главное. И вообще надо идти к чужим стаям и нести им «новую пищу». Как ни крути, такую этику к животным никак не приспособить и не объяснить эволюцией. Конечно, годы «адаптации» христианства к реальности привели к тому, что во многих случаях оно не стало новой закваской, а мимикрировало под всё те же «традиционные ценности», но само Евангелие от них бесконечно далеко.

Куриная мораль: порядок клевания

Норвежский зоолог и сравнительный психолог Торлейф Шельдеруп-Эббе, наблюдая за курицами, заметил, что во время кормления не всех птиц клюют одинаково. Одни курицы были «деспотами», которые клевали всех остальных, а другие, напротив, – «жертвами». Внимательно следя за тем, кто кого клюет, ученый обнаружил, что члены куриных сообществ сильно различаются по склонности клевать и подвергаться клеванию, поэтому их можно распределить по степени их способности клевать других. В 1922 г. он опубликовал эти наблюдения в нескольких статьях, описывающих «порядок клевания», ныне известный в академических кругах как «иерархия доминирования».

В 1939 г., когда у власти уже были нацисты, Шельдеруп-Эббе сказал: «Деспотизм – это идея, лежащая в основе мира и неразрывно связанная с жизнью и существованием»[11].

Способность «слушаться старших», то есть уступать и сдерживать себя перед сильными, от которых можно «получить по шапке», – это этика, известная не только шимпанзе, но даже курице. Готовность уступить сильному и смиренно жертвовать своими интересами ради него – не более чем куриная мораль. Ее цель – выжить любой ценой. На уровне особи – оградив себя от агрессии, пусть и ценой уступки; на уровне сообщества – сохранив мир внутри системы.

Правильность, смирение и подчинение сильному – древние как мир качества, которые не только не зависят от высоких этических принципов, но даже не являются только лишь человеческими. Попытки подвести под них духовную базу – лицемерие. Правильность и смирение находятся по ту сторону добра и зла. Они не связаны с духовностью и не подразумевают ни выбора, ни свободы, ни личности. Это просто комплекс механизмов приспособления. Смирение и подчинение, поддерживающие порядок в стае животных, – те же самые, что служат данной цели в современных «стаях» более высокого уровня: от трудового коллектива до государства. Это смирение – не про любовь или личностный выбор, оно является механизмом, помогающим слабой особи избегать конфликтов и напряжения и экономить ресурсы. Это наследство эпохи «по ту сторону добра и зла», в которой насилие – такой же механизм выживания, как и подчинение и собственно смирение. Когда из такого смирения лепят высшую добродетель и личную доблесть – это просто хорошая мина при плохой игре.

Добро на основе этого смирения получается таким подлым, жалким, гаденьким и бессильным, что на его фоне хочется оправдать откровенное зло. Зло хотя бы окружено аурой господства, свободы и смелости. Насилие – признак властителей и победителей, и «смиренные» не только беспрекословно им подчинятся, но и, лицемерно виляя хвостом, назовут благодетелями. Переворачивая с ног на голову молитву «Отче наш», они радостно переносят на небеса устройство «царства на земле».

Это желание стать невидимым – напоминание о позе подчинения. Шимпанзе ползают в пыли перед своим вожаком, пригибаются к земле, чтобы смотреть на него снизу вверх, поворачиваются к нему задом, чтобы ни в коем случае не выглядеть угрожающе. Доминантные особи, напротив, стараются показаться крупнее и готовы буквально бегать или ходить по подчиненному, который с готовностью принимает позу эмбриона. Антрополог Дэниел Фесслер, изучающий чувство стыда в различных человеческих культурах, сравнивает его универсальную позу съеживания с позой подчиненного животного перед лицом разгневанного доминантного. Стыд отражает сознание, что человек (или примат) разгневал кого-то, кого теперь нужно ублажить. Что бы при этом человек не чувствовал, эти переживания вторичны по отношению к куда более древнему иерархическому образцу[12].

Евангельское смирение Христа устроено совсем иначе: в нем нет ничего от покорности людям вообще и покорности сильным в частности. Такое смирение переворачивает пирамиду социальной иерархии, потому что Христос не желает быть главным, лидером, «учителем благим» для своих учеников. Он каждый раз возвращает навязываемую ему корону. Он творит чудеса нехотя, чтобы ему не поклонялись как «чудотворцу». Называет учеников сынами Божьими, братьями, а не слугами или детьми. Когда Сатана искушает его в пустыне, он отказывается от предлагаемых им власти и господства.

Смирение Христа – это смирение сильного. Смирение человека, который может сказать «нет». Смирение человека, которому не нужно ничего демонстрировать и доказывать. Смирение человека, который мог бы стать на вершине социальной пирамиды, но вместо этого выбирает сопротивляться этой иерархии как принципу. В существующем порядке, который претендует на то, чтобы называться Божественным, Христос видит порядок животной стаи и гармонию зла. При этом он призывает не опрокидывать насилием существующую иерархию, построив такую же пирамиду подчинения с другими участниками наверху, а прежде всего разрушить ее у себя в голове, перестать видеть в ней основу для понимания добра и зла. Перестать считать уважаемых людей благословенными, а социальных изгоев – проклятыми. Перестать смиряться перед сильными и «смирять» слабых. Христос пытается вырвать человека из толпы и стаи (какое бы имя они ни носили) и поставить лицом к лицу с самим собой и в конечном счете – с Богом. Никакие личные заслуги, положение, уважение ничего не значат перед Богом, и именно понимание этого и есть настоящее смирение.

Также любят предвозлежания на пиршествах, и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!» А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос.

Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится (Мф. 23:6–12).

Иисус в позиции старшего, «учителя» или духовного авторитета всегда смиряется: омывает ноги своим ученикам, милосерден к обреченной на смерть блуднице, входит в дом к всеми презираемому мытарю. И тот же самый Иисус дерзит в позиции, когда он по сути «никто»: грубит прокуратору и старейшинам, переворачивает в храме столы «уважаемых бизнесменов».

Власть и авторитет Иисус употребляет, чтобы помогать слабым, но не послушным и благообразным, а плохим и негодным (с точки зрения слушателей) – мытарям и блудницам, язычникам и инородцам. Исцеление больных и воскрешение мертвых лишь крайняя точка помощи «нечистым»: прокаженный – нечист, мертвый – нечистое из нечистых. Христос и себя удаляет из «порядка клевания» и отказывается морально клевать особей, и так уже социально «заклеванных» собственными сородичами. Потерянные овцы, блудные сыны, «больные, но не здоровые» – все они в центре его внимания, более того – те, кому он, Сын Божий, пришел служить! Вот как теолог и публицист Владимир Шалларь комментирует притчу о блудном сыне в своей статье «Прощение – это рационально»:

«В конце притчи сын, ставший свинопасом у язычников (можно ли вообразить более позорную работу для иудея?) возвращается домой. И что же? Отец выбегает ему навстречу, что для тех времен – бесчестие. Нам это не очевидно, потому что мы не знаем патриархальных порядков Палестины I века. Наше общество столь христианизировано, что нам уже не понять, сколь чудовищными казались слова Христа две тысячи лет назад…»[13]

В притче о блудном сыне отец (под которым подразумевается Бог) деликатно обходит тему обиженности старшего сына, концентрируясь на позитивном («все мое твое»): младший сын за свои грехи и так уже наелся из корыта со свиньями и не нужно дополнительно наказывать его презрением и отвержением. А вот в притче о работниках в винограднике (или о работниках одиннадцатого часа) «хозяин» уже прямо ставит на место «усердных», которые «заслужили», а потому должны получить больше признания. Суть притчи в том, что хозяин одинаково платит в конце дня тем, кто работал с утра, с обеда, и тем, кто явился буквально за час до заката. Как же я понимаю горечь и возмущение работников, трудившихся с самого утра (читай: «хороших, правильных, послушных сыновей Господа»): «…эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной» (Мф. 20:12). В ответ на это справедливое возмущение хозяин сказал: «“Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему [то же], что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?” Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20:13–16). Здесь сформулирован принцип «перевернутой несправедливости», «несправедливости любви», то есть несправедливости дарующей, а не ущемляющей слабого. Несправедливости, награждающей сверх положенного, а не отнимающей. И здесь же звучит жесткая отповедь обиженным на такую несправедливость «хорошим работникам», считающим, что все в жизни должно быть только заслуженно, а кто не заслужил, тот пусть голодает, а мы позлорадствуем: «…или глаз твой завистлив от того, что я добр?»

Бог – отец, но не «патриархальный». Не «старший брат» антиутопий (в русских переводах «большой брат»). Не «большак» крестьянской семьи. Бог – учитель, но не тот, что бьет линейкой по рукам. Он выручает хулиганов, и он же – гроза «хороших мальчиков».

«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1Пет. 5:5). У Бога синдром маленького начальника? Послушным сотрудникам – премию, непослушным – строгий выговор? Нет. Бог противится тем, кто горд не по отношению к нему, а по отношению к ближнему, кто считает себя выше ближнего. Гордые при этом могут славословить Бога от всей души, – он-то выше них по иерархии! Но Бога не устраивает «высшее положение в иерархии», он приходит, чтобы занять в этой пирамиде место ниже самых низших, а «высших» – одернуть. «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними» (Лк. 13:30).

Сотвори себе кумира

Фридрих Ницше – ярчайший философ-антихристианин, и одна из ключевых книг у него так и называется «Антихрист», но и в других произведениях он всегда с большим пылом топчется по христианству. В отличие от привычной нам сегодня критики христианства за «костры инквизиции», Ницше в основном осуждает его самую суть: любовь к слабому. Подобные постулаты он проклинает от всей души, считая их признаком болезни и деградации.

Ницше больше известен читателю как автор философского романа «Так говорил Заратустра», где идея проклятия слабости подернута флером поэзии и многозначительности. Хорошо воспринимаются и его сборники афоризмов. Однако читать произведения, в которых Ницше излагает свои идеи открыто и последовательно, – сомнительное удовольствие. Когда я была подростком, прошла Ницше очень бодро, но 20 лет спустя от многих его пассажей откровенно тошнит, – сам философ называет это «морской болезнью» от его неподражаемых «высокогорных истин».

Ницше очень любит греков, их мифы, богов и мораль «сильному можно все». Боги из греческих мифов очень контрастируют с привычным для нас понятием о Боге как о носителе морали и истины: они капризны, жестоки и несправедливы. Они – власть имущие (по сути – живущие высоко на горе Олимп). Сильные мучают слабых, и это воспринимается не как трагедия, а как увлекательный анекдот, который со временем обрастает фантастическими подробностями. Но эта логика «богов, которым можно все» – не какой-то пережиток прошлого. На протяжении всей истории человечества люди с готовностью лепят из власть имущих полубогов и мистических небесных посланников. Просто потому, что лепить из них «полноценных» богов не совсем уместно, ведь «настоящие» боги – это правители из давних времен, образы которых дошли до нас уже в слишком «приукрашенном» виде. Нет ничего удивительного в том, что и сейчас образ Бога, похожего на карающего и милующего суперальфа-самца, является ведущим. Этот Бог всемогущ и суров, требует подчинения и мстит за ослушание, безжалостен с грешниками, его волю надо угадывать и четко исполнять все предписанное его представителями. Евангельский Бог, не похожий на такого властителя, – это парадокс и исключение. С точки зрения Ницше, это – деградация и упадок, «редукция» божества:

«Если из понятия о божестве удалены все предпосылки возрастающей жизни, все сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг за шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающих, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence [фр. – преимущественно] и предикат “Спаситель”, “Избавитель” делается как бы божеским предикатом вообще, то о чем говорит подобное превращение, подобная редукция божественного?»[14]; «… почитаемое за Бога чувствуем не как “божественное”, но как жалкое, абсурдное, вредное…»[15].

Любовь к насильнику, тоска по сильной руке, обожествление сильного – это не какая-то аномалия и причуда, а норма «общественной психологии», лежащая в основе человеческой культуры. Ницше пишет: «…я осторожным касанием указал на возрастающее одухотворение и “обожествление” жестокости, которое пронизывает всю историю высшей культуры (и в некотором значительном смысле даже составляет ее)»[16]. Но одухотворение и обожествление жестокости при всей своей распространенности – это вовсе не признак «высшей культуры», а совсем наоборот – «культуры» дикой, темной, мифической, суеверной (что в принципе ощущается и на уровне здравого смысла).

Любовь к начальственному сапогу позволяет избежать рисков принятия решения – Эрих Фромм называет это формой «бегства от свободы» (так называется его книга о психологии нацизма). Анализируя психологические и социальные механизмы, которые привели к победе нацизма, Фромм отмечает, что «подчинение является источником некоего скрытого удовлетворения»:

«Индивид оказывается “свободным” в негативном смысле, то есть одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира. В этой ситуации “нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается”. Это слова из “Братьев Карамазовых” Достоевского. Испуганный индивид ищет кого-нибудь или что-нибудь, с чем он мог бы связать свою личность; он не в состоянии больше быть самим собой, лихорадочно пытается вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего Я»[17].

В своей знаменитой книге «Банальность зла» Ханна Арендт рассматривает процесс над Адольфом Эйхманом – Архитектором Холокоста, который отправил на смерть миллионы евреев. Помимо прочего, она описывает чувство потерянности, охватившее его во время поражения Германии:

«…8 мая 1945 года, официальная дата победы над Германией, имело для него значение главным образом потому, что с этого момента он переставал быть членом какой бы то ни было организации. “Я чувствовал, что мне предстоит трудная жизнь, жизнь индивидуума, у которого нет вождя, мне больше не от кого будет получать указания, больше мне не будут отдаваться приказы и команды, и больше не будет четких предписаний, с которыми я мог бы сверяться, – короче, передо мной лежала совершенно неизвестная и непонятная мне жизнь”»[18].

Эйхман буквально «потерял свою религию», в которой источником заповедей был фюрер, и на рядовом «послушнике» не лежало никакой ответственности за причиненные людям страдания («я просто выполнял приказ»).

Ницше называет Христа «символистом», подразумевая, что для Христа истинная реальность – только внутренняя, психологическая:

«…только внутренние реальности он принимал как реальности, как “истины”, – что остальное все, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие “Сын Человеческий” не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичное, единственное, но “вечная” действительность, психологический символ, освобожденный от понятия времени»[19].

В отличие от «символиста» Христа, погруженного в психологический мир, проповедь Ницше посвящена более осязаемой реальности – реальности исторических свершений, «естественному, временному, пространственному, историческому». Но если внутренняя, психологическая реальность людей все время норовит спроецироваться вовне, творит себе земных богов, иными словами, вершит историю; если человеческая картина мира в итоге и создает этот самый мир, то, может быть, сосредоточенность на внутренней реальности и не такой уж «символизм», а вполне себе практический реализм? Если исторические формы и земные боги – вожди – случайны и преходящи, но все творятся по одним и тем же психологическим законам, то, возможно, истину стоит искать прежде всего в этой внутренней реальности, а все внешнее привлекать лишь как «тему для притчи»? Не изменится ли «историческое» у людей, внутренняя реальность которых станет «Царством Небесным»? Да и не только историческое способно меняться под влиянием внутренней реальности, а даже «естественное». Как показывают многие современные исследования, культура, вера, убеждения, психика могут влиять на физиологию, то есть изменять самую что ни на есть телесную человеческую природу.

Ницше говорит, что Христос игнорирует реальность не только социальную и биологическую, но и физическую – «пространственную», «временну́ю». Но что означает «течение времени» в контексте истории, если это время для человечества неизбежно пульсирует вокруг неизменных «внутренних процессов», которые люди раз за разом переносят во внешнее, в «настоящую реальность»? Все возвращается на круги своя, «история» раз за разом проигрывается по одному сценарию, потому что черпается из неизменного «психического» – творится из страхов, эмоций: внутреннее проецируется, субъективное объективируется. «Нереальное», эфемерное психическое раз за разом превращается в реальное историческое. Земные боги правят миром, но этих богов создаем мы – своей верой в них. Ницше в конце жизни был одержим «великой идеей» вечного возвращения, так толком им и не раскрытой. Не значит ли эта идея возвращения всего лишь, что «символист» Христос, сосредоточенный на «закоулках души», был ближе к пониманию реальности, чем Ницше, которого завораживали громкие исторические события? Говорят, что христианство разорвало «циклическое» время древнего мира и предложило свое – линейное, направленное к спасению, к Апокалипсису, к «концу истории». Не связано ли это с тем, что Христос впервые открывает возможность к реальному изменению – не внешнему, а сущностному – для человека и человечества? Он прерывает циклы прежде всего психические, ставит палки в колеса привычно работающим ментальным механизмам, как он это делает в эпизоде с (не)побиванием камнями блудницы. Чтобы изменить мир, измени себя, – ха-ха, сказал бы Ницше, что за трусливое прятанье головы в песок?! Но, по всей видимости, не изменив себя, мы и правда ничего изменить не сможем, кроме формы, «упаковки», поскольку каждый раз будем только повторять привычный «цикл заблуждений», то есть буквально «блуждать» в лесу событий, а в итоге ходить по кругу, просто потому, что одна нога короче другой.

«Реальная история», которая так восхищает Ницше своими потрясениями, движением, масштабом, жестокостями, фейерверком событий, оказывается для него гораздо менее важной, чем тихая, глубинная психологическая жизнь, протекающая внутри каждого человека. Французский писатель Жорж Бернанос, эмигрировавший из Европы в начале Второй мировой, пишет в своих дневниках о том, что́ сказал бы человеку Сатана, «князь мира сего», если бы был честен:

«Вращаться по кругу – это и значит идти вперед. Было безумием ждать от меня, что я что-то добавлю к вашей посредственной сущности, я не располагаю тайной жизни. Почести и звания, которыми я вас забрасываю, дадут лишь иллюзию роста и увеличения веса. Когда вы умрете, у Бога будет лишь одна забота – развернуть метры золотой или серебряной фольги и извлечь вас из этого объемистого конверта, словно маленький леденец»[20].

Ницше видит в христианстве коварный вирус, который своей «слабой истиной» (такой внутренней, такой психической – как снисходительно он ее называет) заразил здоровый организм «исторического величия». Я все время по привычке говорю о «поломке механизмов» психики и истории, но ведь «заражение организма», действительно, тоже прекрасный образ. Христианство не «побеждает», а скорее заражает и «разлагает», «уязвляет», то есть делает уязвимыми прежние столпы миропорядка. Гармоничная ложь мифа о богах, побеждающих чудовищ; успокоительная ложь психологических защит, где мы всегда чисты и правы, а они, другие, – грязные и виноватые; удовольствие привычки, твердость традиций, приятная гордость за «своих» – все это самообман, и не невинный, а всегда приводящий к жертвам. Но в этом самообмане и есть вечная гармония. Так, Рене Жирар (французский философ, которому я мечтаю когда-нибудь посвятить отдельную книгу) говорит о «царстве Сатаны», где вечно повторяются «справедливые» жертвоприношения чужих, чтобы поддерживать мир, стабильность внутри сообщества, но Христос своей смертью разоблачает эту ложь («жертва всегда виновата»), и как бы человечество ни пыталось уже столетия реанимировать эту «гармонию Сатаны» в разных формах, она уже не может работать как раньше[21].

Жорж Бернанос пишет в своих дневниках, что «ложь заболела»:

«Сегодня сама ложь больна, ее терзает тайная болезнь. Ту ложь, которую мы когда-то считали полной сил, цветущей, с влажными ноздрями и блестящей шерстью, всегда готовую откликнуться на первый зов, достаточно крепкую, чтобы в одиночку тащить за собой колесницу триумфатора, сегодня мы едва ли сможем признать в этом облезлом, паршивом звере, с желтыми зубами, сонно пощипывающем редкую траву на склоне горы и просыпающемся лишь от удара палки хозяина»[22].

Бог закоулка

«Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» (1Ин 4:20) – так назидательно вопрошает апостол Иоанн. Ему кажется, что ответ очевиден. Но я отвечу: да легко! Любить Бога, которого не видишь, – проще простого! Он сильный, всемогущий, а еще всеблагой и мудрый, то есть превосходящий тебя во всех отношениях. Так почему бы его и не любить? А то он еще накажет за нелюбовь… А ближний, которого видишь, в лучшем случае скучный и обычный. Он может быть хуже тебя, – за что тогда любить эту «грязь под ногами»? Но может быть в чем-то лучше и успешнее, а это уже несправедливость – как его не возненавидеть после этого?

А язык укротить никто из людей не может: это – неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда. Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворенных по подобию Божию (Иак. 3:8–9).

Любить Бога легко. Люди всегда любили богов небесных – сильных, мудрых, превосходящих и даже опасных, злых, капризных, несправедливых. И люди всегда любили богов земных, воплощенных в «великих», – правителей и вождей. «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее» (1Кор. 1:27–28). Особенность Евангелия в том, что оно показывает Бога, воплощенного во Христе – бездомном скитальце, отверженном, умирающем позорной смертью как предатель.

Ницше с презрением отзывается о подобном Боге: «Но Бог “великого числа”, демократ между богами, несмотря на это, не сделался гордым богом язычников; он остался иудеем, он остался богом закоулка, богом всех темных углов и мест, всех нездоровых жилищ целого мира!.. Царство его мира всегда было царством преисподней, госпиталем, царством souterrain (подполья), царством гетто… И сам он, такой бледный, такой слабый, такой decadent…»[23] Хотя когда-то, по мнению Ницше, и иудейский Бог был «правильным», то есть естественным и побеждающим: «Первоначально, во времена Царей, и Израиль стоял ко всем вещам в правильном, то есть естественном, отношении. Его Иегова был выражением сознания власти, радости, надежды на себя: в нем ожидали победы и спасения, с ним доверяли природе, что она дает то, в чем нуждается народ, и прежде всего дождь»[24].

Евангелие показывает людям Бога не в виде грозной молнии из облака или таинственного шепота на «месте силы» (о, как приятно и легко любить такого Бога!), а через таких невзрачных ближних – голодных, бездомных, заключенных. Евангельский Бог – это не загадочный и недоступный Бог эзотерических учений, требующий для единения с ним прочесть тома с описанием невнятных духовных прозрений, или принять «особое состояние ума», или участвовать в сложном ритуале для «посвященных». Нет, единения с евангельским Богом добиться очень просто, тут нет ничего экстраординарного, это доступно каждому. Вот предельно ясная инструкция:

Тогда Царь скажет тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25:34–46).

Бесконечные величие и слава, бесстрастная мудрость, безграничные мощь и власть – неотъемлемые и общепринятые «атрибуты Бога». Эти свойства, отраженные в людях, делают их «сынами божьими» в глазах окружающих, – им поклоняются, стремясь «причаститься божественному». Но «Сын Божий» в Евангелии является нищим и голодным скитальцем, уязвимым, человечным, радостным и печальным, дружелюбным и возмущенным – катастрофически не божественным, а «человеческим, слишком человеческим»[25].

Ницше смеется над попытками современников осмыслить Христа как героя или гения:

«Но что только можно назвать неевангельским, так это именно понятие “герой”. Как раз все, противоположное борьбе, противоположное самочувствию борца, является здесь как инстинкт: неспособность к противодействию делается здесь моралью (“не противься злому” – глубочайшее слово Евангелия, его ключ в известном смысле); блаженство в мире, в кротости, в неспособности быть врагом. <…> Иисус ни на что не имеет притязания для себя одного, – как дитя Божье, каждый равен каждому… И из Иисуса делать героя! – А что за недоразумение со словом “гений”! Все наше понятие о “духе”, целиком культурное понятие, – в том мире, в котором живет Иисус, не имеет никакого смысла. Говоря со строгостью физиолога, здесь было бы уместно совершенно иное слово, слово “идиот”»[26].

Послушные злодеи: оправдание зла как стратегия выживания

Нейтралитет помогает угнетателю, а не жертве. Молчание ободряет мучителя, а не мучимого[27].

Эли Визель. Ночь

В историях, где родственники годами мучают или насилуют детей, меня поражает не чудовищность злодеев. Злодей всегда логичен и понятен – он эксплуатирует слабого, потому что хочет и может. Я всегда вижу его каким-то жутким и разрушительным «природным явлением». Меня поражает другое: эти истории происходят не в вакууме – у них всегда много молчаливых свидетелей, смотрящих в другую сторону. Эти свидетели обычно представлены тоже как «невинные жертвы», но я каждый раз не могу оторвать от них взгляд, видя в них истинных злодеев. Вот муж уходит от психопатки-жены, оставляя с ней детей, и она устраивает им персональный ад. И муж вроде как ни при чем – сам намучился и убежал. А вот женщина закрывает глаза на то, как сожитель, муж (или другой родственник) лапает дочерей. Просто она тоже «очень боится» или не хочет портить отношения – вдруг дочери показалось. И вообще, не так уж все и ужасно. Более того, этим смиренным свидетелям проще обвинить жертву и, например, ненавидеть дочь за то, что «соблазнила хорошего мужика».

Молчать о домашнем насилии, игнорировать его или обвинять жертву – настолько естественные реакции людей, что насильники в большинстве случаев живут и действуют совершенно свободно. «Хорошие люди», то есть те, кто «не делают ничего плохого», в большинстве случаев оказываются неспособны противостоять им. Им страшно связываться с неприятным человеком, они боятся скандала и «позора для семьи». Поэтому, вместо того чтобы бороться с насильником, затыкают и обвиняют жертву, выбирая путь наименьшего сопротивления.

Иногда я думаю об истории блудницы, которую собирались закидать камнями. Мы на автомате своим европейским сознанием воспринимаем ее больше как любовницу, добровольно и по собственному желанию отправившуюся прелюбодействовать с женатым мужчиной. Но ведь есть огромная вероятность, что это нищенка-проститутка, которая пошла зарабатывать таким образом на кусок хлеба. И именно за это ее собираются забить камнями. Ее, а не мужчину, пользовавшегося ее услугами.

Всегда хочется идти по пути наименьшего сопротивления – так уж мы устроены. Если не закрывать глаза и не отворачиваться ни от чего в мире, то жить уютной нормальной жизнью не получится: надо ехать в самые горячие точки мира, спасать детей, под пулями перевязывать раненых и т. д. Но сил на такой подвиг хватает не у многих. А значит, мы должны хотя бы жить в своем обычном мире, стараясь быть при этом «не от мира», то есть не подчиняться реальности полностью, приговаривая «не мы такие, жизнь такая».

Ведь это так естественно – молчать о зле и игнорировать его, чтобы избежать конфликтов, проблем или просто косых взглядов. В некоторых странах учителей, врачей и полицейских обязывают сообщать о признаках домашнего насилия – за «удобное молчание» наказывают. Чтобы заставить людей, специалистов помогающих профессий, эффективно выполнять свои обязанности и, помимо прочего, сообщать о насилии, молчание пришлось сделать незаконным! Иначе даже среди них большинство умолчит о насилии, увидев синяки и переломы. Просто из страха «обидеть хорошего человека».

Во время процесса над Адольфом Эйхманом выяснилось, что он всю жизнь был вежливым, скромным, исполнительным, законопослушным чиновником – «человеком с душой почтальона». Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла» постоянно задается вопросом: а куда делась совесть этого человека, его способность отличать добро от зла? Оказывается, совесть как «внутренний начальник» у такого человека быстро меняется, потому что является отражением начальника внешнего: и «мораль» легко перепрограммируется под изменившиеся нужды. «Законом и совестью» могут стать устные распоряжения фюрера, которые человек героически исполняет, даже если трудно! И Эйхман выполнял «долг законопослушного гражданина» (именно так называется одна из глав книги Арендт).

Чувствуя себя бессильным и незначительным, человек с готовностью смиряется, терпит, сотрудничает и всячески «делает добро», чтобы не быть отвергнутым и вписаться в коллектив. И если при этом нужно послушно, плечом к плечу с «коллегами», унижать, изгонять и убивать людей на благо общего дела, то он ничего не имеет против.

Так работает «эволюционное добро» на психологическом уровне. Приличное и послушное добро «положительных людей» легко превращается в послушное злодейство, стоит только измениться условиям. Во-первых, так удобнее. Во-вторых, если в основе добра никакой любви и не было, то у человека наконец появляется повод «обоснованно» наказать эгоистичных и недостойных, которых раньше ему, ради приличия, приходилось терпеть. Или даже еще хуже: от которых приходилось что-то терпеть. И вот она, формула любой массовой травли и любого геноцида от (сюрприз!) таких «хороших» людей, которые только вчера были «хорошими соседями»!

Законопослушные, высокоморальные люди, которые чтут традиции и соблюдают иерархию, – образцовые граждане. Образцовые семьянины. Образцовые служащие. Образцовые убийцы. Описывая Эйхмана, целыми поездами отправлявшего евреев в лагеря смерти, Ханна Арендт отмечает «противоречия между невыразимым ужасом деяний и несомненной серостью того, кто их совершил». Эйхман оказался человеком ограниченным, говорил шаблонными фразами, не мог своими словами сформулировать ни одной оригинальной мысли, и вся его нравственность базировалась на этой ограниченности. Он не был «дюже умным», так что развращенность излишними размышлениями не могла бы помешать его усердному послушанию фюреру. С точки зрения беседовавшего с ним священника, он был настолько положительным, что мог бы служить примером многим прихожанам. Архитектор Холокоста был приличным, нравственным человеком, с омерзением отвергшим аморальную «Лолиту»:

«Так неужто именно эти клише психиатры сочли “нормальными” и даже “желательными”? И именно в них содержатся “позитивные идеи”, которые священник мечтал найти в душах и сердцах остальных своих прихожан? Эйхман получил прекрасную возможность продемонстрировать эту свою позитивную сторону, когда юный иерусалимский полицейский, ответственный за душевное и психологическое здоровье подследственного, дал ему “для отдыха” почитать “Лолиту”. Через два дня искренне возмущенный Эйхман вернул ему книгу со словами: “Чрезвычайно вредная книжонка”»[28].

Положительный, высокоморальный и самоотверженный Эйхман продолжал уничтожать евреев, поступая согласно закону и совести. Способность сдерживать чувства и эгоистические порывы, считающуюся основой моральности, Эйхман употребил на то, чтобы организовывать умерщвление людей, которых вовсе не ненавидел (он не был антисемитом), он даже часто сочувствовал им и ко многим из них хорошо относился: «Что ужаснее всего, он совершенно очевидно не испытывал безумной ненависти к евреям, как не был и фанатичным антисемитом или приверженцем какой-то доктрины. Он “лично” никогда ничего против евреев не имел; напротив, у него имелась масса “личных причин” не быть евреененавистником»[29]. Посетив концлагеря, куда он отправлял вагоны обреченных, и увидев свежие ямы, из которых сквозь землю сочилась кровь, чувствительный Эйхман стал плохо спать из-за кошмаров и просил больше не отправлять его в командировку «в поля». Но он героически преодолевал вредное сочувствие во имя великой цели – окончательного решения еврейского вопроса. С высоты собственной моральной чистоты Эйхман осуждал умеренных нацистов – коррупционеров, которые зарабатывали деньги, позволяя евреям избежать смерти. Сдержанность, самоотверженность и законопослушность немецких граждан – вот что позволило развернуться Холокосту. Как пишет Ханна Арендт, «сам дьявол считал себя идеалистом», что означает готовность пожертвовать ради своих идеалов не только всем, но и всеми.

Тварь я дрожащая или право имею?

Раньше у нас было время,

Теперь у нас есть дела —

Доказывать, что сильный жрет слабых,

Доказывать, что сажа бела.

Илья Кормильцев. Крылья

Кто более человеколюбив – бедные или богатые? Есть ли доказательства в пользу той или другой версии? Канадские и американские ученые-социологи провели серию интересных экспериментов и доказали, что богатые злее.

Семь исследований с использованием экспериментальных и натуралистических методов показали, что представители высшего класса ведут себя менее этично, чем представители низшего.

Так, представители высшего класса чаще нарушали правила дорожного движения по сравнению с «простыми» людьми. Ученые незаметно наблюдали за поведением водителей на оживленном перекрестке и обнаружили, что владельцы роскошных автомобилей чаще подрезают других участников движения, а не ждут своей очереди. Это справедливо как для мужчин, так и для женщин, принадлежащих к высшему классу, независимо от времени суток и интенсивности движения. Также водители роскошных автомобилей чаще не пропускают пешеходов на переходе, даже при установлении зрительного контакта.

Кроме того, представители высшего класса чаще, чем представители низшего:

• вели себя неэтично при принятии решений;

• отбирали ценные вещи у других;

• лгали на переговорах;

• обманывали, чтобы увеличить свои шансы на победу;

• одобряли неэтичное поведение на работе[30].

Почему богатство развращает? Неужели наличие денег столь кардинально меняет сущность человека и плавит его твердые моральные установки? Нет, просто так работает «социальное добро». Бедные больше ориентированы на взаимопомощь, более социализированы, потому что выживать проще вместе. Это и есть эволюционная функция доброты и в животной стае, и в человеческой. Если человек богат, ему не нужна ничья помощь, не нужно лишний раз демонстрировать социальное добро – он и так уже на вершине пирамиды. Я бедный, значит, надо дружить, прогибаться, приспосабливаться, улыбаться. Я богат – да пошли вы все!

Человек, забравшийся на вершину социальной пирамиды, просто отбрасывает свое приспособленческое добро и, как это часто советуют модные гуру саморазвития, становится самим собой. А на самом деле просто становится выше в социальной иерархии и, как положено высокоранговому павиану, считает себя вправе принижать низкоранговых особей: я больше не тварь дрожащая, а право имею!

Значит ли это, что все без исключения обеспеченные люди – сплошь людоеды? Конечно, нет. Просто искушение стать таковыми для них слишком велико. Сочувствие к ближним для них – больше не инстинктивная реакция приспособления. Наоборот, им приходится бороться с социальным инстинктом, подсказывающим, что они – ценнее окружающих низкоранговых особей. Трудно быть добрым, когда можно безнаказанно делать гадости. Добрые мы – это злые мы в ремиссии или в завязке. Наши чакры не прочистить до сияющей белизны никаким душеспасительным вантузом. Искушение побыть людоедом присутствует всегда и при любых условиях. Одно дело завязавшему алкоголику быть трезвым, когда его поддерживают такие же страдальцы в обществе трезвости, а ближайший алкомаркет в километре от него. И совсем другое – когда не очень трезвые друзья, подмигивая, вручают в подарок бутылочку коньячка. В таких обстоятельствах трудно оставаться трезвым.

Конечно, удобнее спихнуть все на социопатов, которые так и лезут во власть и оттуда коварно вредят другим – нормальным добрым людям. И хотя статистика отчасти подтверждает, что среди представителей элит больше людей с дефицитом сочувствия, меня мучает вопрос: не путаются ли здесь причина и следствие? Не убывает ли сила сочувствия (эмпатии) по мере повышения статуса просто потому, что так работает биологическая мораль? И высокоранговой особи эмпатия ни к чему?

Можно предположить, что в описанных выше экспериментах богатые и бедные – представители разных «человеческих пород», и богатые – просто генетические злодеи. Но озверение сильных фиксируется и в экспериментах, где случайные люди делились на «высших» и «низших» в искусственно созданной среде. Как в знаменитом Стэнфордском тюремном эксперименте, где людей поделили на заключенных и надзирателей в условной тюрьме. Многие «надзиратели», которые прекрасно осознавали, что все происходящее – просто ролевая игра, тем не менее быстро вжились в роль и стали поддерживать порядок с огромным энтузиазмом: лишали «заключенных» еды и душа, угрожали им, сажали в карцер и стравливали между собой. Один из участников подал прошение, чтобы эксперимент перенесли из подвала психологического факультета в настоящую тюрьму по соседству. И это лишь малая доля того «озверения», которая успела случиться с нормальными людьми за шесть (!) дней эксперимента. Филип Зимбардо, организатор этого исследования, по его результатам написал бестселлер «Эффект Люцифера»[31].

Но в Стэнфордском эксперименте была создана хотя бы настоящая физическая среда, куда перемещали людей, участников наделили разными правами, выдали костюмы и позволили вжиться в роль. Другие эксперименты показывают: людям достаточно мысленно представить (!) себя выше окружающих по статусу, чтобы возвыситься над моралью. Вот исследование, которое дает представление о лицемерии, часто наблюдаемом у руководителей в различных сферах.

Исследователи из Северо-Западного (США) и Тилбургского (Нидерланды) университетов провели серию экспериментов, в которых назначили участников (студентов нидерландского университета) либо на высокие, либо на низкие должности. Занимающим высокие посты предложили представить себя премьер-министрами, а занимающим низкие – государственными служащими. Затем всем участникам нужно было разрешить три моральные дилеммы. Допустимо ли:

1. Превысить скорость в случае опоздания на встречу, если дороги пустые.

2. Утаить дополнительный заработок от налогового ведомства.

3. Сохранить краденый и брошенный кем-то велосипед, вместо того чтобы сдать его полиции.

Одну половину участников спросили о том, является ли такое поведение приемлемым для людей в целом, а другую – будут ли они сами чувствовать себя комфортно, действуя подобным образом.

Повлияло ли обладание властью на моральные суждения? Однозначно да.

Люди, занимающие низкое положение, как правило, считают такие действия в равной степени неприемлемыми, независимо от того, совершают ли их другие или они сами. В двух случаях они даже судили себя более строго, чем других. Люди, занимающие высокие посты, чаще оценивали такое поведение как неприемлемое для других и вполне допустимое для себя[32].

Чувствуя себя большими начальниками, люди готовы прощать себе эгоистичные поступки. Но точно так же, не обладая никакой властью, люди готовы искренне и бескорыстно прощать реальным начальникам их эгоистичность и жесткость и оправдывать их. Власть имущим реально легче совершать зло не только физически (по понятным причинам), но и психологически (оправдать его для себя) и социально: люди бессознательно тянутся к сильной руке, и вероятность того, что тебе всё простят просто из уважения к статусу, в таком случае выше.

«И сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое» (Лк. 4:6–7). Получается, любые сила и власть действительно связаны с поистине «сатанинским» искушением стать хуже. Даже самая крохотная, даже воображаемая (!) власть делает человека хуже. Эффект Люцифера из Стэнфордского эксперимента – это на самом деле знакомый всем «эффект маленького начальника». В больших начальниках он проявляется тоже, но и доступные им гадости гораздо масштабнее.

Из домашних насильников часто лепят социопатов и монстров, неспособных к сопереживанию. Мол, на людях они просто коварно прикидываются добрыми, а дома намеренно мучают близких людей. Но нет ничего более естественного и человеческого, чем домашнее насилие. И насильники – никакие не социопаты, а наоборот, существа глубоко социальные и отлично к социуму приспособленные. Отчасти даже тонко чувствующие. Поэтому ничего они коварно не планируют. Просто на интуитивном и инстинктивном уровнях прекрасно чувствуют, кому и когда можно подгадить. На кого можно сорваться, выпустив напряжение. В других социальных ситуациях они, самым естественным образом, милые, понимающие, мудрые и сдержанные, и вообще – душа компании. Такое поведение совершенно не патологично, а очень даже естественно.

Двойные стандарты по отношению к сильным и слабым, опасным и беззащитным – это абсолютно нормальная вещь для человеческого существа. Удивительно, что на каком-то этапе развития человечества этот принцип начали опровергать и искать общую для всех справедливость.

От самых примитивных сообществ, которые современные социологи успели застать в отдаленных уголках земли, до сверкающих кабинетов офисных зданий в реальной практикуемой морали господствует принцип «что позволено Юпитеру, не позволено быку». Опытный и меткий охотник может ранить сородича, и соплеменники закроют на это глаза, ведь если его наказать, то будет меньше добычи. Уважаемый профессор зажимает в уголке студенток, и ему спускают это с рук, – кто будет добывать гранты, если его выгнать? В обоих случаях справедливость отходит на второй план, потому что применяется эволюционная мораль, когда мерило добра – это польза для сообщества. Жертва должна простить и смириться, потому что так удобно окружающим.

Исследование показало, что взаимосвязь между неэтичным поведением и изгнанием сотрудника зависит о того, насколько продуктивным является работник. Для тех, кто не очень продуктивен, неэтичное поведение приводит к притеснению со стороны коллег. Но для тех, кого руководители ценят как высокопродуктивного сотрудника, не было никакой связи между неэтичным поведением и изгнанием. Как отметили исследователи, работников с низкой производительностью призвали к ответственности за плохое поведение. Но оно игнорируется, когда сотрудники считаются ценными для организации. Другими словами, высокая производительность может компенсировать неэтичное поведение[33].

Тестостерон давно уже приобрел славу «гормона насилия», но, как показывают исследования, описанные в книге нейробиолога Роберта Сапольски «Биология добра и зла», даже мышки при ударных дозах тестостерона применяют насилие весьма избирательно:

«Самцам, находившимся где-то посредине иерархической лестницы группы (скажем, на ступени 3 из 5), вводили тестостерон, увеличивая уровень агрессии. И что же? Наши “натестостероненные” друзья кинулись нападать на вожаков – самцов ступеней 1 и 2? Вовсе нет. Вместо этого они сделались кошмарными хамами по отношению к несчастным сородичам ступеней 4 и 5. Гормон не привел к возникновению новых агрессивно-нагруженных социальных связей, он только укрепил уже существующие»[34].

Тестостерон, оказывается, гораздо больше гормон иерархии, чем насилия, и вполне себе социальный, а вовсе не антисоциальный или эгоистичный:

«…благодаря тестостерону мы сильнее стремимся всеми допустимыми способами получить и поддерживать социальный статус. И ключевым в этой фразе является словосочетание “допустимыми способами”. Создайте правильные социальные условия, и при увеличении уровня гормона люди помчатся, обгоняя друг друга, совершать добрые поступки.

В нашем мире, где агрессия мужчин встречается на каждом шагу, проблема не в том, что тестостерон увеличивает агрессивность. Проблема в том, как часто мы эту агрессию поощряем»[35].

Благая весть для нищих и проклятие власти и богатству

История Христа – это не навязывание бродяжничества как единственного достойного образа жизни. В конце концов, у Иисуса много благополучных друзей, и он пользуется благами их процветающих хозяйств, чтобы поесть или отдохнуть. Христос вовсе не проклинает благополучие. Почему же так важно для него показать, что «Сын Человеческий» не имеет, где голову приклонить? Потому что в иудейской традиции, как и в тысяче иных, считалось, что благополучие равносильно благословению Бога. Работала предельно простая логика: здоровый и богатый – значит хороший; бедный и больной – грешник. Так легко и приятно назначить всех благополучных благословенными и избранными. А неблагополучных – грешниками. Но Иисус раз за разом показывает: бедность не порок, а болезнь не проклятие. Как отмечает Жорж Бернанос: «Богатство утратило свой сверхчеловеческий престиж, свой почти религиозный характер, который когда-то оно имело, даже у евреев, когда было знаком божественной благодати, священным знаком»[36].

Евангельский Иисус – вовсе не сторонник «Евангелия благополучия»: раз бизнес пошел, значит, это Бог тебя благословил, и ты попадешь в рай. Иисус старательно показывает вроде бы «очевидные» вещи: богатый, уважаемый, благополучный человек может быть при этом бездушным, лицемерным, грешным. Может быть «окрашенным гробом», красивым снаружи, но с разлагающимся трупом внутри (Мф. 23:27).

Иисус, голодая в пустыне, отказывается от соблазнительных хлебов, говоря: «Не хлебом одним будет жить человек…» (Мф. 4:4). Но людям, которые собрались послушать его и проголодались, он такого не говорит. Хотя тоже мог бы заявить: «Да чего вы о земном думаете, я вам тут о высоком, а вы только о своем брюхе!» Нет, он совершает чудо, чтобы накормить людей. Отвергая «успешный успех» как цель человеческой жизни, Иисус вовсе не оставляет слушателей голодать, чтобы они духовно очистились.

Но при этом, бродяжничая с рыбаками и преломляя хлеб с мытарями и блудницами, он показывает: мир меняют к лучшему вовсе не сообщества приличных людей, собирающихся в красивых местах. Любая «масонская ложа» (которая с тем же успехом могла бы именовать себя «христианским братством») обречена на провал с ее великими идеями улучшения мира через власть, деньги и государственные преобразования. Все избранные, успешные, богатые и авторитетные отходят от Бога уже самим фактом наличия тесных кружков, в которых они собираются, вместо того чтобы смиренно (!) «преломлять хлеб с рыбаками». Ни богатство, ни власть, ни даже духовный авторитет не конвертируются в спасение души – как собственной, так и окружающих.

Сильные и мудрые мира сего с упоением мнят себя «спасителями человечества» и «страдальцами во имя спасения душ», ненавидя и презирая тех, кого они должны, по собственной же идее, спасать: куда там «преломлять хлеб с рыбаками» – мимо них лучше проезжать на танке с пулеметом наготове. В Евангелие логика совсем иная. Христос всегда защищает и оправдывает «малых сих», в которых власть имущие видят опасную серую массу. И при этом Христос непримирим к тем, кто «любит сидеть на почетных местах в синагогах и чтобы их почтительно приветствовали на площадях» (Лк. 11:43, 20:46; Мф. 23:6; Мк. 12:38). Он постоянно напоминает элитариям, соблюдающим все религиозные предписания, о том, что они не должны чувствовать себя чистыми и благочестивыми: «…Ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства. Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее? Подавайте лучше милостыню из того, что у вас есть, тогда все будет у вас чисто» (Лк. 11:39–41).

Именно в продолжение к этому разговору в доме фарисея Христос приводит притчу о богаче и Лазаре. Ведь христианство часто обвиняют в том, что оно призывает бедных к смирению, ибо они «получат свою награду на небесах». Но евангельская логика небесного воздаяния иная: она разоблачает идею о том, что благополучные и успешные в земной жизни – непременно благословенные и чистые у Бога. Но идея эта очень живуча, ведь современные последователи «Евангелия процветания» (Prosperity Gospel) умудряются отнять у бедного и его небесную награду: раз бедный, значит, Бог тебя проклял. В такой схеме небесный мир неотличим от земного: это и есть истинная языческая логика, где земное – просто отражение небесного, а небесное – такое же земное, только после смерти. Этой же логикой руководствовались фараоны, когда брали с собой в загробную жизнь все свои царские атрибуты и предметы роскоши. В Евангелии справедливость небесная сильно отличается от земного положения дел, вплоть до противоположности. Это можно понять из той самой притчи.

Притча о богаче и Лазаре

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: «Отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». Но Авраам сказал: «Чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь» (Лк. 16:19–25).

Эта притча обращена не к бедным, которым надо потерпеть, ибо воздастся после смерти, а к богатым. Неудачники в этой жизни совсем не неудачники в высшем смысле, а успешные – вовсе не благословлены на успех самим Богом.

Одним словом, евангельский призыв к смирению – это не призыв к тем, кто валяется под забором в ожидании куска хлеба – жизнь сама вынуждает их терпеть страдания. Христос неоднократно показывает, что смирению должен учиться тот, кто богат и «одевается по-царски»: это значит прежде всего не думать, будто они существенно лучше валяющихся под забором отбросов, которые якобы получают по заслугам, а потому и помогать им незачем. Смирение должно выражаться в «омовении ног» – помощи ближнему, слабому, подчиненному.

В эпизоде искушения Христа Сатана последовательно предлагает ему воспользоваться преимуществами своего положения «Сына Господа», вступить в «VIP-программу», как сказали бы современные маркетологи. «…Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» (Мф. 4:3); «…если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: “Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею”» (Мф. 4:6). Христос же упорно отказывается не только от «власти над всем царствами», но и от пользования преимуществами, которые другим людям недоступны: не хочет ни чудесно спастись, ни «насытиться камнями» (хотя до этого кормит сотни учеников пятью хлебами и двумя рыбами). Он предпочитает быть нищим, голодным, бездомным, чтобы навсегда оторвать власть, благополучие и богатство от божественного.

Успех, признание, богатство – вовсе не признак благословенности, которая позволила бы свысока смотреть на тех, кто находится где-то там, под ногами. Благословение Иисус посылает бедным, голодным, гонимым – в заповедях блаженства. «Блаженства эти можно прямо противопоставить «горестям», то есть предупреждениям и увещеваниям по отношению к тем, кого как раз принято считать «благословенными судьбой» (Лк. 6:20–22; 24–26):

Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие, – Горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение.

Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь, – Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.

Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь, – Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.

Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого, – Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их.

Кто вообще такие «нищие духом»? На самом деле это выражение характерно для Библии, когда состояние души людей низкого социального статуса, бедных скрепляется со смирением как образцовым состоянием духа, приближающим к Богу, в отличие от настроя сильных мира всего, которые верят, что могут «решать вопросы» и любят представлять себя спасителями человечества. Важнейшая тема рассуждений библейских пророков – обличение социальной несправедливости, возмущение нарушениями прав человека, то есть прав «малых сих», которых сильные, пользуясь своими преимуществами, эксплуатируют, обирают, обманывают. Священник Сергий Чарыков в статье «“Бедняки” в Книге пророка Исайи» подробно объясняет, как чисто социальное понятие бедности менялось в библейской традиции, постепенно вбирая в себя значение «смирения»:

В 1-й главе [Книги пророка Исайи] мы встречаем два места, упоминающие тех, кого Тора считает наиболее бесправными и незащищенными: в 1:17 и 1:23 упоминаются вдовы и сироты: «Научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову»; «Князья твои – законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гоняются за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них».

<…> Забота о таких людях внедрена в сознание Израиля через Тору: «Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской. Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их, и воспламенится гнев Мой, и убью вас мечом, и будут жены ваши вдовами и дети ваши сиротами. Если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста» (Исх. 22:21–25). «Не суди превратно пришельца, сироту; и у вдовы не бери одежды в залог» (Втор. 24:17). <…>

3-я глава [Книги пророка Исайи], продолжая тему обличения, говорит об угнетении бедных: «Господь вступает в суд со старейшинами народа Своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедного – в ваших домах; что вы тесните народ Мой и угнетаете бедных? – говорит Господь, Господь Саваоф» (3:14–15)[37].

Постепенно значение слова «нищие» расширилось и стало обозначать нечто большее, чем просто людей низшего социального статуса: «…В религиозном плане такие люди, вернее, их отношение к Богу становятся образом верного духовного настроя праведного остатка народа Божьего»[38].

В пророческой традиции

«мы наблюдаем совершенное претворение социально-экономического аспекта понятия “бедности” в духовно-нравственный… “Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы” (Ис. 61:1). Господь Иисус Христос отнесет эти слова к Себе (Лк 4:18–19). <…> Именно такое душевное расположение – уповать на Бога, оставаться верным Ему, несмотря на внешние испытания и невзгоды – будет идеалом для пророков и псалмопевцев, а в дальнейшем для кумранитов и первых христиан. “Бедность” в социальном плане – лишь образ этой “духовной бедности”, “нищеты духа”, по слову Христа»[39].

Ни общественное положение, ни обильные пожертвования на строительство храма не делают человека ближе к Богу, поскольку тогда получалось бы, что Бог готов принимать земные «подачки», подарки, взятки и придавать им какую-то ценность. Бога не устраивает вера, выраженная в денежном эквиваленте: «Не обильные жертвоприношения, но “сокрушение духа” и “трепет, благоговение” к воле Божией, выраженной в Его Слове – вот, что ценно пред Богом»[40]. Предположу, что именно в духе традиции возвышения бедных можно понять, почему Христос ставит пожертвованную лепту (то есть буквально – «копеечку», совсем мизерную сумму) бедной вдовы выше, чем богатые пожертвования столпов общества, которых перед этим призывает опасаться:

И говорил им в учении Своем: остерегайтесь книжников, любящих ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях, сидеть впереди в синагогах и возлежать на первом месте на пиршествах, – сии, поядающие домы вдов и напоказ долго молящиеся, примут тягчайшее осуждение.

И сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант.

Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое (Мк. 12:38–44).

Жорж Бернанос в своих дневниках проводит интересное сравнение между честными бедняками, бедняками в душе, и бедняками-неудачниками, все время тянущимися за «успешным успехом» и остро переживающими собственную неполноценность:

«…Ложные бедняки, либо бедняки-неудачники, бедняки, упустившие свой шанс, <…> одержимые ностальгией по богатству, тянущиеся к чужим деньгам, как бабочки к огню, неудачники, из которых счастливый случай мгновенно бы сделал дурных богачей, или дурачки, которых собственное легкомыслие выбросило из изобилия в нищету, которые суетятся внизу под склоном, как мокрицы на дне бутылки. В огромном кортеже богачей эти люди играют ту же роль, что и слуги-оруженосцы в старой армии, они идут сзади, но у них нож в кармане штанов, и когда воины сделают свое дело, они могут иногда прикончить раненого, могут ограбить убитого… Бедняков много, это правда, но не так легко обнаружить тех, кого мы имеем в виду»