Вы читаете книгу «Иллюзия падения» онлайн

Пролог

Эван

“Я умираю или еще нет?”

Вытерев слезящиеся глаза, осматриваю обстановку и буквально пришпиливаюсь взглядом к полу. На нем лежит закрученная кольцом темная волосинка, притоптанная сверху не одной парой ботинок. Длинная, мерзкая и словно живая. Сглатываю, чуть ли не всерьез ожидая, что она поползет, и, встряхнув шевелюрой, поворачиваю голову влево. На ободке унитаза разбрызганы желто-коричневые капли, и не нужно быть гением, чтобы распознать их природу.

Маниакальное желание помыться накрывает внезапно. Оно зудит под кожей и за секунды разрастается до масштабов, которых не было уже несколько лет. Задыхаюсь. Цепляясь за липкую стену, встаю и с трудом добираюсь до раковины. Подтеки на серой ручке вызывают гадливое отторжение, грязные следы – новый рвотный позыв. Раздосадовано скриплю зубами и бегом покидаю зловонную комнату моих триггеров. Мчу к выходу мимо изумленного бармена, скривившейся блондинки и кучки мускулистых парней, пялящихся на монитор с футбольным матчем.

Ловлю такси и через пятнадцать минут стою у ворот жилого комплекса. Лифт, восемнадцатый этаж и родная дверь, за которую я вваливаюсь с таким грохотом, будто за мной гонится весь мексиканский картель.

Квартира. Слишком светлая, слишком неправильная. Срываю рубашку и лезу под душ прямо в штанах. Хочу смыть вонь, запахи. Мучаюсь с ширинкой, вырываю нахрен замок и чуть ли не вою, стараясь отодрать от бедер мокрые брюки. Беру ножницы, режу по шву, разрываю и трясу ногой, свирепо скидывая противный слой ткани.

Вода ледяная, а от тела идет пар. Выливаю на себя флакон геля, деру мочалкой плечи, живот, шею и даже лицо. Молча, остервенело. Повторяю. Снова и снова. До колющего огня на каждом дюйме и чистого скрипа. Полотенце мягкое, а кажется, жестким. Скребет ворсинками по воспаленной коже.

Таблетки и стакан виски. Первый, второй, третий. Недолгая отключка, и раздражающие лучи влетевшего в окно солнца, которое я с радостью потушил бы. Выкинул из космоса.

Сижу, хожу. Двадцать минут сверлю зрачком дверной глазок. Там кто-то стоит. Но он прячется и чего-то ждет. Возвращаюсь в комнату, выкуриваю сигарету и крадусь обратно. Резко дергаю ручку, рассчитывая поймать с поличным, но ловлю лишь пустоту и ослепление светом, автоматически вспыхнувшим на площадке.

Никого нет. И не было. Чтобы так и оставалось, закрываюсь на все замки и трижды перепроверяю каждый.

Уровень тревоги запредельный. Непостоянный. Набегает и опять утекает. Как воздух сквозь пальцы, с которым я играю на балконе, махая ладонью из стороны в сторону как полнейший дебил. Ветер успокаивает и отвлекает, охлаждая порывами расцарапанное лицо.

– Хватит звонить! – ору на телефон и яростно кидаю его в бормочущий телевизор.

Переворошив всю аптечку, хватаю спасительные блистеры и пихаю их в рот. Забираюсь с головой под одеяло. Засыпаю или нет. Паршивая полудрема, в которой я бегу, но не бегу.

День новый. А сигарета с виски – нет. Курю прямо на кухне, глядя на солнечный Нью-Йорк, сверкающий жизнью. Рисую в воздухе дымный круг и рассеиваю. Рисую новый. Безумно тычу в центр кольца и пинаю его ногой, искажая границы. Психую, задергиваю шторы и, потушив окурок в переполненной пепельнице, врубаю стереосистему. Rammstein разрывает стены гостиной и мои кровеносные сосуды. Танцую, кружусь как на рулетке: подпрыгиваю и замираю, подпрыгиваю и замираю. Валюсь на пол и, надрывая мышцы живота, ору во всю глотку их трек Sonne.

Упираясь ладонями в обод унитаза, блюю. Глотаю ком горькой желчи и разглядываю свои руки, замазанные розовыми кляксами. Горящими, сверхчувствительными. Из мелких трещинок сочится кровь. Оранжевая и какая-то жидкая.

Душ, антисептик и поиск таблеток, которых нигде нет. Закончились.

Где этот чертов телефон?!

Падаю звездой на кровать и таращусь в потолок, светящийся неоновыми лампочками. Подсветка выключится, когда догорит последняя. Сотая. Или тысячная. А человек выключится раньше, потому что в запасе у него всего одна лампочка. И та недолгая.

Несправедливо.

Хотя… плевать.

“Так я умираю или еще нет?”

Глава 1

Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

– Не понимаю причину спешки, мистер Мур. Ваш вопрос не мог подождать до утра понедельника?

Игнорируя запах нафталина, забивший ноздри, разглядываю через стекло игровую площадку, напоминающую антураж к фильму ужасов: ободранные качели, покосившиеся горки и выцветшие игрушки, разбросанные июньским ветром вокруг облезлой песочницы. Да уж, материал получится говорящим. От картинки так и веет щедростью и заботой о детях-сиротах.

– Поверьте, директор Андерсон, последнее место, где я хотел бы находиться в пятницу вечером, – это рядом с вами, – бесстрастно отвечаю я, сдерживая полыхнувшую вспышку агрессии. Старуха очень неумно решила поживиться, поставив под угрозу благотворительную кампанию, над которой я работал целый месяц.

– Мистер…

– Я очень не люблю, когда мне создают проблемы. А еще больше я не люблю, когда это делают дилетанты. Нахожу это оскорбительным. – Разворачиваюсь и, сцепив руки за спиной, в упор смотрю на немолодую женщину с туго собранными в пучок волосами и непомерно большими очками. – Наши финансисты нашли в отчетах расхождение в пятьдесят тысяч долларов. Но можно было и не искать. Достаточно взглянуть сюда, – коротко машу в сторону окна.

– Не может быть! – театрально ахнув, женщина направляется к столу и принимается быстро перебирать бумаги. Находит нужный документ и нервно тычет в него пальцем. – Вот же, мистер Мур, все сходится!

Не смотрю на глупо составленные столбцы. Смотрю на ее лицо с плохо нанесенным макияжем: набрякшие веки, темные круги под глазами и морщины с шелухой из-за дешевого тонального крема.

– Я ознакомился с ними еще вчера. Отмывать деньги вы не умеете. А если не умеете, то и не нужно начинать. Я слишком ценю свое время, чтобы из-за вашей глупости сворачивать идеальную схему. Через неделю я хочу видеть новую игровую площадку. Если мы найдем расхождение хотя бы в цент, у кадрового агентства добавится новая вакансия. Думаю, не стоит уточнять, какая именно. Сразу же после проведения кампании финансирование вашего учреждения будет поставлено под вопрос. Это понятно?

– Д… да. Простите, пожалуйста, я все сделаю. Обещаю!

– В следующем месяце мы проведем съемки для рекламных баннеров. Ваша задача – подобрать пятерых харизматичных детей и привести их в презентабельный вид. Одежду для них привезут. Доброй ночи.

Не даю старухе и рта раскрыть. Покидаю душный кабинет и иду по тускло освещенному коридору, преследуя лишь одну мысль: каргу надо менять. Спонсорство детского дома будет сохранено в любом случае, но недобросовестные личности, способные так открыто марать репутацию корпорации Miller Health Corp., автоматически попадают в черный список. И это всегда билет в один конец. Как в ад.

– Девчонка, девчонка, девчонка! – слышится из-за поворота, разлетаясь эхом по всему этажу.

Свернув за угол, сбавляю шаг.

– Девчонка, девчонка, девчонка! – окружив светлого кудрявого мальчишку, трое пацанов тычут в него пальцами и смеются.

– Отвалите!

Тот злится, кидается на них и пытается ударить. Но парни заметно старше, и все попытки блондина оказываются тщетными. Хотя нет. Он изворачивается, кусает за руку одного из задир, за что тут же получает сильный толчок в спину. Мальчишка падает, прикладывается подбородком об пол и громко стонет, когда чужой ботинок врезается ему в живот.

– Тварь! Совсем оборзел! – орет нападавший под радостное улюлюканье остальных.

– Развлекаетесь? – ровно интересуюсь я.

Парнишки оборачиваются. Оценивают мой внешний вид и долго взвешивают, стоит ли дерзить в ответ. Приходят к правильному выводу и бормочут невнятные объяснения.

– Разве после отбоя вы не должны находиться в своих кроватях? – лениво уточняю я.

– Мы как раз шли в свою комнату, – расправив плечи, отвечает самый высокий, вероятно, решив не пасовать и показать, кто здесь лидер. – А тут этот… помощи попросил.

– Волонтеры из вас на двоечку, – наигранно вздыхаю я и получаю три злобных взгляда, которые, наверное, должны меня убить или испепелить. Но, разумеется, ничего из их стараний не выходит. Вырубаю насмешку и сухо чеканю: – Не задерживаю.

Парни недовольно косятся на мелкого и нехотя удаляются, не забыв кинуть напоследок пафосное: “Мы еще не закончили с тобой, девчонка”.

Мальчишка, кряхтя, поднимается на ноги, сверлит спины обидчиков и яро оттирает с подбородка кровь. Видимо, язык прикусил. Подхожу ближе к пострадавшему, сажусь перед перед ним на корточки и протягиваю платок.

– Я Эван.

Мелкий неодобрительно рассматривает меня, потом – платок. Думает. Все же принимает спасительный реквизит, измазывает его соплями и протягивает обратно мне.

– Оставь себе. Больно?

– Нет. Я их убью!

– Нельзя убивать людей.

– Они называют меня девчонкой!

– Ты не похож на девчонку.

– Тогда почему они так говорят? – бесится мальчишка.

– Потому что завидуют.

– Чему? – теряется, супит брови, а светлые кудри забавно лезут ему в глаза.

– Ты не такой, как они. Выделяешься. Особенных тут не любят.

– Мама тоже говорила, что я особенный, – кудряшка горько шмыгает носом.

– Где она?

– Умерла.

– Моя тоже.

В глазах мальчишки зажигается скромный огонек надежды.

– Ты тоже здесь жил?

– Нет. Будешь жвачку? – хлопаю себя по карманам. Из сладкого у меня ничего нет, но этого ребенка я категорически не хочу оставлять без утешающего презента.

– Мама говорила, что нельзя ничего брать у незнакомцев.

– Твоя мама была умной. Но ведь у каждого правила есть исключение, – подмигиваю и даю мальчишке жевательную пластинку.

Он торопливо снимает упаковку и засовывает жвачку в рот. Смешно корчит рожицу.

– Кислая.

– Яблочная. – Выпрямляюсь и, глядя на светлую макушку, испытываю чувство жалости. Этому ребенку будет здесь весьма непросто. – Иди в кровать.

– Мама всегда читала мне сказку перед сном, – запрокинув голову, бодро заявляет блондинчик.

– Здесь таких услуг не оказывают.

– Прочти ты.

Вот это разгон. Ухмыляюсь чужой наглости и дразняще треплю пацана по голове. Он уклоняется, сверлит меня недобрым взглядом из-под сведенных в одну линию светлых бровей.

– Прости, мелкий, у меня другие планы.

– Какие?

Вспоминаю, какие именно, и широко улыбаюсь.

– До которых ты еще не дорос.

– Я не маленький!

– Сколько тебе? Три?

Специально говорю меньше. Он так очаровательно злится.

– Мне пять! – мальчишка возмущенно пыхтит и сжимает крохотные кулачки.

– Ладно, верю. А теперь спать.

– Я не хочу спать!

– Хорошо, стой здесь.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Я и так прилично задержался в месте, посещение которого я избегаю всеми возможными способами. Холодные, пронизанные отчаянием коридоры, шумная столовая с невкусной едой и туалеты, отдающие хлоркой и мочой, вгоняют меня в депрессию. Но дело не только в удручающей атмосфере. Я не могу оставаться спокойным, когда вижу жадных до ласки и внимания детей. Меня начинает эмоционально катать от гнева до непонятной скорби. В такие моменты мне особенно хреново, и это “хреново” я привык изгонять максимально быстро, чтобы не успевало осесть.

У самых дверей слышу топот ног, а в следующую секунду проворные пальчики хватаются за край моего пиджака и тянут назад. Уступаю детской силе и оборачиваюсь. У кудряшки голубые глаза, забавные ямочки и подозрительно ангельский настрой.

– Меня зовут Эштон. Эштон Томфорд.

***

Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Не успеваю считать. Белые числа на панели управления, интегрированной в деревянную отделку лифта, сменяются чересчур быстро. Веду взглядом вдоль позолоченных реек, тянущихся по периметру кабины, и, в подробностях рассмотрев мигающий светильник, бесшумно выдыхаю скопившийся воздух. Нет, клаустрофобией я не страдаю. Но с этим широкоплечим надзирателем, проедающим мой профиль беспристрастным взглядом, еще после пятого этажа стало невыносимо душно.

Интересно, таким громилам, как он, кислорода требуется в два раза больше? Исходя из его словесного запаса в четыре слова: “Добрый вечер, мистер Мур”, я склонен полагать, что вдвое меньше. Мозг не получает нужный процент насыщения, а, следовательно, исключает из рабочего процесса самые важные отсеки, отвечающие за речь, эмоции, юмор. В прямые обязанности каменного изваяния входит встреча и сопровождение клиента. Собственно, так и происходит, но его молчаливо грозный вид нагоняет мысли о том, что я еду не на порно-вечеринку, а на допрос с китайскими пытками водой.

Кидаю взгляд на часы. Гипнотизируя взглядом стрелку, дожидаюсь последнего смещения в цикле и, вскинув голову, даю еще один шанс серьезному парню:

– Полночь, Джереми. Что насчет желания?

Мужчина ожидаемо молчит. Закатываю глаза и, поправив манжет рубашки, радуюсь новому числу, высветившемуся на панели. Восемьдесят пять. Осталось немного.

Желания. Я не верю в это дерьмо. Я вообще из тех людей, которые не признают падающих звезд, светлых лун, шаманство, таро и прочую ерунду. Я склонен придерживаться неоспоримого мнения: если человек совершает действия, они рано или поздно неизменно приведут его к результату. Исходя из этого охренительно умного вывода, всему, что у меня есть, я обязан исключительно себе.

А если загадать, не веря, сбудется? Мощно расхожусь в осмысливании этого вопроса и несколько секунд блуждаю в поиске желаемого. Фиаско. У меня нет желаний. Точнее, они есть, но все они материальные и доступные. Хочется получить невозможное.

На ум приходит только одно. Совсем некстати врывается в сознание болезненным воспоминанием. Захватывает пространство, вытесняя за мозговые рамки все ненужное.

Крепко стискиваю зубы. Слишком усердствую, потому что последствие моей несдержанности разносится по всей кабине скрипучим хрустом. Ловлю недоуменный взгляд моего сопровождающего и широко улыбаюсь, зная, что приветливая мимика лица всего за пару секунду растворит все вопросы в мозговом механизме охранника.

Сейчас он думает, что я либо дурачок, либо доброжелательный человек. Я – ни то, и ни другое. Все эти реакции тела их можно подстроить и сыграть во избежание ненужных косых взглядов и бестактных догадок.

Легкий щелчок оповещает о торможении платформы на сто тринадцатом этаже, и я выхожу вслед за “немым” в темный холл, где тут же оседаю взглядом на миниатюрной девушке. Она явно ждет нас, и, разглядывая ее убийственно высокие шпильки, я склонен полагать, что это ожидание выдалось мучительно томительным.

Верхняя часть женского лица закрыта черной маской, что вынуждает меня перебазировать все свое внимание на ее пухлые губы, накрашенные помадой оттенка вишни.

– Добрый вечер. Прошу вас поднять руки на уровень груди. В целях безопасности мы вынуждены изъять ваш сотовый телефон, а также другие возможные средства связи. По окончании вечера вы сможете их забрать.

Вполуха слушаю монотонный, заученный до дыр текст, концентрируясь на шарящих по моим карманам конечностях, которые отчего-то слишком рано замирают.

– Мистер Мур… хм, у вас тут жвачка, – недоумевающе бормочет охранник и демонстрирует мне бесформенное липко зеленое пятно на подоле пиджака. Губы сами собой расплываются в улыбке. Мелкий бесстрашный засранец. Надо будет сказать старухе, чтобы взяла его на баннер. У паршивца чересчур много энергии, так пусть расходует ее на благие цели.

Отдаю девушке испорченный пиджак и забираю у нее из рук прямоугольное плато, на атласной черной ткани которого лежит скульптурно вылепленная маска.

– Кем я буду сегодня? – с любопытством рассматриваю лежащие передо мной грубые черты неизвестного мужчины, посыпанные золотистой крошкой.

– Богом Дионисом!

Скептично выгибаю бровь.

– Как интересно. И кто это?

– Сын Зевса и смертной женщины Семелы.

– То есть полубогом, – вношу я маленькое, но довольно весомое уточнение. За шестьдесят кусков, которые я ежегодно плачу за членство в их элитном клубе, я рассчитывал на отца Зевса или, как минимум, на самого Зевса.

На секунду впав в ступор, девушка пускается в объяснение.

– Семела не смогла вынести истинного величия Зевса и умерла в огне. Зевс спас младенца, зашив себе его в бедро, а когда пришло время, он распустил швы, и появились вы. Ой, то есть он.

– Как увлекательно, – тяну я, наслаждаясь чужим смущением. – Полубог, выношенный ногой папаши-убийцы.

Позади меня раздается смешок грозного парня. Он понимает юмор? Так и знал, что не все потеряно.

– Вам не нравится? – в женском голосе появляются панические нотки. Надо прекращать терроризировать девчонку, пока от стресса она не грохнулась в обморок.

– Из всех богов всегда мечтал быть именно им!

Девушка испускает еле слышный вздох облегчения, помогает надеть маску и провожает в главный зал трехэтажного пентхауса, который сегодня выглядит, как чертов древнегреческий сад: сотни зажженных свечей, вьющиеся по стенам виноградные лозы и искусственно возведенные колонны, драпированные золотой органзой.

Присаживаюсь за самый дальний от центра столик, украшенный оливковыми ветвями, и, чтобы скрасить ожидание начала шоу, сразу заказываю целую бутылку шампанского, игнорируя маячивший передо мной кувшин с вином.

Настроение обычное, даже слегка скучающее. Ни предвкушения, ни волнения. Тотальное спокойствие, разбавленное лишь назойливо всплывающими в голове цифрами из отчета.

Стараясь отвлечься от работы, преследующей меня словно бессмертный сталкер, медленно катаюсь взглядом по знатной публике. Ментально лезу под их роскошные обертки, пытаясь нащупать знакомые лица. Торможу на мужской фигуре и, детально вглядевшись в маску, сразу же узнаю в ней Зевса. Ну конечно, кому, как не отпрыску сенатора, могла достаться роль самого главного.

Одна из особенностей моей специализации – устанавливать выгодные связи. Некие проекты симпатий, каждый из которых в конечном итоге должен принести пользу лично для босса или корпорации в целом. Общение с Кристофером Харрисоном изначально планировалось именно как такой проект. Но оно не ограничилось деловым. У нас обнаружилось много точек соприкосновения, а спасение его жизни заложило плодородную почву для нашей дружбы.

В один из вечеров Харрисон наглотался непонятного дерьма. Я по чистой случайности проезжал мимо и нашел его, дергающегося в припадке у входной двери. Я пихал ему в глотку пальцы и изо всех сил боролся с собственным приступом тошноты. Честно говоря, я был готов запихать свои пальцы куда угодно, только чтобы этот придурок, нацепивший сегодня дурацкое тематическое платье, не откинулся прямо на моих глазах.

Салютую радостному Крису бокалом и, чтобы лишний раз не подбивать его на совместные оргии, устанавливаю зрительный контакт с первой попавшейся “богиней” за соседним столиком.

Незнакомка быстро включается в игру: рукой ласкает открытую зону декольте, манерно накручивает на палец и тут же распускает прядь светлых волос, не забывая томно покусывать нижнюю губу. Отводит руки за спину, совершает невидимые мне манипуляции, и уже в следующее мгновение верх ее платья с некой грацией опадает вниз, являя моему взору лиф из прозрачной сетки, под которым призывно торчит двоечка с темно-коричневыми сосками.

Никого это не шокирует и не возмущает. Даже если бы я подошел и облизал ее красивые сиськи, все бы только обрадовались. В этом пентхаусе разврата обнаженная грудь всегда к месту, но не цепляет глаз. Как зеленое яблоко в корзине зеленых яблок.

А я пришел за красным.

Незнакомка занимает расслабленную позу, всем видом демонстрируя, что шаг сделан и теперь ход за мной. Где-то на периферии Харрисон показывает мне большой палец. Не удивлюсь, если он, наплевав на все правила, подскочит и проорет на весь зал мое имя. Или, еще лучше, подойдет и отвесит мне подзатыльник за то, что откровенно туплю в отношении смелой флиртуньи.

Но на мое счастье откуда-то издалека слышится музыка. Она нарастает, нарастает, нарастает и вливается в зал незнакомым античным напевом, обработанным на современный лад. Сквозь драматические ноты прорываются интимные редкие вздохи, не дающие забыть, что мы находимся сейчас совсем не на Олимпе.

Все шепотки тонут в необычной композиции, а глаза устремляются вглубь зала, откуда из кромешной темноты одна за другой появляются шесть дев. В греческих туниках с глубокими разрезами и вырезами в самых нужных местах они бесшумно движутся вперед и, дойдя до незримой точки в самом центре, замирают. Будто врастают босыми ступнями в пол. У каждой из них верхняя часть лица скрыта полоской золотистой ткани, создающей иллюзию завязанных глаз. Полного ослепления.

Рабыни. Одноразовые рабыни фальшивых богов, готовых платить бабки за возможность вытянуть из их покладистости свой максимум. Достичь предела.

Девушки начинают свой танец. Сначала легкий, ненавязчивый, веющий интеллектуальной постановкой, способной рассказать нам о традициях греческой культуры. По их плавным движениям невозможно понять, что через какие-то считанные минуты каждая из них будет срывать голос в спальнях наверху. Но это наваждение очень быстро исчезает, когда танцовщицы начинают скидывать платья, демонстрируя совершенство своих точеных тел.

Мое внимание привлекают две девушки, извивающиеся змеями возле колоны в противоположном углу зала. На них все еще много одежды, и на меня нападает странный азарт увидеть невидимое первым.

Не успеваю закрепить эту мысль, как музыка стихает, начинает играть совершенно другой мотив, и из черноты появляется седьмая. Остальные шесть тут же меркнут, как бездарный разогрев главного акта. Изящные ступни, умопомрачительно длинные ноги, гибкое загорелое тело, мерцающее в отблесках свечей, и аккуратная грудь под струящимся шелком. Маска на ее лице мне незнакома, но я решаю выбрать богиню любви – Афродиту. Корона из золотых листьев добавляет ей величия, а рыжие волосы…

Ненавистный цвет моментально высасывает весь кислород из легких. Недолгая асфиксия увеличивает пульс до бешеных ритмов. Не хочу смотреть. Но смотрю. Ищу сходства. И самое поганое – нахожу. Неявные. У моих воспоминаний не было завораживающей утончённости движений.

Но было другое.

Бешеная энергия. Заставляющая хотеть.

Была уверенность, сносящая любую самооценку. И непредсказуемость.

Я жажду распознать глаза этой царицы и невольно подаюсь вперед, запоздало осознавая, что при таком освещении не увижу ровным счетом ничего.

Чертова амазонка начинает свой танец. Всё внимание гостей приковано к ней. У Криса чуть слюна не течет, а справа от меня незнакомый “божок”, запустив руку в штаны, неспешно надрачивает свой мелкий член. Не анализирую других жаждущих, потому что ответ без подсказки бешено прыгает на кончике языка: спрос на незнакомку достигнет катастрофических масштабов.

Во рту становится сухо, делаю глоток шампанского и случайно замечаю мелкую ворсинку, застрявшую в линии сгиба большого пальца.

Желание убежать в уборную не маниакальное, терпимое. Пару вдохов, пару чисел и небольшая работа над собой должны предотвратить небольшое бедствие, которое не повторялось уже целый год.

“Сидеть, Эван Мур! – мысленно приказываю самому себе. – Только попробуй сдвинуться хоть на дюйм, сука!”

И я слушаюсь. По-солдатски замираю и аккуратно, не делая резких телодвижений, поддеваю ворсинку ногтем и скидываю ее на пол. Становится в разы легче, но мысль посетить любое место с раковиной не оставляет больную голову. Залпом допиваю остатки алкоголя в бокале и, чересчур резко вернув хрусталь на стол, поднимаюсь с места. Несколько секунд смотрю на все еще одетую сучку, медленно расползающуюся в поперечном шпагате, и испытываю странные противоречивые эмоции.

Она далеко не первая рыжая. Но первая настолько похожая.

Хочу увидеть больше, нарушить собственное же правило, но запихиваю поглубже свои желания и, подозвав официантку, указываю пальцем на двух девушек, продолжающих тереться возле колонны.

Поднимаюсь на второй этаж. Прохожу по интимно освещенному коридору и, безошибочно обнаружив нужную дверь, прикладываю к сканеру карточку. Я сориентируюсь здесь и на ощупь, потому что не пропустил ни одного банкета со дня вступления в этот милый клуб извращенцев.

Хотя по сути своей извращение – это отклонение от нормы. А кто устанавливает нормы? В своем жизненном сценарии я привык заниматься этим лично.

До чертиков взбудораженный рыжей незнакомкой резво срываю с себя маску, закатываю рукава рубашки. Нервно провожу ладонью по вспотевшему лбу и, все-таки не удержавшись, быстрым шагом направляюсь в ванную. Скрупулезно намыливаю конечности, яростно тру до алых пятен на фалангах и, сполоснув, тут же покидаю уборную, дабы не сорваться на второй круг.

Сев на диван, лениво растягиваю руки по спинке и, ощущая пальцами мягкость бархата, растворяюсь в тихой композиции, доносящейся откуда-то сверху.

Акустическая система встроена в потолок. А возможно – в стены. Я готов думать о стереосистемах, наводнениях и плохой рождаемости. О чем угодно, только не о возможной вероятности, что там внизу перед всеми раздевается она.

Сосредоточенный на собственных мыслях не сразу реагирую на появившихся гостий. Они приближаются медленно, словно крадутся. Без древних балахонов, в одинаковых масках и кружевном белье, состоящем из прозрачных нитей, оплетающих тренированные тела.

Без трусиков. Я ненавижу женские трусы, считаю их лишним предметом одежды, и, конечно же, данный факт прописан в моей личной анкете предпочтений.

Блондинка присаживается рядом со мной, а брюнетка показательно медленно опускается на колени между моих бедер.

Я как придурок злюсь из-за утраченного равновесия и прикрываю глаза, чувствуя скользящее движение горячего языка вдоль моей шеи. Ловкие пальцы расстегивают пуговицы на моей рубашке, ласкают обнаженную кожу и пробираются к ширинке. Звук разъехавшейся молнии воодушевляет, отгоняет мрачные мысли и электризует низ живота.

Горячая ладонь обхватывает член и медленно движется вверх и тут же спускается вниз, пока чужой язык вырисовывает несуществующие фигуры на моем кадыке.

Распахиваю веки и с интересом наблюдаю, как блондинка бессовестно стягивает с меня рубашку, осыпает поцелуями живот и задерживает взгляд на напряженных мышцах пресса.

“Очень понимаю твои эмоции, крошка. Сам иногда засматриваюсь”.

Рвано выдыхаю, ощущая расплывающийся жар в паху, когда рука брюнетки начинает покорять меня искусно не банальным темпом и, наконец, решаю включиться в процесс. Невесомо обвожу изгиб груди светловолосой малышки, веду по тонкой кружевной вставке вдоль ее бедра и, удовлетворенно хмыкнув выступившим мурашкам, запускаю пальцы между ее ног, приглашающе расставленных по сторонам.

Влажная.

Медленно провожу большим пальцем вдоль клитора и с энтузиазмом ловлю ответную дрожь.

– Быстрее, – отдаю приказ второй.

Брюнетка послушно ускоряется, пуская вибрирующий ток по моим венам. Вся концентрация импульса стекает к члену, и я, приблизившись к призывно распахнутым губам блондинки, запускаю палец внутрь чужого тела. Скольжу им вперед-назад, собирая тягучую смазку. Девчонка приподнимается, начинает крутить бедрами, насаживаясь на палец до самого упора. Ярко стонет мне в рот, пытаясь урвать поцелуй, но я дразняще уклоняюсь и кидаю очевидную подсказку брюнетке, изрядно затянувшей процесс дрочки.

– Возьми в рот.

Пока малышка между моих ног возится с презервативом, блондинка игриво пробегает коготком вдоль линии моего подбородка и настойчиво тянет к себе. Целует. Напористо. Жадно. Уступаю, схлестываюсь с ее языком, одновременно надавливая пальцем на ребристую верхнюю стенку. Проглатываю влетевший мне в глотку жаркий стон и, уверенно добавив второй палец внутрь ее тела, сипло выдыхаю, ощущая долгожданный мокрый жар на собственном члене. Подавляю желание запустить руку в темные волосы. Вместо этого вынимаю пальцы из блондинки, мажу ими ей по губам и, просунув их ей в рот, кайфую от невинной пародии отсоса. Пропихиваю глубже, желая с хрипами…

– Шампанского?

Резко поворачиваю голову и в упор смотрю на незваную гостью. Афродита расслабленно стоит прямо передо мной, и, пока я недоуменно пялюсь, совершенно не понимая, какого хрена она тут забыла, она, как ни в чем не бывало, услужливо протягивает мне бокал и добавляет:

– Смочить горло.

Словно загипнотизированный принимаю напиток из ее “божественных” рук и делаю большой глоток, скорее для того, чтобы забить паузу и не выглядеть полным идиотом. Тяну время, медленно осознавая, что ее появление вызвало вопросы только у меня. Девочки ни на миг не остановили ласки. Чужие руки и язык своевольно гуляют по моему обнаженному торсу, горячий рот глубоко и качественно нападает на мой член, а скользящее по пищеводу охлажденное шампанское добивает полярностью температур.

Афродита не двигается. Пристально наблюдает за всем процессом и выглядит ни хрена не взволнованной. Взволнован здесь только я.

– Выйди, – удивительно ровным тоном произношу я, несмотря на то, что вся кровь покинула голову и теперь циркулирует исключительно в нижней части тела.

– Вы этого не хотите, мой господин, – отвечает рыжеволосая, но в этой фальшивой покладистости издевка слышится довольно четко.

Я хочу поспорить, но почему-то не спорю. Потому что не хочу.

Из-за маски я не могу до конца расслышать ее голос. И это незнание, как и явная схожесть с ней, забирает покой, напрягает. Не дает расслабиться.

Это не может быть она… Она бы не стала.

Мечусь, как последний кретин, и сдаю позиции.

– Сними маску.

– Не положено, мой господин.

В неукоснительной вежливости вновь слышу насмешку.

А может, это иллюзия. Выдумка.

– Тогда вернемся к первому вариа… – не успеваю договорить, как что-то начинает происходить.

С телом, с мозгом. Все наливается красками: стены, воздух, ощущения. Язык горячее, поцелуи жарче, кровь – гуще. Музыка звонче. Любое прикосновение подрывает что-то изнутри и простреливает до самых пят головокружительным импульсом. Женские ногти варварски царапают мою грудь, до боли впиваются в сосок, и я слышу странный звук, похожий на стон, не сразу соображая, что его источником являюсь я.

А Афродита смотрит. Открыто, нагло. Следит, как две крошки старательно вылизывают мой член, как поочередно насаживаются на него ртами, стремясь довести меня до финиша, до крайней точки.

Меня безжалостно мотает, все вопросы теряют значение, остается лишь идеальное женское тело, контуры которого рябят в моих ошалевших глазах.

Плевать, если она останется. Я могу сделать с ней все, что захочу.

Рыжеволосая слышит мои мысли. Склоняет голову к плечу и невидимым взглядом бьет метко в цель через прорези маски. Шумно втягивает воздух, пропитанный пряным сексом, и я настолько отчетливо слышу этот свист, будто она вдохнула в дюйме от моего уха. Мне льстит ее реакция.

Живот сводит предоргазменной судорогой. Где-то на задворках летает мысль: “Что-то не так”, но она молниеносно сгорает, не успев прижиться.

– Достаточно, – распоряжается Афродита, и две девушки мгновенно покидают комнату.

Странное ощущение. Недоумение, смазанное фантомным скольжением по члену, осиротевшему из-за команды проклятой богини.

Я не сомневаюсь, что она проклята.

Расфокусировано взираю на рыжую исподлобья, пытаясь найти определение происходящему. Но ничего не клеится, не стыкуется. Каждая догадка смывается вихрем новых.

Хочу пойти и устроить разнос организаторам…

Афродита подцепляет пальцами бретели платья, тянет их вниз…

Легкая ткань соскальзывает с плеч, падает к утонченным ступням…

И я забываю все, что хотел, когда перед глазами предстает грудь с небольшими пирсингами в темно-розовых сосках. Не ведая, что творю, притягиваю Афродиту к себе, веду носом вдоль плоского живота, пытаясь ощутить знакомый запах. И будто бы нахожу.

– Хочу тебя, Рио, – в бреду шепчу я.

Глажу подушечкой мерцающую в темноте сережку, обвожу языком контур пупка и впиваюсь пальцами в чистый шелк кожи. Ладони вспыхивают, горят, словно их колит армия игл.

– Слышишь? Безумно хочу…

Незнакомка ощутимо толкает меня в грудь, опускается на колени и, резко стянув мокрый от чужой слюны презерватив, высовывает язык, на котором тоже красуется пирсинг.

Не успеваю возразить…Твою ж мать!

Она кружит по уже готовой взорваться головке, вбирает сразу на всю длину и делает глотательные движения, от которых у меня конкретно искрит перед глазами. Лижет, играется сережкой, властно цепляясь руками за ткань моих брюк. Недовольно фырчит и срывает их до самых колен, чтобы тут же вернуться к высококлассной технике минета.

Меня размазывает до атомов. Забыв обо всем, запускаю пальцы в рыжие волосы. Теряя контроль, прижимаю ближе, вдавливаю носом в лобок. Всего на секунду пускаю мысль, что она тоже так умела, и бурно кончаю, изливаясь ей глубоко в горло. Не дожидаясь пока проглотит, хватаю гребаную богиню за шею, чувствуя набегающий подкожный зуд, и впиваюсь в темные прорези маски, из которых на меня смотрят мутные зеленые глаза.

Зеленые… но у цвета всегда есть оттенки. И именно тот был с изъяном.

С совершенным изъяном.

Сбив напрочь все стопы, словно кегли шаром, ставлю ее на четвереньки и хватаю необходимый квадратик латекса.

Нам предстоит долгая ночь, Афродита.

Но мне больше не нужно видеть твое лицо.

Потому что я ошибся.

В корзине не было красных яблок.

Глава 2

Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

Неторопливо перелистываю страницы журнала Urban Pulse и натыкаюсь на колонку о действиях, направленных на снижение негативного воздействия на окружающую среду. Читаю об уменьшении использования одноразовых пластиковых изделий и откладываю сборник бесполезных сведений на столик, рядом с любовным намеком от Харпер.

Каждое утро я захожу в одну и ту же кофейню, и если предыдущие шесть месяцев барменша ограничивалась томными улыбками и говорящими взглядами, то сегодня она перешла на новый уровень, написав свой телефон на стаканчике с кофе. Почерк красивый, а вот напиток пережжённый. Разочарованно морщусь и отставляю его в сторону, параллельно выискивая в журнале интересные новости.

По-видимому, в приемной Александра Миллера не водятся статьи о сенсационных скандалах, включающих расизм, осквернение могилы рок-звезды, сексуальные домогательства и прочий не столь важный, но бесспорно более будоражащий материал, чем выбросы парниковых газов.

Кстати, о сексуальных домогательствах. После богической вечеринки две недели назад меня не отпускает ощущение, что из четырех участников интим-комнаты отымели именно меня. И хотя мой член внутри Афродиты весомо так оспаривает данное умозаключение, мое состояние остается критически нестабильным.

Вырезанные воспоминания нервируют, проносятся болезненными вспышками и заставляют думать, что я упускаю нечто важное. Словно что-то должно случиться, но не случается. Я изо дня в день прокручиваю в голове эти кадры, а затем иду и остервенело натираю руки до острого жжения. Всю вину за пренебрежение единственным правилом – никогда не спать с рыжими – безответственно сбрасываю на алкоголь. И галлюциногены. Я уверен, без дерьма там не обошлось, и именно поэтому я целых двадцать минут красочно расписывал одному из организаторов шоу, что конкретно я сделаю с их подпольной компанией, если подобное повторится вновь. Обещание во всем разобраться, бесплатные интим-сходки и десять извинений были приняты, но головную боль не уняли. Башка трещала постоянно.

Меня снова и снова прибивало волной ОКР1, и только заветные препараты, которых осталось катастрофически мало, помогали держаться на плаву.

Отчаиваюсь найти среди глянца что-нибудь стоящее и, закинув ногу на ногу, жду, когда большой босс соизволит уделить мне минуты своего бесценного времени. Не то чтобы я в диком предвкушении: я вообще предпочитаю как можно реже заходить в его святыню. Но кто знает, может, именно сегодня звезды сошлись, комета попала в нужный астральный дом, метеорит счастья сбился с курса, приземлился возле дворца Александра Миллера и заразил последнего неимоверной радостью.

А почему бы мне не выяснить это заранее? Достаю телефон и открываю чат с Вивиан.

Я: “Надеюсь, утро нашего короля началось с головокружительного минета?”

V: “Надейся”.

Я: “Имей совесть и конкретизируй. Мне нужно знать, к чему готовиться”.

V: “Он не в духе. Кстати, как и я”.

Я: “Напомни-ка, почему я дружу с такой неумной тобой?”

V: “Чтобы подпитывать свою самооценку рядом с неумной мной?”

Я: “Ха!“

V: “У Сиены снова были колики, она орала всю ночь, поэтому первое, что увидел Алекс, – это мою опухшую рожу и ее беззубый рот. Удачи!”

Твою ж мать. Малышку жалко, остальных двух – ни капли.

Я: “Вивиан, детка, Миллер нанял новую секретаршу. Рост под шесть футов, ноги длиннее эскалатора на станции Бруклинский мост…”

V: “o_O”

Я: “Пару лет назад она снималась для Maxim”.

V: “Ты врешь! Он не взял бы на работу шлюху”.

Я: “А с каких пор для Maxim снимаются только шлюхи? Между прочим, мне тоже предлагали”.

V: “И где я не права? Я знаю, что ты переспал с Дэвис!”

Я: “Ты про мать или дочь? Я их часто путаю”.

V: “эмодзи рвота”.

Я: “Ладно, расслабься. Они обе хороши”.

V: “Ты отвратительный!”

Я: “Сиену целую, тебя – презираю. Ты не выполнила свой утренний долг”.

V: :D:D:D:D:D:D

V: “Заедешь вечером?”

Я: “Если переживу следующий час;)”

V: “LOL”.

Из кабинета Миллера выходит моя любимица среди всех женщин нашей корпорации. Малышка Сюзи тащит гору папок, из-за которой я вижу лишь торчащий кончик ее носа. Подрываюсь с места, галантно перехватываю у нее ношу и, положив документы на ее рабочий стол, получаю в награду красивую благодарную улыбку.

– Спасибо, Эван, – Сюзи поправляет блузку и устало оседает в кресло. – Ты – просто душка. Каждый раз, когда вижу тебя, разрываю заявление об увольнении.

– Так может…

– Нет. Иди, он ждет тебя.

– Ты причиняешь мне боль, малышка Сюзи, – по-актерски прикладываю руку к груди. – Подумай о смене линз. Есть подозрение, что именно они мешают тебе разглядеть мою божественную красоту, отточенный ум, неповторимую харизму, бешеную сексуальную энергию, – подмигиваю красотке и направляюсь к нужной двери, слыша за спиной тихий женский смех.

Серьезно, сколько раз я представлял ее щиколотки на своих плечах – не счесть. Этих фантазий было раз в пять больше, чем предложений о свидании. Я приглашал лично, звонил, слал сообщения и даже отправлял записку в форме бумажного лебедя. Сюзи отклонила все до единого. Вывод напрашивался сам собой. Она – лесбиянка. Над этим неоспоримым фактом она очень долго и громко хохотала, но разубеждать не стала.

Захожу внутрь просторного кабинета и сразу же занимаю свободное кресло напротив Алекса. Я работаю в его фармацевтической компании Miller Health Corp. уже шесть лет и последние два года непосредственно возглавляю пиар-отдел. Именно здесь я познакомился с его сводной сестрой, а нынче женой – Вивиан Браун. В компании Вив давно не работает, но это не мешает нам поддерживать тесное общение, которое, я уверен, Миллер не слишком-то и одобряет. Он никогда не смешивает работу и личное, и, несмотря на близкую дружбу с его женой, у меня нет никаких привилегий, за исключением одной: в неформальной обстановке я имею право потерять субординацию.

– Доброе утро, – растягиваю губы в улыбке и по ответной мимике пытаюсь считать его настрой.

Это стало своего рода ритуалом, потому что хорошее настроение босса – раритет, доступный горстке счастливчиков. Ладно, я немного преувеличил: иногда он излучает некий позитив. Например, когда смотрит на свою жену и дочь. С остальными Миллер – непробиваемая стена вселенского перфекционизма.

На мое радостное приветствие босс не реагирует. Около минуты читает документ, затем ставит на нем подпись и кладет передо мной.

– Подпиши.

Если метеорит счастья и свалился с неба, то точно не возле особняка Алекса.

Скрупулезно анализирую содержимое. Соглашение о неразглашении с баснословной суммой штрафа за его нарушение. Намечается что-то масштабное, и непроницаемо жесткое лицо Миллера – еще одно доказательство моих закономерных доводов. Останавливаюсь на необычном мужском имени и несколько секунд копаюсь в памяти.

– Кто такой Зенон Фелдман? – сдаюсь и поднимаю взгляд на босса. Не люблю, когда чего-то не знаю, ведь моя сфера деятельности предполагает обратное.

– Бизнесмен. Миллиардер. Много лет назад перебрался из Ливии в Абу-Даби и живет там до сих пор. Имеет дружеские отношения с их нынешним президентом, – Алекс сразу раскрывает нехилый социальный статус объекта обсуждения. – У Feldman Group несколько сфер влияния, но меня интересуют только одна – нанотехнологии. Ты знаешь, что мы уже много месяцев не можем запустить новую линейку протезов с функцией восстановления. Проблема в перегреве, которую наши ученые не могут ликвидировать. Команда Зенона смогла. Они изобрели уникальный датчик – Protema. Он способен не только отслеживать температуру в области протеза, обеспечивая точные данные о состоянии его регенерации, но и создать оптимальные условия для заживления любой раны, – в голосе Миллера появляется редкое восхищение.

Звучит мощно и проливает свет на дальнейшую суть разговора.

– Ты хочешь себе эту технологию?

– Я хочу получить ее первым.

Я не удивлен. Амбиции Миллера давно улетели в космос. Да что уж там, за пределы галактики.

– Почему Фелдман сам ее не использует? – недопонимаю я, представляя, какой фурор ждет человека, который раскроет суть этой технологии миру простых смертных. – И что требуется от меня?

– У Зенона другие планы. Он хочет вывести на американский рынок несколько качественных технологий здоровья с использованием искусственного интеллекта.

Размышляю над услышанным. В сферу протезов Зенон не полезет, с одним датчиком это бессмысленно. Вероятно, он запросил процент от продажи протезов на востоке, потому совсем недавно я что-то слышал о поставках в Абу-Даби. Что касается Миллера, то все стало предельно понятно. Ему выгодно держать рядом людей, выдающих гениальные идеи. Он будет иметь с этого огромную долю, а еще первым забирать самые эксклюзивные новинки. Но как сделать это максимально безопасно?

Некоторое время насилую мозг и впадаю в ступор от собственной догадки.

– Слияние его компании с нашей дочерней? С TechNest?!

– Слияние компании TrustWave, входящей в состав холдинга Feldman Group, с нашей TechNest. Фелдману нужна проверенная IT-компания. У меня такая компания есть, – подтверждает мою догадку Миллер и продолжает: – Три часа назад самолет Зенона прибыл в аэропорт Уэстчестер. Твоя работа началась тогда же.

Как типично для Алекса: раздавать приказы сегодня и требовать их выполнение вчера.

– Мы развернем грандиозную пиар-кампанию. Ты должен поднять все свои связи в прессе. Проконтролировать, чтобы ни слова не просочилось о датчике. Об этом никто не должен узнать раньше положенного. Уведи внимание публики на слияние. Пусть о нем говорят все. Прочитай досье Зенона и, исходя из его содержимого, организуй все необходимое. Ненавязчиво помоги ему влиться в нужный круг. Я хочу, чтобы наш гость чувствовал себя очень важным и очень нужным.

– Сначала закину в издательство инфу о слиянии, чуть позже – о технологиях. Людям всегда по вкусу возможности, отсрочивающие смерть. После первой волны раскрою личность спасителя – его полюбят, – кратко накидываю план в моменте.

– Когда все сложится нужным мне образом, – и я не упускаю из внимания “когда” вместо “если”, – ты получишь должность заместителя генерального директора в Edelman.

Отлично… Что? Что он только что сказал?!

Неверяще поддаюсь вперед и впиваюсь пальцами в край его белоснежного стола.

– Алекс, скажи, что у меня не глюк, и ты назвал мое имя и Edelman в одном предложении?

Edelman – это одно из крупнейших PR-агентств в мире и мечта любого пиарщика. Заняв такой важный пост, мне останется всего один рывок до верхушки.

– Владелец компании – Оливер Бейл – очень упертый старик. Ему восемьдесят два, наследников нет. Переговоры были затяжными, и только полгода назад он ответил согласием на мое предложение. Всего через пару-тройку месяцев Edelman войдет в состав корпорации Miller. – Алекс расслабленно откидывается на спинку кресла и складывает руки на подлокотники, словно только что сообщил мне прогноз погоды, а не описывал мое будущее из грезных снов.

Пребываю в растерянности, шоке и еще черт знает в чем.

– После истории с Уайтом я ожидал увольнения или понижения по службе, – честно выкладываю боссу то, о чем не раз думал за последнее время.

Год назад я выполнил просьбу своего давнего приятеля Максвелла Уайта и провел его в дом Миллера. О последствиях этой дивной встречи я узнал в общих чертах от своего второго друга Мейсона Лотнера. Были разборки между мафией и Алексом, что само по себе нагоняет жути. Мелких деталей я не знал, но предводитель плохих повесился в камере, Уайт был осужден на два года, а Мейсон покинул страну. И только Миллер остался свежее всех живых, восседая на троне в костюме от кутюр. Босс никогда эту тему не поднимал, а я не решался ворошить осиное гнездо.

– Одно из качеств хорошего руководителя – это умение принимать решения. Ты принял, и его последствия принесли мне и компании пользу.

Алекс очень хорошо умеет скрывать свою благодарность.

По кабинету разносится звонок мобильного, и пока Миллер внимательно слушает собеседника, я ставлю размашистую подпись на соглашении. Уверенный, что моя аудиенция окончена, поднимаюсь с места, желая покинуть стерильный кабинет на высокой ноте взаимопонимания, но резко торможу после короткого взмаха его руки. Алекс прерывает вызов, встает со своего трона и, неторопливо застегнув пуговицу на пиджаке, поясняет причину моей остановки:

– Наш восточный гость любит сюрпризы. Будешь присутствовать на встрече, Эван.

До конференц-зала мы добираемся за считанные минуты. Алекс заходит первым. Я следую за ним, предварительно успев кинуть беглый взгляд на застывшего у двери постороннего громилы. Видимо, он из личной охраны Зенона.

Внутри я тут же подсчитываю количество расставленных по столу чашек с кофе и сосредотачиваюсь на спине замершего у окна мужчины. На посторонний звук он оборачивается, и я пару секунд пребываю в легком недоумении из-за его стандартной европейской внешности. После озвученного Абу-Даби я рассчитывал увидеть араба в кандуре.

– Решил застать меня врасплох, Зенон, – бесстрастно произносит Алекс, но я чувствую, что он рад появлению этого человека.

– Проезжал мимо, решил выпить кофе со своим будущим партнером.

Тембр Фелдмана низкий и уверенный, без лишних вибраций.

В дальнейшую суть их этикетных фраз не вникаю.

Делаю быструю оценку внешности гостя. В мире денег она играет далеко не последнюю роль. На вид ему около пятидесяти, но легкая седина в темных волосах быстро теряется на фоне отличного телосложения. Совершенно точно занимается спортом, а значит, дисциплинирован. Идем дальше: роскошный костюм. Скорее всего, Италия. Заморачивается с портным, вероятно, дотошен. Учитывая сферу деятельности, любопытен и совсем не консервативен. Думаю, любит экспериментировать – и не только в рабочем аспекте своей жизни.

Опускаю взгляд на его руку, которой он приветствует Миллера. Левша. Не особо важная информация, но часы Patek Philippe Grandmaster вызывают прилив удивления и любопытства. Этот экземпляр – единственный в мире. Продан несколько лет назад на аукционе за тридцать миллион долларов. Такой раритет должен храниться в сейфе и надеваться в честь нового заработанного миллиарда. Останавливаюсь на мысли, что сверкают им неспроста. Показать уровень? Впечатлить? Возможно, Зенон еще не в курсе, что Миллера можно впечатлить только умом. Пожалуй, еще хитростью. Но точно не запредельно дорогим аксессуаром.

– Эван Мур, – босс произносит мое имя, и я делаю шаг вперед, чтобы ответить признанным всем миром ритуалом вежливости.

Ладонь Фелдмана сухая и чуть теплая. Он полностью раскован. В принципе, весь его вид так и кричит о типичном представителе аквариума с акулами, плавающих вокруг меня ежедневно.

Обозначение моих обязанностей не следует, и, глядя в лицо расслабленного Зенона, я растекаюсь в своей фирменной улыбке, которая расстраивает меня осечками крайне редко.

– Добро пожаловать, мистер Фелдман. Как перелет? Пасмурный Нью-Йорк уже навел на вас тоски?

Бровь гостя в легком удивлении приподнимается вверх, а затем он делает то, ради чего, собственно, я и посещаю стоматолога раз в полгода – непроизвольно улыбается мне в ответ.

– После бесконечного пекла я словно попал в рай.

Отлично. Контакт налажен.

– Мне сообщили, что ты прибыл не один. – Алекс садится в одно из кресел, расставленных вокруг переговорного стола.

Зенон занимает место напротив.

– Верно. Она сейчас подойдет.

На подобных встречах женщин можно встретить нечасто, так что я скрываю удивление, вызванное данной новостью, и располагаюсь рядом с боссом.

Около десяти минут идет обычная светская болтовня. Зенон рассказывает об интересных обычаях жизни на Востоке и дает исключительно положительную реакцию на мои легкие, прощупывающие почву шутки. С каждой пройденной минутой я воодушевляюсь все больше, буквально окрыляюсь тем, что мне не достался противный сноб с замашками царя. Мне не нужно седьмое чувство, чтобы определить высокую вероятность нашего с Зеноном успешного сотрудничества, и я, не стесняясь, вовсю предаюсь мечтам о своем будущем кабинете в Edelman. Вид на Центральный парк, стол из закаленного стекла…

– Прошу, миссис Фелдман, – поток эйфоричных мыслей прерывает голос Сюзи, доносящийся со стороны открывшейся двери.

Автоматически поворачиваю голову и…

И ловлю нереальный приход галлюцинаций. Самых чудовищных на моей памяти. Медленно моргаю, желая сбросить наваждение. Но видение остается, движется и даже что-то говорит.

Стук шпилек по полу безжалостно сверлит перепонки, пока прошлое хлещет по щекам явившимся образом, который, наверное, и через двести лет не выпилится из памяти.

Это лицо… я узнаю его из тысячи.

Лгу. Из миллиарда.

Глава 3

Настоящее время. Нью-Йорк

Эван

Вокруг раздаются голоса, но я – вне их. Я в вакууме. Мой мир сузился до маленького круга, в котором все, на что я способен, – это изумляться личности обладательницы четвертой кружки кофе.

Она неторопливо приближается к столу и садится рядом с Зеноном, который собственнически кладет руку на спинку ее стула.

Ариэль Бейкер и десять лет назад была красива, но сейчас эта красота стала дьявольской. Загорелое под эмиратским солнцем тело затянуто контрастным белым платьем, губы окрашены в кровавый оттенок, а черное каре, челкой спадающее на яркую зелень подведенных глаз, придает тонким чертам еще более хищный вид.

Она уничтожила свой рыжий цвет волос, и я не знаю, что чувствую по этому поводу. Но я совершенно точно знаю, что проклинаю чертову серость за окном, потому что только при солнечном свете возможно увидеть невероятную особенность ее глаз, которые сейчас смотрят на меня без единого проблеска узнавания.

Спустя неопределенный отрезок времени, понимаю, что на меня смотрит не только она. Скрываюсь за ширмой короткого поддельного кашля, стараясь взять себя в руки.

– Ариэль, – наверняка не в первый раз повторяет Зенон, – моя жена.

Точно. Сюзи назвала ее миссис Фелдман. Значит… Дыхание спирает. Ладони потеют, и мне не сразу удается воспроизвести в голове это слово из четырех букв.

Жена? Жена этого престарелого? Почему не сотрудник, личный ассистент, да хоть нашедшаяся дочь! Но жена… Все мои положительные наблюдения относительно Фелдмана разбиваются о жестокую реальность.

– Прошу меня простить, задумался, – исполняю кульбит вежливости, чувствуя бешеные удары слетевшего с орбиты сердца. – Эван Мур.

Ариэль слегка склоняет голову в знак холодной учтивости, а я держусь из последних сил, чтобы не потянуться и не ослабить узел галстука. Потому что жарко. Невыносимо. Горят даже колени. По спине течет липкий пот, пропитывая рубашку солевыми пятнами. А от блеска бриллианта на ее безымянном пальце болезненно ноют зрачки.

Чтобы окончательно не потерять контроль, убираю нервирующее обстоятельство из поля зрения, беру лежащую передо мной ручку и неторопливо прокручиваю ее по одному и тому же радиусу, пристально наблюдая за позолоченным кончиком, взбивающим воздух.

– … в течение недели юристы подготовят новый договор с внесением дополнений с вашей стороны, – улавливаю обрывок фразы Миллера. – По подсчетам аналитиков весь процесс займет не больше полугода.

– Мы останемся в Нью-Йорке до полного слияния, – оповещает Фелдман.

Скальпирую его взглядом, надеясь не выглядеть шизанутым на всю голову, и прикидываю, сколько еще он проживет. Затем вспоминаю свои же заключения об аспектах его жизни, перехожу в колонку “секс” и начинаю испытывать тошноту, представляя Ариэль, скачущую на его морщинистом члене.

– Эван займется прессой, – акцентирует на мне внимание Алекс, и я, не удержавшись, смотрю прямо, встречая взгляд зеленых глаз. Из рваных книзу прядей их разрез выглядит еще более воинственным, из-за чего дикий оттенок, до краев напичканный равнодушием, вызывает тревожный диссонанс.

От меня ждут выдающегося выступления, и я не разочаровываю: разрываю контакт с бывшей и двигаю красивую речь ее далеко не молодому мужу. Ни разу не сбившись с уверенного темпа, в красках расписываю примерную схему работ и почему-то раздражаюсь, когда вижу, что Зенон полностью удовлетворен услышанным.

Интересно, дома Фелдман тоже всегда удовлетворен? Зная аппетиты Бейкер, я готов поспорить, что он умрет от инфаркта раньше на десятилетие. В сотый раз напоминаю себе думать о работе, а не о его жене, которая смотрит на Зенона так, словно он – воскресший долбанный Иисус.

– У меня есть подарок для тебя, Алекс, – Фелдман продолжает радовать Миллера и бесить меня. – Со дня на день Шейх Халиф бин Зайд возвращается в Абу-Даби. Его люди сообщили, что он готов встретиться с тобой и обсудить возможность строительства твоего медицинского центра в Дубай.

Алекс долгое время размышлял над восточными путями развития, и Зенон весьма умно и вовремя подъехал на самом бесценном верблюде.

– Я приятно удивлен, – Миллер скрывает эмоции, но я слишком хорошо его знаю, чтобы не расслышать, как сильно он доволен этой новостью. – Предлагаю пройти в мой кабинет и обсудить нюансы.

Зенон согласно кивает и, поднявшись, тянется рукой к Ариэль.

– Разговор не займет много времени, Ари. – Он касается ее шеи, легко проводит пальцами по вьющейся голубой вене. Бейкер прикрывает глаза, а меня потряхивает, как на американских горках. Внутренне мотает и, кажется, тошнит.

Я совсем забыл симптомы этого поганого чувства.

– Будь любезен, Эван, проведи моей супруге небольшую экскурсию. Я уверен, в Miller Health Corp. есть на что посмотреть.

Ты даже не знаешь, кого и о чем просишь, чертов мудак.

Пресекаю себя, задавливая ненависть к человеку, который ее не заслуживает, и, наконец-то, включаю голову, обещая исполнить его пожелание на всю тысячу процентов.

Когда сильные мира сего покидают конференц-зал, я целых пять секунд мечусь в поисках решения: сбросить фальшь или же отыграть кино под названием “Видим друг друга впервые”. Выбираю второе, более комфортное состояние и, резво поднявшись, подхожу к двери, чтобы проявить свои джентельменские качества и придержать даме дверь.

Но в проеме появляется тот самый неизвестный мужчина в строгом костюме, которого я приметил еще на подходе к переговорной.

Без сомнений – араб. Грозного вида, с непроницаемо застывшим выражением лица и темными пронзительными глазами. Я каждый день вижу таких индивидов и быстро разгадываю ребус, в котором неизвестный икс – громила, охраняющий нашу звездную гостью.

Выразительно приподнимаю бровь, ожидая, что он сообразит: пройти сквозь него я не в силах. Но чуда не происходит.

– Могу заверить, что в этом здании миссис Фелдман ничего не угрожает.

Миссис Фелдман. Звучит мерзко. Когда-то давно я примерял к ее имени совсем другую фамилию. Фамилию, которую теперь не ношу даже я. Удивительно, как мы наивны в восемнадцать. Возраст, деньги и статус уничтожают это качество, стирают до пыли.

Мое убедительное заверение не срабатывает. Амбал продолжает стоять и травмировать меня ледяным взглядом.

– Лаи Мансури подчиняется только моему мужу, – Ариэль бороздит по больному, и я, скорее, чувствую, чем вижу ее приближение.

Она останавливается рядом со мной. По общепринятым меркам – прилично выдержано, по моим личным – непозволительно близко.

– И если он решил, что Лаи пойдет с нами, значит, так и будет, – заканчивает Бейкер и выходит из кабинета, оставляя за собой шлейф парфюма. Вдыхаю глубже и не нахожу знакомых нот. Роскошно, дорого, но слишком тяжело. Так пахнут элитные эскортницы Манхэттена.

Весь путь до лифта ощущаю на себе подозрительный арабский взгляд.

Зенон мне не доверяет. Я его не виню. Он, как и положено всем всемогущим, стопроцентно навел обо мне справки.

Учитывая жесткие законы Эмиратов, Фелдман должен был сразу отказаться от услуг такого парня, как я. Но либо он не верит слухам, либо он представитель более широких взглядов, чем я смел предположить изначально.

Немного обидно, потому что, вопреки большинству мнений, держать половой орган при себе я умею. Не всегда и в некоторых случаях с трудом, но ради крупной сделки и карьеры я готов трахать исключительно свою ладонь.

Так я сказал бы, если бы его женой оказалась любая другая женщина на земле. Любая, кроме Ариэль Бейкер. Сейчас, разглядывая ее зад, я теряю нить собственных утверждений. Эту сучку слепили в аду и доставили на землю, чтобы разбивать мужские сердца и иссушать члены.

В ее внешности нет изъянов. Но я знаю, что они существуют внутри. Один безусловно точно. Маленький дефект, который покажет только рентген.

Она уничтожает то, чего не имеет сама. У сучки из ада нет сердца.

Следующие полчаса я участвую в поистине великолепном цирковом шоу, срежиссированном лично мной. Я вожу Ариэль по самым унылым кабинетам, рассказываю самые примитивные вещи, по типу: из чего сделан карандаш, и даже не думаю показывать ей наш маленький музей последних разработок, который, я уверен, и имел ввиду Зенон, когда озвучивал свою маленькую просьбу.

Наш музей уникален. В нем представлены самые навороченные модели рук и ног, которые Бейкер не заслуживает увидеть. Почему? Да потому что когда-то перед алтарем она сказала “да” непонятному деду. И мне плевать, что это не мое дело. Плевать, что между нами давно ничего нет. Сам факт меня злит и раздражает. А эти эмоции я привык нейтрализовывать в зародыше. И мелкая пакость отлично справится со столь легкой задачей.

– Прошу, миссис Фелдман, – звонко вещаю я, открыв перед ней дверь очередного неинтересного кабинета, в котором чаще всего происходят скучные финансовые презентации.

С наслаждением отмечаю, как она неуловимо морщится, слыша собственную фамилию. За тридцать минут я произнес “миссис Фелдман” несчетное количество раз. В мои злобные планы входит возвести достигнутую цифру в квадрат и повторить успех.

Прохожу вглубь, чувствуя затылком сверлящий взгляд неугомонного араба, и, тормознув возле дальней стены, торжественно провозглашаю:

– Это смарт-доска!

Ариэль останавливается в нескольких футах от меня. Молчит и не сводит с меня своих въедливых глаз. Не понимаю, почему не хлопает. Я заслужил, хотя бы за энтузиазм.

– Незаменимое оборудование для презентаций! Такие доски можно связать с компьютерами, планшетами и смартфонами, что позволяет легко выводить контент на экран и управлять им…

– Лаи, оставь нас, – не оборачиваясь к нему, отдает приказ Ариэль, и этот непробиваемый тип без каких-либо споров покидает кабинет под мой очень и очень удивленный взгляд.

Не думаю, что Зенон одобрил бы ее вольность. Но все мысли о ее муже исчезают, стоит только третьему лишнему скрыться за дверью.

Воцаряется тишина – пагубная, спирающая воздух. Мое фальшивое веселье слетает, так же как и равнодушное обличье Ариэль.

Карнавал окончен. Маски сняты.

Она не двигается. Я – тоже. Смотрим друг другу в глаза и молчим. Такой немой диалог, в котором тишина разжигает предвкушение.

Открыто разглядываю, ищу знакомое в чужом. Она чужая.

Настолько чужая, что кофе всегда черный, а картошка только с томатным соусом. Настолько, что под кроватью целая коробка наклеек мальчиков аниме, а в душевой шампунь со вкусом яблока.

Склоняю голову набок, пытаясь выискать в этой шикарной женщине девочку, прыгающую по крышам в красной кепке с надписью Black Eyed Peas. И терплю фиаско.

“Чужая” отмирает первой. Кладет сумочку на стол и, опустившись на ближайший стул, вальяжно закидывает ногу на ногу. Мой взгляд автоматически прилипает к ее щиколоткам. Тонким, изящным. В паху повышается температура. Растет нездоровый интерес с соответствующим названием фут-фетишизм.

Да, у меня именно он. Фетиш одной конкретной пары ног.

– Не устал нести чушь?

Располагаюсь в противоположном конце стола, действуя по принципу: чем дальше – тем лучше.

– Я выносливый.

Мой авантюризм прет из всех щелей, но Ариэль не реагирует. Стойко держит образ картонной леди нефтяного магната.

– Новый стиль тебе идет, – лениво тяну я, пытаясь подавить внутренний раздрай. – Как черный Сатане.

Уголки женских губ приподнимаются вверх. Не в приятной эмоции, а в какой-то насмешливо едкой.

– Все еще веришь в дьявола?

– Не просто верю. Я знаком с ним. Лично.

До Бейкер не сразу доходит смысл фразы. Но, когда доходит, ее улыбка становится еще более язвительной. Она цепляет кончиками пальцев прядь волос, ласково гладит.

– Хочешь потрогать?

Я молчу. Не ведусь. Хотя провокационное движение мажет глубоко внутри оттенком горечи.

– Думаю, не стоит, – с фиктивной жалостью шепчет она. – До уборной далековато.

Метко и чертовски неприятно, когда тот, кто больше не на твоей стороне, знает твои уязвимые места. Она никогда не была на моей стороне…

– А месторасположение туалетов ты вычисляешь для своего возлюбленного? Слышал, мужчины в возрасте часто страдают недержанием.

Ариэль зло усмехается.

– Не волнуйся, он в самом расцвете сил и подобных проблем не имеет.

Конечно, нет. Он имеет другое. Тебя.

– Безлимитная карта на многое преграждает обзор, – даже не думаю соблюдать приличия. Жалю открыто, желая увидеть больше эмоций.

Лицо Бейкер каменеет. Да, дорогуша, я тоже знаю, куда бить.

– Намекаешь, что я с ним из-за денег?

Детка, намек – это завуалированное утверждение, до которого еще нужно добраться. Тут же все на поверхности.

– Давай-ка подумаем, – показательно прикладываю указательный палец к виску. – У вас разница лет двадцать. Ты молода, умна, красива. Назови хоть одну…

– Считаешь меня красивой?

Вопрос всего на секунду выбивает из равновесия. Я уже слышал его много лет назад. Но как будто вчера. Тогда я пытался впечатлить Ариэль, наплел романтического бреда, после которого она смеялась на весь континент. Сейчас же, при всем нежелании говорить правду, я ограничиваюсь сухим, но довольно весомым “да”.

Звучит односложно, но только звучит. На деле, в переводе со всех доступных языков мое признание расшифровывается так: я не встречал женщины красивее тебя. Ни разу. За все десять лет. И даже со внутренними дефектами, внешне ты – моя личная пытка.

Ариэль не прыгает до потолка и не светится счастьем. Она вообще не реагирует на мою откровенность.

– Мой брак тебя не касается, Эван. Но я все же поясню некоторые моменты, чтобы мы больше никогда не возвращались к этой теме. Зенон заботлив, умен, богат, опытен, – бывшая поочередно загибает пальцы с ногтями, покрытыми красным лаком, а меня до хруста в костях корежит от последнего слова. Сучке всегда было мало. – Он любит меня, а главное – его люблю я.

Никакой амнистии, сразу палит из гранатомета по стратегически важным объектам моей души.

– Тогда я очень рад за тебя, Ариэль. – Ощущение странное. Говорю искренне, но будто четвертую сам себя.

Она хмурится, не веря в мой благородный порыв, и только открывает рот, чтобы выдать новую порцию болезненного дерьма, как дверь распахивается, и на пороге появляется… Кристин?!

Тут же напрягаюсь, потому что эта амбициозная женщина явно поставила себе цель натянуть на меня вместо презерватива кольцо. И если Сюзи не даст мне и под дулом пистолета, то Крис сама пристрелит меня за отказ. В последнее время она забыла слово “субординация”, стала заявлять на меня ревнивые права и душить вниманием. Жалею, что не успел провести с ней воспитательную беседу, и готовлюсь к худшему, глядя на покачивающую бедрами девушку. В офисе присутствует строгий дресс-код, но даже тут Крис умудряется выставить на обозрение все свои тактические выпуклости.

– Ты не отвечаешь на звонки! – восклицает она, будто не замечая, что я не один, и кладет передо мной папку с документами. – Пришлось вылавливать тебя по камерам. Срочно нужна подпись.

Читаю заголовок и понимаю, что это “срочно” точно могло подождать еще как минимум час. Но не собираюсь отчитывать при посторонних свою обнаглевшую помощницу и спокойно достаю из кармана ручку.

– Вот тут, – Крис манерно тычет пальчиком, и я торопливо ставлю автограф, желая как можно скорее закрыть этот вопрос. – Теперь тут, – напрочь забыв о всех формальностях, мурлычет она, вероятно, видя в Ариэль не бизнес-партнера, а угрозу нашему с ней счастливому будущему. Забывается окончательно: касается манжета рубашки, мимолетно и без надобности поправляет запонку.

Терплю, надеясь, что это остается видимым только для меня, но, вскинув голову, убеждаюсь в обратном. Ариэль неотрывно следит за каждым движением Кристин, не выдерживает и кривит губы в саркастичной насмешке.

– Трахаешь ее?

Я выпадаю с этого вопроса. И не только я. Соблазнительница рядом со мной застывает, также как и воздух, в котором концентрация женской ярости всего за долю секунды достигает критической отметки.

– Что вы себе позволяете?! – возмущенно звенит над моей головой.

Ариэль не отвечает. Не удостаивает ее вниманием. Истязает меня взглядом и, твою ж мать, реально ждет ответа.

Сумасшедшая бесцеремонная сука. Но меня-придурка это лишь распаляет.

– Спасибо большое, Криси, – ласково сокращаю ее имя и, отдав документы, киваю на дверь. – Я подойду чуть позже, и мы обсудим оставшиеся детали, – стелю медовым голосом, чтобы до недр проверить выдержку Бейкер.

И срабатывает. Вижу долгожданные эмоции на ее безупречном лице. Неудивительно, что старик запал на нее: она же гребаная нимфа с греческих полотен.

– Крис! – уже тверже повторяю я, видя, что помощница в шаге от схватки с выдиранием волос.

За такие гладиаторские бои Миллер, не думая, обесчестит меня. Выгонит из компании, и я буду влачить свое жалкое существование до конца своих дней. Без Brioni и Kiton. Впадаю в ужас от подобной перспективы и, в сотый раз пообещав себе не трахать коллег, радуюсь, что Крис все-таки включила мозг и не стала усугублять конфликт.

– Разве в вашей стране не полагается сто плетей за подобные выражения? – прячусь за маской привычного шута.

– Нам работать вместе, Эван, – не сбившись с делового тона, поясняет Ариэль свой нескромный порыв. – Я лишь хотела понять, насколько сильно подпортились твои вкусы за эти годы.

– Если мы рассматриваем наше сотрудничество с точки зрения личных предпочтений, то волноваться стоит больше мне, – я продолжаю не очень умно раскидываться шуточками в отношении ее старика.

Бейкер и бровью не ведёт. Словно понимает только то, что удобно понимать.

– У Зенона безупречная репутация. Мы планируем строить пиар-кампанию на высоких моральных ценностях, и в эту схему не вписывается герой любовных приключений.

– Как поэтично!

– Не понимаю, почему Миллер порекомендовал именно тебя.

– Хм… – впадаю в образ философа и держу паузу, прислушиваясь к советам вселенной. – Может, потому что я лучший в этой стране?

– Лучший кто? Пиар-агент или проститут?

– Безусловно, агент. Сексом я предпочитаю заниматься бесплатно, хотя… – развожу руки в стороны, готовый покаяться, – вынужден признать, что подобные предложения поступали.

– И сколько ты стоишь?

– Хочешь помериться ставками, Рио? – понизив голос, зову ее давно забытым именем и сам цепенею, как легко оно срывается с языка.

Лицо Ариэль каменеет, глаза загораются пламенем ненависти. Много лет назад причину этой бурной эмоции я так до конца и не понял. Но принял. Сейчас, успев за долгие годы рассмотреть каждый винтик наших отношений, я твердо убежден, что это чувство стоило поделить на двое.

Бейкер украла мою половину. Нагло присвоила.

– Рио, – бесстрашно повторяю я, глядя на сжавшиеся в кулак женские пальчики. – Если ты хочешь заняться со мной сексом, тебе нужно лишь попросить, – блефую, зная наперед, что не поставлю сделку Алекса, как и свою жизнь, под удар из-за одного траха. Каким бы желаемым он ни был.

Наверное…

Перегнул. Вижу по жажде убийства в темнеющей зелени.

Ариэль поднимается с места и, вызывающе упираясь ладонями в край стола, ошпаривает меня колдовским взглядом до покалывания на кончиках пальцев.

Раньше, после таких баттлов, я всегда оказывался глубоко в ней, и рефлексы не забыты, потому что мне нестерпимо хочется обойти ее по кругу и посмотреть на вид сзади. Для начала.

– Осторожнее, Эван, – тихо произносит Рио, а у меня ниже пояса разворачивается война от одного ее ласково ядовитого тембра. – Я больше не беспомощная девочка из Хартфорда.

– Я заметил. Теперь ты девочка из Абу-Даби. Звучит солиднее.

Кровавые губы Ариэль ломаются в подобие улыбки.

– Нравится играть шута?

– Это моя основная роль.

– Есть другие?

– Больше нет.

В лице Бейкер что-то неуловимо меняется. На идеальные черты наползает хладнокровие, застывая противной маской, которую очень хочется сдернуть. Жалею, что не сдержался. Хочу исправить ситуацию, разрубить драматичную пружину между нами, но туплю. Не могу подобрать правильных слов, и после щелчка замка понимаю, что опоздал.

– Нам пора, – появившийся в проеме Лаи не понимает причины наэлектризованной атмосферы и переводит настороженный взгляд с Ариэль на меня и обратно.

Новую Бейкер я знаю плохо. Учитывая, что у нее всегда были странности размером с Млечный Путь, наша небольшая пляска вполне может закончиться моим сломанным носом. Ей нужно лишь отдать приказ своему верному подданному. Уверен, он с радостью исполнит ее маленькую прихоть.

Но Ариэль выбирает быть правильной девочкой. Спокойно выпрямляется и, взяв сумочку, движется к ожидающему ее неприятному арабу.

Молча провожаю взглядом красивую задницу, к которой так и хочется примерить свою ладонь, и испытываю легкое разочарование.

Рио оставила бы последнее слово за собой.

Именно об этом я думаю до тех пор, пока не замечаю, как Бейкер, словно услышав мои мысли, замедляет шаг, неторопливо поворачивает голову и вонзается в меня взглядом, морозящим внутренности. Злорадно щурится и, кажется, вот-вот по-змеиному скинет шкуру.

– Рада знакомству, мистер Лейквуд, – обнажает белоснежные зубы в довольном оскале и покидает кабинет.

Натянуто усмехаюсь и откидываюсь на спинку стула. Запрокидываю голову, пытаясь расслабить ноющие мышцы шеи, и некоторое время бездумно пялюсь в белый потолок.

Лейквуд. Этой фамилии нет ни в одном моем документе уже много лет.

Закрываю глаза, только сейчас осознавая масштаб катастрофы. В мою счастливую жизнь на полной скорости ворвался призрак прошлого.

Прошлое, которое до этой самой встречи я мечтал вырезать без остатка: стереть, сжечь, забыть.

А сегодня захотел прожить заново. Потому что, несмотря на трагический финал, тот год я был непозволительно счастлив.

Глава 4

Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Эван

– Я влюбился!

Зависаю над клавиатурой и несколько секунд недоуменно пялюсь на монитор, на котором противники, воспользовавшись моей заминкой, вовсю бомбят мой танк. Пытаюсь спасти ситуацию, но терплю поражение, и после всплывающего экрана смерти яростно шиплю в микрофон:

– Какого хрена, Брейден?! Танк был восьмого уровня! Ты представляешь, сколько мне придется пройти миссий, твою мать, чтобы купить новый?!

Не слышу никаких возражений. Лишь тяжелое дыхание, свидетельствующее, что фраза, из-за которой я лишился своего недельного успеха, и впрямь была сказана неспроста.

– Ты не мог подождать еще минуту? – сбавляю тон и кручусь на кресле, не желая больше видеть неутешительную статистику боя. – Кто она? – требую имя, зная, что любовь и Брейден Монтгомери проживают на разных полюсах земли. Да что говорить! Он наших одноклассниц различает только по размеру груди.

– Черт, сам не знаю, как так получилось, – трагично вздыхает друг. – Помнишь ту крошку, что спасла меня?

Два месяца назад четверо отморозков поймали Брея за углом кафе на Мэйн Стрит и жестоко избили. Если бы ни какая-то девчонка, экстренно вызвавшая скорую, он сейчас не летал бы на крыльях любви, а преспокойненько подпирал бы дно деревянного ящика. Отчасти я испытывал угрызения совести, потому что в то кафе мы должны были пойти вместе, но обстоятельства сложились иначе: мой брат снова учудил, и мне пришлось лететь спасать его зад.

Виновных так и не нашли. Точнее не искали, что странно, потому что Брейден – не просто мой лучший друг, он – сын прокурора города. Мистер Монтгомери посчитал это событие знаком, наглядно демонстрирующим, чем заканчивается не следование его совету: “Учись, а не тискай шлюх”. Отказ отца Брей принял, но не понял, считая его бездействие высшей степенью предательства, и самолично занялся поисков геттовского сброда, посмевшего отправить его на больничную койку на долгих семь недель.

– Не знал, что ты с ней общаешься, – говорю я, надрывно вспоминая, упоминал ли он об этом хоть раз.

– Я узнал место ее работы, угостил кофе и…

– Трахнул.

– Я ее пальцем не тронул! – возмущается Брей. – Она не такая, как наши школьные феи. Она… хм… – он не может подобрать слов, а я шокировано всматриваюсь в контакт на дисплее, не веря, что этот неуверенный голос в трубке принадлежит моему другу, никогда не выходящему из амплуа амурного героя.

– Вот есть “вставил-вынул-забыл”. Есть “вставил-вынул-можно повторить”. А тут мечтаешь вставить, но терпишь! – с жаром объясняет Брейден свои чувства, подкрепляя их весьма сомнительной классификацией. – Ты понимаешь?

– Да ты романтик! – восклицаю я, еле сдерживая смех. – Надеюсь, признаваться ей в любви ты будешь не как конченный деградант?

– Хочу с ней отношений, – Брей пропускает все мои слова мимо ушей.

– Так в чем проблема? Сооруди парочку своих фирменно благодарных улыбок, и филантропная крошка сама сделает тебе предложение.

– Ты словно из эпохи ссущих в доспехи рыцарей, твои советы – полный отстой…

– Эван!

Рассказ друга прерывает жесткий голос отца. У него будто встроенный рупор в глотке. На хрена так орать?

– Эван!

– Черт, Брей, перезвоню, – поспешно кидаю я и, сняв наушники, выхожу из комнаты.

Прокручивая в голове варианты покупки новой боевой машины, быстро сбегаю по ступеням на первый этаж и, желая как можно быстрее покончить с душным разговором и приступить к прохождению миссии, чересчур бодро врываюсь в кухню. Определяю обстановку, сразу понимая, что танкам придется подождать.

Чарльз Лейквуд сидит за столом, сея вокруг себя ауру мрачности. Рядом с ним крутится Розали: расставляет тарелки с полезным ужином, не забывая рассуждать на тему соотношения белков и углеводов. Окидываю взглядом запеченные овощи и, уже скорее по привычке, ищу смузи из сельдерея, который они пьют галлонами каждый день.

Розали строго следит за здоровьем и фигурой и, обладая невероятным даром убеждения, потихоньку подсаживает на свой режим отца. Но хочу отметить, что подсаживается он с радостью. Ему нужно соответствовать молодой жене и не умереть раньше времени. Но даже ради такой перспективы я не подписался бы влить в себя эту дрянь.

– Хочешь перекусить? – спрашивает меня Розали, поправляя юбку, в которой можно только стоять. – Я купила твои любимые кексы.

– Не голоден, – отказываюсь и перевожу взгляд на отца. – Зачем звал?

Тот откладывает столовые приборы в сторону, упирается локтями в стол и, скрестив пальцы на уровне подбородка, впивается в меня своим фирменным взглядом, от которого большинство его подчиненных впадает в беспокойство.

Большинство. Но не я.

– Где твой брат? – папа без предисловий включает свою самую заезженную пластинку. Этот вопрос в нашем доме звучит чаще, чем “доброе утро”.

– У него сегодня вечерний факультатив, – на ходу придумываю я, вспомнив, что Реми так и не ответил на мое последнее сообщение.

– Что еще за факультатив?

– По предпринимательству, – озвучиваю то, что понравится главе семейства, и послушно жду вердикта относительно моей коварной лжи.

– Предпринимательство, – отец неприятно кривит губы. – Какой из него предприниматель? Бездарность. Через несколько месяцев экзамены, а у него успеваемость на нуле. Я не собираюсь вытирать ему нос всю оставшуюся жизнь. Окончит школу, если окончит, и пусть валит на все четыре стороны.

– Возможно, если ты проявишь к нему немного внимания и заботы, он возьмется за ум?

И любви! – не говорю вслух маленькое дополнение, потому что до этого чувства у отца никогда не получится добраться.

– Учить меня вздумал? – его голос меняется. Взгляд становится предостерегающим. Как всегда, когда я приближаюсь к запретной черте.

Но ради брата я не то что пересеку ее, я сотру ее к чертовой матери.

– Советовать, – даже не думаю смягчить тон. – Одним кнутом результата не добиться. Нужно хоть иногда доставать пряники. В конце концов, он тоже ее потерял!

Все-таки лажаю.

– Не смей говорить о ней!

– Имею право, она – моя мать!

Я вообще считаю, что нам втроем давно нужно было посетить психолога и разобраться в причине конфликта. Но Чарльзу Лейквуду нравится быть слепым, ведь так намного проще примерять на себя образ жертвы.

– Эван, – угрожающе цедит отец, – если Реймонд продолжит в том же духе, я отправлю его в закрытый интернат.

Только через мой труп! Но содержание обещания пугает. Он никогда не раскидывается угрозами просто так.

– Я поговорю с братом.

– Я уже слышал это.

– Значит, послушаешь еще раз.

Лицо отца остается ровно спокойным, но вот в глазах назревает буря.

– Ты стал слишком много себе позволять.

– Разве? Я – идеальный ребенок, папа. Какие у тебя могут быть ко мне претензии?

Чарльз Лейквуд молчит. Потому что претензий ко мне у него и вправду нет. Я делаю все, что он хочет, и, честно говоря, меня уже тошнит от собственной правильности. Сплошная безукоризненность с одним единственным изъяном – от него должен избавить меня доктор, о существовании которого знает только Брейден.

– Вам нужно остыть, мальчики! – Розали со стуком ставит тарелку на стол, стреляя в меня многозначительным взглядом, означающим “заткнись”. – Обсудите все свои дела после ужина, – мило щебечет она, подкладывая своему мужу еще одну порцию безвкусных овощей.

Отец заметно расслабляется, в принципе, как и всегда после волшебного шепотка Розали. Я действительно считаю, что она его приворожила, потому что не могу найти иного объяснения тому, почему три года назад Чарльз Лейквуд, не вылезавший с могилы нашей матери, вдруг резко женился на девушке младше его на восемнадцать лет.

– Ты права, дорогая, – он целует тыльную сторону ее ладони, а я натягиваю улыбку, скрывая за ней истинные эмоции: тошноту с жжением – как при гастрите.

Чувствуя себя лишним, собираюсь свалить наверх, вымыть глаза, руки, а лучше все тело, но вибрация мобильного отца вынуждает меня повременить с желаниями. Он отвечает на звонок, внимательно слушает собеседника, а затем так сильно сжимает вилку, что у меня не остается никаких сомнений: ночка обещает быть веселой.

– Твой брат! – отшвырнув телефон в сторону, отец грозно поднимается из-за стола. – Снова за решеткой!

Реми, блядь!

– Я – губернатор штата! – его трясет, желваки ходят ходуном, белки глаз заволакивает сосудистая сетка. – А этот гаденыш ни во что не ставит наши законы! Как обезьяна прыгает по крышам и считает, что ему все сойдет с рук!

– Я съезжу сам, – поспешно заверяю я, видя, что отец на грани.

– Ты никуда не поедешь!

– Отец…

– Я сказал: ты никуда не поедешь! – Тарелки подпрыгивают от приземлившегося рядом с ними кулака. Звон фарфора закладывает уши. – Пусть сидит! Иди к себе и только попробуй покинуть территорию!

– Я поеду в участок! – чеканю я, благоразумно не треща о своем совершеннолетии и прочей взрывоопасной херне.

Отец медленно обходит стол, словно дает себе время остыть. Останавливается рядом со мной и дышит так, словно пробежал весь Коннектикут.

– Вытащишь его, дальше что? Он ничего не поймет. Хватит потакать его капризам!

– Это не капризы! – повышаю голос, злясь, что никто не понимает очевидного. – Это его способ привлечь твое внимание! Он не будет вести себя по-другому, пока ты винишь его во всех грехах!

– Выйдешь из дома, и я больше никогда – я клянусь – никогда не помогу ему! – Отцу плевать. Он видит проблему во всех, только не в себе. – Ты знаешь, мое слово – закон!

– К черту твою помощь! – огрызаюсь в ответ и, развернувшись, беру курс на гараж. В спину летят проклятья отца, смешанные с противным писком Розали.

Ускоряю шаг, дохожу до конца коридора и, открыв крайнюю левую дверь, попадаю в нужное помещение, делая вид, что не слышу догоняющий меня звук каблуков.

– Эван, подожди! – мачеха впивается ногтями в мою кисть. – Чарльз прав. Реймонд творит все, что ему вздумается, ему нужен урок! Иначе…

– Мне насрать, что ты думаешь, – выдергиваю руку и подхожу к тачке.

– Эван… – теплые ладони накрывают мои плечи, горячее дыхание бьет в затылок, и я до хруста пальцев стискиваю ручку водительской двери. – Пожалуйста. Ты же знаешь, что я хочу как лучше.

Меня выбешивает ее последняя фраза.

– Я тебе говорил, но повторю еще раз, – повернув голову вбок, высекаю я. – Ты можешь вертеть отцом сколько угодно, но не смей лезть ко мне и к моему брату! Ты поняла?

– Ты ведь знаешь, что дело совсем не в нем! Мне тоже тяжело…

Не дослушав, падаю на сиденье и закрываю дверь, чуть не прищемив ее длинные тонкие пальцы. Переключаю рычаг и выруливаю на подъездную дорогу, злорадно мечтая, чтобы милая Рози вдохнула как можно глубже взметнувшийся вверх столб дыма.

Над Хартфордом сгущаются тучи, пока я несусь по Траверс, нарушая все скоростные ограничения. Злюсь из-за собственной слабости, и все вокруг будто злиться в ответ. Пейзаж за стеклом сереет, бунтуя где-то вдалеке раскатистым громом, и я сильнее давлю на газ, чтобы закончить с последствиями выкрутасов Реймонда до прихода грозы. Не люблю дождь.

Прибыв в полицейский участок, выясняю, что шерифа сегодня не будет, и, воодушевленный этой новостью, направляюсь в кабинет дежурного. Вежливо стучусь и, дождавшись непонятного звука в ответ, попадаю внутрь.

– Привет, я за Реми.

Томас Дженкинс смотрит на меня своими рыбьими глазами и не торопится отрывать свой внушительный зад от стула. Никогда ему не импонировал, но он падок на деньги, а это именно та валюта, с помощью которой я смогу решить сегодняшнюю проблему.

– Не так быстро, Эван. – Он откладывает бургер в сторону и вытирает салфеткой пальцы, смазанные жиром. – От шерифа не поступало никаких указаний.

И это к лучшему. Тот выполняет только распоряжения губернатора.

– Что он натворил? – засовываю руки в карманы и пристально смотрю в блеклые глаза копа.

– Как обычно. Скачки по крышам, граффити. Этот прыгун когда-нибудь сломают себе шею.

Не хочу думать об одном из моих самых жутких кошмаров.

– Это все?

– Если бы. Драка в общественном месте.

– С кем?

– С каким-то пацаненком. Разнесли клумбы, испортили памятник, посвященный ветеранам войны.

– Мы оплатим реставрацию и штраф за беспорядок.

– Мы? – усмехается Дженкинс, намекая, что со дня своего рождения я не проработал ни дня.

Не спорю. Он прав. У меня не было такой потребности. Но в данной ситуации отец действительно не заплатит, а значит, придется выкручиваться самому.

– Сколько?

– По приблизительной оценке, около десяти тысяч долларов.

Это почти вся моя накопленная сумма!

С грустью вспоминаю, что доступ к трасту, оставленному дедушкой, я получу только через три года, и прихожу к интересному выводу: придушить маленького изверга выйдет дешевле.

– Хорошо, я внесу всю сумму. Теперь я могу забрать брата?

– Видишь ли, в чем дело, Эван. Твой отец…

– У отца сегодня плохое настроение, Томас, – нетерпеливо перебиваю его, понимая, что разговор движется в неверном направлении. – Но это довольно быстро пройдет. А проблема останется. Разве не разумнее будет решить ее прямо сейчас, пока еще ничего не дошло до шерифа? Я уверен, ему не нужны проблемы ни с прессой, ни с губернатором, особенно накануне выборов.

Вижу, что Том колеблется. О скверном характере Чарльза Лейквуда известно всем, и, разумеется, Дженкинс не хочет оказаться в радиусе его поражения. Надо немного дожать, и я весьма кстати вспоминаю об его увлечениях.

– У меня остался лишний билет на игру Янкиз против Ред Сокс. Пройдет на следующей неделе в Нью-Йорке.

Билета нет, и мне придется очень сильно поднапрячь Брейдена, но ход срабатывает, потому что мое предложение встречается блеском счастья. Этим фанатам бейсбола невероятно легко угодить.

Ничего не объяснив, Томас покидает кабинет, а, вернувшись, нервно поправляет значок с эмблемой департамента, криво прилепленный на нагрудный карман рубашки.

– Если у меня будут проблемы, Эван…

– Не будет, – заверяю я. Отец устроит грандиозный скандал, возможно, и впрямь начнет подыскивать интернат, но уж точно не побежит косить должностные шляпы за освобождение своего же сына.

Дженкинс грузно вздыхает и, с некой печалью взглянув на недоеденный бургер, поднимается.

– Ну, пошли проведаем твоего ямакаси.

Иду за Томом, воротя нос от воздуха с налетом плесени, и внимательно смотрю под ноги, чтобы случайно не придавить подошвой животное из семейства мышиных. Представляю внутренности крысы, морщусь, желая скорее покинуть этот лабиринт инфекций, и, мысленно наорав на себя за излишнюю брезгливость, о которой еще три года назад я и не думал вовсе, чуть не влетаю в спину Дженкинса, остановившегося возле одной из камер.

– Подъем, Рем! – командую я, вглядываясь в тело, неподвижно лежащее на кушетке.

Брат некоторое время не шевелится, но после грохота замка, снятого копом, все же принимает сидячее положение и, прикрыв рот ладонью, зевает. Отлично. Я тут, значит, из трусов выпрыгиваю ради его спасения, а он спит, как ни в чем не бывало.

Томас распахивает дверь.

– На выход.

Реми неторопливо поднимается и, лениво подтянув спортивные штаны, вновь зевает. Бесит меня. И не только меня.

– Тебе тут не курорт, Реймонд! – рявкает Дженкинс, а я не пресекаю, потому что сам хочу дать брату пинка под зад.

Падаю взглядом на его футболку, запачканную кровью, и молниеносно сбавляю обороты гнева. Скрываю волнение и, взяв Реми за подбородок, приподнимаю его голову, чтобы в свете лампы рассмотреть три синяка, разбитые губы и заплывший глаз.

Какая прелесть.

– Кроме лица что-то болит?

Брат отрицательно мотает головой.

– Ты уверен? Тошнота? Головокружение?

– Я в норме.

Прикидываю визит к врачу. Хочу быть уверен, что у него нет трещин, переломов или, не дай бог, внутреннего кровотечения.

– Надеюсь, другой выглядит хуже? – шутливо спрашиваю я.

– Лучше, – вместо брата отвечает незнакомый женский голос, и я пару секунд торможу, не сразу сообразив, что он доносится из рядом расположенной камеры.

Любопытствуя, подхожу к соседней клетке. Первое, что вижу, – ноги. Красивые, загорелые ноги в уродских босоножках на маленьком каблуке. С интересом плыву вверх: короткая юбка в клетку, оголенный подтянутый живот и красная рубашка, завязанная в тугой узел выше пупка. Лицо обладательницы блядского наряда скрыто тенью, но когда девушка делает шаг вперед, я застываю на рыжих волосах, обрамляющих идеально вылепленные черты.

Впадаю в ступор.

Не копия, но общее присутствует. И это нервирует до масштабной аритмии сердца. Тяжело сглатываю и засовываю руки в карманы брюк, подавляя нездоровое желание сбежать в уборную.

– Звезда Хартфорда пожаловала. – Из-за спины девчонки вырастает парень. Нехотя перевожу на него взгляд и, отметив его подбитое лицо, прихожу к выводу, что второй участник смертельного боя и впрямь выглядит лучше моего братца.

– С таким размахом меня еще не встречали. Не вижу красной дорожки, – наигранно озираюсь по сторонам и, усмехнувшись в его недовольную рожу, возвращаюсь к стройному женскому телу, каждым волоском ощущая злость парнишки.

Тот хрустит шеей и глазами режет меня на куски. Неприятное чувство, но мне не впервой. Его застиранная футболка, потертые джинсы и дешевые кроссовки пазлами стыкуются в неблагоприятную картину жизни: нехватка денег, пьющие предки и подружка, виляющая задом в грязной забегаловке.

– Хватит пялиться! – рычит он, а мне плевать. Интерес берет свое.

– Твоя красотка? – киваю на его молчаливую сокамерницу.

– Его сестра, – проясняет ситуацию Реми. – Она вешалась на меня и лезла в драку.

– Че ты несешь? – брызжа слюной, рычит заключенный, и я сильнее стискиваю кулаки в карманах, искренне веря, что на меня не попало ни капли. – Я тебе руки откручу и в глотку запихаю, если еще раз к ней прикоснешься.

– Закройся, Ник! – мгновенно ощетинивается Рем.

– Сам закройся! Смелый, когда брат рядом?!

– Да я и без него тебя неплохо…

– Заткнулись оба! – жестко обрубаю я, схватив за футболку бросившегося к камере Реймонда.

Он назвал его Ник? Спустя пару секунд до меня доходит, кем является второй участник драки. Николас Бейкер – личная персона нон грата для моего брата, а главное – капитан команды трейсеров Хартфорда, в которую в прошлом году вошел Реми. Без понятия, как они уживаются вместе, но не припомню, чтобы братишка отзывался о ком-то также же красноречиво, как об этом агрессивном парнишке.

Ради благополучия всех присутствующих отдаю Реймонду ключи от тачки.

– Иди в машину.

Тот прожигает меня недовольным взглядом, но спорить не решается и, отвесив пару отборных матов, уходит вместе с Томасом. Я очень надеюсь, что служитель закона не забудет на прощание прочитать младшенькому лекцию о нормах поведения. От нотаций у Реми всегда припадочно дергается глаз.

Остаюсь в компании веселой парочки и концентрирую все внимание на рыжуле. Притягательная. Но этот цвет… Мне даже смотреть на него больно.

Не хочу себя мучить. Хочу забить на их проблемы, развернуться и уйти, но в голове совсем не вовремя просыпается голос доктора:

“Вам нужно работать над собственным мышлением, Эван. Начните с малых шагов. Например, посмотрите на изображение человека с рыжими волосами, затем постепенно переходите к общению. Записывайте все свои реакции.”

А что, если попробовать с ней? Идея рождается неожиданно, принимается без особого всплеска восторга и требует срочного анализа.

Приближаюсь к прутьям, не желая представлять, сколько неизвестных рук трогали эти ржавые железяки, и сосредотачиваюсь на возможной кандидатуре своего шаткого плана.

Упираясь плечом в стену, девчонка неподвижно стоит со сложенными на груди руками и с некой насмешкой смотрит на меня в ответ. Не волнуется и в целом не источает никаких признаков беспокойства.

Прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть ее лицо четче. Отличия с моим эталоном красоты незначительны, но они есть. И, к собственному потрясению, я впервые сомневаюсь, кому из них отдать золото.

Потому что незнакомка безупречна. С глубоким оттенком зелени в скошенном кверху разрезе. Словно кошачьем. Такие глаза чаще встречаются у восточных народов. Но эту милашку с чересчур дерзким настроением мне сложно представить в той части света.

“Стоит попробовать, – говорю себе. – Она не из нашего круга, и даже если что-то пронюхает, я быстро смогу закрыть ее говорливый рот”.

Закрепляю эту мысль в избранном и спокойно озвучиваю очевидное:

– Дамам тут не место. Если только ты не нарушила статью 53a-82 Уголовного кодекса штата.

Смотрю на ее понимающую улыбку и невольно задаю себе вопрос: умная или проститутка? Не то чтобы я с предрассудками, но я не особо приветствую губы, обхватывающие член исключительно за купюры.

– А если нарушила, попросишь расценки? – с расстановкой произносит рыжуля, и я не упускаю возможности прощупать тональность. Мелодично тягучая. Сладкая.

Задумчиво склоняю голову к плечу и, еще раз осмотрев вульгарный прикид, ловлю внезапное озарение. Ее наряд очень похож на униформу официанток из бара Max Downtown, в котором мы с Брейденом не были уже несколько месяцев. Догадка приходится мне по вкусу, но я могу ошибаться, потому поддерживаю игру, чтобы узнать развязку.

– Если сама захочешь. Ты захочешь?

Незнакомка отлипает от стены, обхватывает пальцами прутья решетки и, прислонившись лбом к железу, лижет кончиком языка уголок губ. Оставляет на коже влажный блестящий след и смотрит так… томно, с поволокой. Как кретин ведусь, слежу за каждым движением и очень стараюсь не опускать взгляд ниже линии ее подбородка, прекрасно помня безумно аппетитную складочку, соединяющую два эффектных полушария в вырезе рубашки.

– Ариэль! – раздраженно одергивает сестру Ник.

Ариэль. Смакую красивое имя и еще больше хочу познакомиться с ней поближе. Пусть даже за деньги. Но кажется, что-то идет не по плану, потому что все признаки флирта на ее лице стирает глумливая ухмылка.

– В другой жизни. Хотя, – манерно растягивает гласные, – даже там нет.

Приподнимаю бровь, пребывая в легком замешательстве из-за смены чужого настроения. Месячные? Или просто стерва?

– И в чем причина столь категоричного отказа?

Рыжуля пронзает меня вызывающим взглядом.

– Ты каждое утро встаешь, пьешь кофе из колумбийских зерен и кончаешь на свое отражение. Долго выбираешь между рубашками цвета мокрого асфальта и сухого. Садишься в свою спортивную тачку и мчишь в рассадник павлинов, в котором каждый готов подставить тебе свой зад. Но это не твоя заслуга. Это заслуга денег твоего папочки.

– Ты что, следишь за мной?! – наигранно изумляюсь я.

Я не угадал. Она – стерва с месячными.

Без понятия, чего она хотела добиться своей эпичной речью. Возможно, вызвать чувство вины. Но дело в том, что мне до банального скучно начинать спор из-за темы социального неравенства.

– Меня не интересуют парни, решающие проблемы карточкой влиятельного папаши!

– Согласен. Все богатые – твари!

Девчонка недовольно хмыкает.

– Я так не говорила.

– Ты так посмотрела.

– Как так?

– Громко.

– Громко еще не было, мистер Лейквуд, – снова переключившись, шепчет она, а у меня от обращения и двусмысленности подачи шевелится член. – Ты так не думаешь.

Что? О чем речь? Я вообще потерял нить диалога.

Ариэль морщится, недовольная отсутствием дебатов. Она составила обо мне мнение, исходя из слухов, а я не люблю утверждать иного.

– То, что я думаю, тебе не понравится, – вкрадчиво проговариваю я, с интересом вглядываясь в необычные золотые блики на расчерченной зеленым радужке. Линзы? Искажение цвета? – Мы не выбираем, у каких людей родиться, и зачастую вся эта бойня за справедливость происходит из-за того, что вы хотите жить так, как мы.

– Зачастую вся бойня происходит из-за того, что вы считаете себя лучше нас, – уверенно парирует Ариэль. – Но деньги не делают вас лучше.

– Не делают, – соглашаюсь я. – Но они дают возможности. Как ты сказала? Решают проблемы карточкой отца? Ключевое слово здесь – “решают”. Мой брат на свободе, в то время как твой просидит здесь еще минимум девяносто суток, хвастаясь своей гордостью перед шлюхами и крысами. Хотя столько месяцев здесь не держат, скорее всего, его переведут в CJTS. Слышала об этом учреждении? Там отбывают наказание несовершеннолетние отморозки. Подростки нынче жестоки, и кто знает, – смиряю Бейкера выразительным взглядом, – кому может приглянуться его задница.

– Я тебя, сука…

– Остынь, герой, – тут же пресекаю я, видя, что после моих скромных предположений у пацана чуть ли ни пена изо рта валит. – Я лишь описал твое возможное будущее. Меня эта перспектива тоже не радует, так что предлагаю помощь.

Этим двоим совершенно точно не нужно знать, что я – далеко не альтруист.

– Мы лучше проведем время с крысами и отморозками, – скалится рыжая, а Ник, довольный поддержкой сестры, победно ухмыляется. Идиотство у них, очевидно, семейное.

– Что ж, – безразлично пожимаю плечами и направляюсь к выходу, – приятных вам ночей. Не забудьте сказать Томасу свою электронную почту, чтобы он знал, куда отправить счет на пять тысяч долларов.

В наступившей тишине я очень отчетливо слышу свои неторопливые шаги и ритмичный стук разбивающихся о крышу капель. Начался дождь.

– Подожди!

Я не зря сказал про возможности денег. Одна из них – сбивать спесь.

– Какие пять тысяч долларов? – нервно выясняет Николас, пока я открыто наслаждаюсь замешательством, проступившим на двух совершенно непохожих между собой лицах.

– За беспорядки, учиненные тобой и моим братом, наша отважная полиция насчитала десять штук, – терпеливо объясняю я. – Сумма делится пополам.

Бейкер судорожно выдыхает, а Ариэль яростно вцепляется в решетку и жалит меня таким ядовитым взглядом, словно хочет отравить всю мою потомственную линию.

– Какого черта?!

– Вероятно, в твоем хамстве кроется совсем другой вопрос, – невинно полагаю я. – Например: как я могу их отработать, Эван?

– Я отработаю. Не она!

Я не собираюсь брать с них деньги. Это наживка, чтобы получить желаемое. А вот справедливое покаяние мне необходимо.

У Реми много недостатков. Допускаю, что он мог неправильно расценить знаки внимания девчонки, но даже если и так, никто не имеет права бить моего брата. Никто! Он достаточно настрадался за свои недолгие шестнадцать.

– Расклад такой: вас выпускают, ты, – смотрю на Бейкера, – приносишь извинения Реми, а ты, – перевожу взгляд на Ариэль, – идешь со мной на свидание.

– Нет! – с ненавистью шипит Бейкер, и я всерьёз задумываюсь: а не вычеркнуть ли мне его из договора, чтобы при первой же возможности он не превратил мое лицо в фарш.

– Других предложений не будет, – оставляю как есть и демонстративно смотрю на часы, не собираясь вникать, с каким именно пунктом он не согласен. – Одно свидание, одно извинение – и вопрос улажен, – повторяю будто для отсталых.

– Я извинюсь, – выплевывает Ник, и я представляю, сколько труда он приложил, чтобы выдавить эту фразу. – Но на свидание она не пойдет!

– Ники… – Голос Ариэль, которым она зовет брата, совсем другой. С нотками отчаянной нежности. И пока между ними ведется немой диалог, смысл которого у меня не получается уловить, я всячески отпинываю от себя кусачее чувство вины.

– Ари, я что-нибудь придумаю, – Бейкер не оставляет попыток решить ситуацию, и за это я его уважаю. Но менять ничего не собираюсь.

– Что входит в “свидание”? – разорвав гляделки с братом, Ариэль задает мне очень интересный вопрос. Я так и слышу: секс включен?

– Мы можем сходить в кино, сесть на последний ряд и совсем не следить за сюжетом, – в своей манере начинаю я, но, видя гневное лицо Ника, решаю сжалиться над парнем. У него и так была дерьмовая ночка. – Все чинно, невинно, крошка. Без программы 18+. Если, конечно, сама не захочешь.

– В чем подвох? – пропустив мимо провокацию, уточняет она с такой серьезной миной, будто мы тут брачный договор обсуждаем.

– Его нет.

– Не верю.

– Никак не могу доказать обратного.

– Ариэль, даже не думай! – Ник встряхивает ее за плечи, надеясь привести в чувство, но она не обращает на него внимания. Задумчиво рассматривает меня, словно ищет скрытые намеки на БДСМ-практики.

– Хорошо.

Получаю необходимое согласие и даже не вслушиваюсь в маты, летящие изо рта ее разгневанного братца.

Воодушевленно зову Томаса и, пообещав внести за них залог, терпеливо жду, пока странная парочка подпишет кучу документов об освобождении. Без энтузиазма поддакиваю копу, бубнившему что-то о деградации молодежи, зная, что тот только рад избавиться от узников, не имеющих особой ценности. И облегченно выдыхаю, когда, получив от семейки Бейкер клятвенное обещание явиться в положенное время в суд, Томас отпускает нас.

Ожидаемо не нахожу фотографию любителя бургеров и халявы на болотной стене, увешанной полицейскими наградами, и перевожу взгляд на идущую впереди парочку невзлюбивших меня людей.

– … ты сдурела?! Ты никуда с ним не пойдешь! – сквозь ритмичный шум дождя доносится гневный шепот Ника.

Конспиратор хренов.

–… ничего не сделает…

–… откуда ты знаешь? Он странный!

–… симпатичный…

Ухмыляюсь, рассчитывая, что симпатичный в этом предложении все же я.

–… маньяки… симпатичные…

–… из личного опыта?

– Не неси чушь… бей по яйцам…

Испытывая фантомную боль в мошонке, кошусь на бессердечного малолетнего мудака и, в последний момент успев придержать летящую мне в лицо стеклянную дверь, выхожу за ним под металлический навес. Ник мажет раздражением по отполированной до блеска Camaro, недавно подаренной мне отцом на восемнадцатилетие, и останавливает свой взгляд на еще одном персонаже, недовольным жизнью.

Привалившись спиной к перилам, Реми мусолит непонятно откуда взявшуюся зубочистку, и зло щурясь в адрес Бейкера, кидает мне бесстрашное: “почему так долго?”. Вместо законного подзатыльника брату выбираю милосердие и, получив от агрессивной семейки отказ на предложение подвезти, протягиваю Ариэль телефон.

– Запиши свой номер.

– Как скажешь, милый.

Удивленно дергаю бровью и с осторожностью слежу за прыгающим по сенсору женскому пальчику, ожидая всего, вплоть до сценария “айфон-асфальт”. Но ничего такого не происходит. Рыжуля спокойно отдает мне гаджет и, отойдя на безопасное расстояние, копирует позу Реймонда. Прислоняется спиной к перилам и, положив на них локти, скрещивает ноги в щиколотках.

Некоторое время вызывающе смотрит мне в глаза, а затем поднимает руку и дотрагивается до подвески у себя на шее. Катается подушечкой по острым краям звезды. То сжимая, то поглаживая, разжигая внутри меня нестерпимое желание присоединиться. Только к чему? К более откровенным действиям, которые незамедлительно последуют, если мы останемся вдвоем?

Девчонка прикусывает нижнюю губу и откидывает назад прядь огненных волос, оголяя тонкую шею, на которой я с радостью оставил бы пару автографов. Заканчивает порочное издевательство целомудренной улыбкой и достает из заднего кармана пачку сигарет. Закуривает, плотно затягиваясь дымом. Лижет кончиком языка фильтр. Ванильный. Я отчетливо ощущаю этот запах в отголосках паров, достигающих мои чувствительные рецепторы.

Не могу понять ее. Совсем. Она словно выпадает из образа: голосит, что я не в ее вкусе, и тут же флиртует. Странное сочетание. Но блядски возбуждающее. Об этом намекает полувставший член, которым я не хочу светить перед несовершеннолетними пацанами.

Кстати, о них. Перевожу взгляд на Ника. Он все еще мнется, договариваясь с собственной гордостью. Но даже с неудобной эрекцией я не собираюсь облегчать ему задачу.

– Извини, Рем, – твердо произносит он, и я, восхищенный сдержанным словом, смотрю на брата, ожидая, когда и он снизойдет до благородного жеста.

– Принято, – высокомерная козлина отбрасывает зубочистку в сторону и, развернувшись, вальяжно шагает к тачке. Очень понимаю Бейкера, чей взбешенный взгляд вот-вот продырявит затылок моего брата. На его месте мне не терпелось бы хорошенько промассировать рожу этого надменного прыща. Но я не на его месте, а потому, никак не обозначив свою позицию, я киваю ему на прощание и иду за Реми. Забираюсь в салон и смотрю на пассажира, бездарно изображающего невообразимую занятость своим телефоном.

– Почему не извинился? – Не тороплюсь ехать в особняк, в котором нам предстоит кровопролитная война с отцом.

Брат закатывает глаза.

– Потому что я не виноват.

– Ты лапал его сестру.

– Она сама меня лапала!

Хмурюсь, не до конца веря сказанному.

– Ты уверен, что правильно понял?

– Как еще можно понять ее руку на моем члене? Поехали, жрать хочу.

Кидаю взгляд на две фигуры, топчущихся на крыльце полицейского участка. Надеюсь, эти ненормальные додумались вызвать такси, потому что тащится под дождем до автобусной остановки равносильно добровольному согласию на грипп, менингит и пневмонию.

Издалека видно, как Ариэль что-то эмоционально доказывает брату, и этот воинственный образ совершенно не вяжется со словами Реймонда. В любом случае я не готов отменять свидания, потому что… мне необходимо убрать наваждение. Излечиться. Вынуть все из бесподобной копии той, которая никогда не будет моей.

Глава 5

Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Солнце беспощадно. До пятен обжигая кожу, оно яростно лупит лучами и ворует кислород. Смахнув с щеки каплю пота, я быстро поправляю визор и резко перемещаюсь вправо, чувствуя, как горят от усталости мышцы ног.

Взмах ракетки – щелчок подачи – отскок.

Молниеносная реакция противника, и мяч летит обратно, в самый дальний угол моего поля. Кидаюсь за ним, максимально вытягивая руку, и свирепо отбиваю, забыв рассчитать силу удара.

– Аут! – громогласно освещает Эван, когда шарик улетает далеко за пределы корта. До скрипа стискиваю ручку ракетки и, упершись ладонью в колено, учащенно дышу. – Водички? – с фальшивой заботой предлагает Лейквуд, лениво двигаясь в сторону разделяющей нас сетки. – Лимонада, шампанского?

Вскидываю голову и взглядом рекомендую заткнуться. Но Эвану, очевидно, плевать на мое предупреждение. Он насмешливо вздергивает бровь и елейно добавляет:

– Или вам больше по вкусу цианистый калий, миссис Фелдман?

Выпрямляюсь. Да так резко, что спина отвечает жалобным хрустом.

– Со льдом и кровью молоденьких девственниц, – в тон ему парируя я и, приняв более устойчивую позицию, веером пальцев обхватываю грип2. – Подавай.

Лейквуд довольно улыбается и отходит за заднюю черту игровой площадки.

Взмах – щелчок.

Снаряд свистит, отскакивает от земли и снова взмывает в воздух. Принимаю, целясь ближе к пограничным линиям соперника. Цепко слежу за полетом мяча и чуть не рычу от разочарования, когда Эван, грациозно извернувшись, умудряется его отбить.

Не успеваю. Дарю противнику еще один пойнт3 и мысленно срываюсь на откровенные ругательства. Искренне выбираю варианты расправы, вплоть до ожесточенной драки на свежем газоне. Дергано катаю меж пальцев мячик, настырно выискивая слепые зоны, и, истерично пометавшись глазами между параллелями, невольно задерживаюсь на хозяине второй половины поля.

Стопорюсь, оценивая неприятную расслабленность Эвана. Держа одну руку в кармане белоснежных шорт, другой он лениво крутит ракетку. Умело проворачивает ее по кругу, чуть жмурясь от бликов горячего солнца. Поправляет козырек кепки и, непринужденно улыбнувшись, открыто и широко зевает, рождая внутри меня неуемную жажду убийства.

Стреляю глазами вправо. Вдалеке на крытой террасе сидит Зенон. И хоть все его внимание принадлежит расположившемуся рядом с ним Миллеру, я уверена, он следит за каждым моим шагом. Как и его послушный арабский пес. Не собираюсь открыто конфликтовать с нашим драгоценным пиар-агентом, но вполне могу выпустить на свободу немного агрессии, которая обвила меня стальной змеей и душит до спазмов в мятежном сердце.

Не могу. Не могу видеть его таким: счастливым, успешным и все еще чертовски привлекательным.

Подкидываю мяч и запускаю его не в свободную зону, а прямо в красивую рожу Лейквуда. Успеваю заметить осторожный прищур карих глаз, прежде чем он с виртуозностью фокусника изворачивается и отражает подачу. В самый труднодоступный угол моей площадки.

Успеваю.

Игра раскаляется. Напряжение просачивается в тяжелый воздух, создавая вокруг нас удушающий барьер. Улыбка Эвана меркнет. Движения становятся быстрее. Жестче. Безжалостнее.

Удар – отскок – удар – отскок.

Аут!

– А ты все такая же кровожадная, – закончив гейм4, бывший делает несколько шагов вперед и, резко остановившись, демонстративно медленно опускает взгляд на свой пах. – Еще немного, и ты задела бы стратегически важное место.

– Возможно, я тебя удивлю, Лейквуд, но у большинства людей стратегией занимается голова, – скалюсь я.

– Это скучно. Интереснее импровизировать.

– Дерьмовый из тебя импровизатор. Скоро тридцать, а ты все в образе плоского неудачника-плохиша из любовных романов.

– Где-то я читал, – Эван задумчиво ведет рукой по верхней границы сетки, – что мы ищем в книгах то, что не можем получить в реальности. Ты слишком агрессивна, может, стоит посетить раздел эротики?

Беззаботно похлопывая ракеткой по ладони, я растягиваю губы в ядовитой улыбке.

– Боюсь, у меня случится интоксикация.

Смех. Он разносится по полю задорной хрипотцой и таранит мои перепонки звуком, от которого раньше внутри взрывались салюты.

Но правильно говорят, что всю атмосферу создают глаза. Цвет, оттенок, тон и полутон. Этот удивительный орган может транслировать фееричное количество эмоций. Он может блестеть слезами и искренним счастьем. Гореть грубой похотью и ласкать трепетной нежностью. Он может любить. И так же сильно ненавидеть…

Так вот, Эван смеется, а его глаза – нет.

– Ты всегда была ненасытна, – закончив с пародией веселья, ухмыляется он. – Я просто не знал, что это заразно. Надо было оставить тебя за решеткой.

– Шутишь все так же хреново.

– Зато нехреново трахаюсь.

Раунд.

Больше никаких словесных баттлов, лишь ожесточенная схватка взглядов, которую Лейквуд разрывает первым. Но я недолго ликую, приняв его сдачу за слабость. Он лишь меняет тактику. Сверлит нефтяными зрачками мой топ, будто хочет избавиться от него силой мысли, и медленно сползает к шортам, туго обтягивающим мой зад, который я усердно качаю в зале три раза в неделю.

Самовлюбленно жду, когда глаза бывшего вспыхнут чувствами, от которого всегда спирало дыхание: восхищение, страсть, неприкрытый голод, разматывающий пульс до тысячи ударов в минуту.

Жду, но янтарная радужка остается кристально ясной. Теплой и спокойной. Уязвляет. И тут же злит, что уязвляет.

– Продолжим, – круто отвернувшись, хрипло командует Эван.

Тело атакуют мурашки. Они неконтролируемо несутся от пяток к паху. Кусают, рождают воспоминания и с гадкой щенячьей радостью трезвонят о том, что Лейквуду очень плохо удается имитировать безразличие.

Из-за удивительных метаморфоз теряю концентрацию, не могу полностью отдаться процессу. Но может Эван. Блистательно закрывая каждый гейм, он торопится завершить сет5. До меня запоздало доходит унизительный факт – предыдущую игру он поддавался! И пока я обливаюсь потом и раздражением, все еще не оставляя идею с дракой, он продолжает проворачивать непонятные финты. Ловко подбрасывает мяч и мастерски заряжает подачу с профессиональным эффектом топ-спин6, окончательно забирая у меня шанс на победу. Не успеваю добраться до вертлявого шарика и, позорно рассекши ребром пластика пустоту, неуклюже валюсь на траву.

Правое колено втыкается в газон, под чашечкой мгновенно вспыхивает боль. Отбросив ракетку, экстренно переношу вес тела на левое бедро и вытягиваю поврежденную ногу вперед. Усердно массирую мышцу, проклиная хрупкое тело, эволюцию Дарвина и все человечество в целом.

За спиной слышатся торопливые шаги.

– Грацией ты обделена. Но за старания – вся сотка! – присев передо мной на корточки, Лейквуд выбрасывает новую порцию идиотских шуток. – Сильно больно?

– Жить буду, – вскинув голову, цежу я и мгновенно жалею о столь крайне необдуманном действии. Дистанция между нами слишком коротка, и оттого взгляд выходит прямым и изнуряюще долгим.

Три дня назад в офисе Миллера я не могла себе его позволить. Саботировать свое положение, поддаваясь слабостям, – удел тупых овец, к коим я себя никогда не относила. Пачка успокоительных, предварительно выпитая за час до встречи, была не трусостью, а продуманным шагом в защиту моей нервной системы. Но сегодня моя кровь чиста, и, кажется, я схожу с ума, потому что за десять лет Лейквуд остался таким же и изменился до неузнаваемости.

Парадоксально одновременно.

Карий взгляд с дразнящей насмешкой теперь отравлен изрядным цинизмом. Шаловливый разлет бровей – породистой надменностью, а уголки губ, когда-то искренне смеющиеся, искажены небрежной ухмылкой, которую так и хочется стереть с идеально вылепленной физиономии.

Вот уж кто точно произошел не от обезьян.

Вздрагиваю, почувствовав прикосновение. Своими длинными пальцами Лейквуд обхватывает наконечник ослабленного шнурка на моей правой кроссовке и тянет. Сглатываю слюну, видя, как Эван постепенно распускает узел, как подхватывает второй аглет и медленно, а главное – вслепую, не отрываясь от моего лица, завязывает милый бантик.

Давлюсь воздухом, когда он опускает ладонь на мою щиколотку и еле ощутимо гладит.

– В теннисе большую роль играет обувь. У твоей слабовата боковая поверхность. При движении у тебя заваливается нога и теряется скорость реакции, – Лейквуд свободно гуляет пальцами по моей обнаженной голени и, не встретив сопротивления, спускается вниз, ласкает напряженную венку, обвивающую выпирающую косточку. – Я бы посоветовал тебе перейти на Babolat. Из всех мной опробованных они самые лучшие.

Легкие в припадке. Нервно сокращаются от обрушившихся на мозг воспоминаний. Ярких, красочных, все еще не забытых. Моя комната, жар чужого тела и сбившееся дыхание. Потемневший взгляд из-под разметавшейся челки и влажные губы, скользящие вдоль моей ступни, жадно обсасывающие каждый палец. Возбуждение вспыхивает в крови, несется по венам, причиняя невыносимую боль. Как инфекция, которую нужно обезвредить. Немедленно.

Затаптываю выскуливающую от восторга и тоски душу. Прячу ее в сейф с десятизначным запутанным кодом и, надев топовую маску глубоко пренебрежения, мечтаю до онемения заморозить Эвану язык. Или свой взбунтовавшийся мозг.

– Я обязательно воспользуюсь вашим бесценным советом, господин мэтр. Когда-нибудь.

Лейквуд рассеянно кивает, будто успел потерять нить разговора, и подается вперед, забивая мои ноздри ароматом смолистого кедра.

– Ты больше не пахнешь собой.

Ломает систему. Сносит необъяснимой волной чувственности, которая сначала вызывает недоумение, а затем за секунду разжигает чудовищный пожар злобы. До хруста сжимаю пальцы и тут же разжимаю, чтобы не накинуться на него с кулаками.

– Эван…

– В чем дело? – наш странный разговор разрубает выросший словно из-под земли Лаи. Он меряет Лейквуда коротким нечитаемым взглядом и переключает все внимание на меня.

– Где болит? Здесь? – склонившись, аккуратно ощупывает колено.

Болит совсем не здесь.

– Уже нет.

Эван выпрямляется и несколько секунд без энтузиазма следит за действиями Мансури, поднимая градус общего напряжения до безоблачного неба.

– Подумайте о смене кроссовок, миссис Фелдман, и спасибо за игру, – спокойно проговаривает он и, не дожидаясь ответной вежливости, покидает корт.

Удостоверившись, что никаких серьезных повреждений нет, и вызов спасательной бригады будет максимально неадекватным поступком, Лаи помогает мне подняться.

– Держите с ним дистанцию.

Сталкиваюсь с открытым предупреждением темных глаз и приподнимаю бровь, всем видом выражая откровенное недоумение назревающей драмы. Размеренно стряхиваю прилипшие к шортам травинки и направляюсь в сторону террасы, не забыв напоследок озвучить свое вызывающее: “Всенепременно”.

Пересекаю игровое поле и, поднявшись по ступеням, двигаюсь вдоль деревянных столов, окруженных плетеными креслами с мягкими сидениями лавандового оттенка. Прохожу в уединенную зону, отделенную от основной чередой горшков с фикусами и пальмами, и занимаю место рядом с мужем. Не спешу снимать визор, ощущая слипшиеся от пота корни волос, и, устало откинувшись на спинку кресла, стараюсь не замечать сидящего напротив меня чертова победителя нашего маленького турнира.

– Что-то серьезное? – Зенон прерывает разговор с Миллером и опускает ладонь на мое поцарапанное колено, мгновенно привлекая внимание к моей персоне.

– Ерунда, – отмахиваюсь, не желая чувствовать на себе ни один из цепких взглядом. Хочу отряхнуться от них, скинуть, как и своевольную конечность, липко гуляющую по припухшей коже моей ноги.

– И все же вечером тебя осмотрят, – бескомпромиссно заключает Зен. – Не хочу волноваться. Расстроена?

– Вовсе нет, – беззаботно пожимаю плечами. Вся злость от проигрыша испарилась, уступив место проблеме более глобального масштаба.

Зенон чувствует мое состояние, но неверно трактует причину.

Я была уверена, что мое сердце давно заштопано сухим принятием и трезвым рассудком. Но одно касание Эвана заставило заплатку трещать по швам. И мне срочно нужно покопаться в шкатулке и найти самые крепкие нити: серебряные, золотые. Нет – стальные.

Наконец-то оставив мое колено в покое, муж кладет одну руку на спинку моего кресла, а другой берет кружку с зеленым чаем – с чили и лимонной цедрой. Во рту мгновенно разливается привкус кислоты.

– Судя по всему, у нашего пиар-агента немалый опыт в теннисе. Я не ошибся? – Зен делает один короткий глоток, в упор глядя на Лейквуда.

– Пять лет, – отвечает Эван, снимая кепку и проводя ладонью по влажным волосам. Несколько коротких прядей выжглись ярким летом, из-за чего его образ выглядит по-царски небрежным и наглым. А раскинутая за его плечами панорама небоскребов Нью-Йорка лишь усиливает эффект.

Он как гребанный наследник престола в изгнании.

– Ариэль играет два года, – не получив от меня инициативы, муж продолжает говорить от моего имени.

– Всего два? – глаза Лейквуда вспыхивают коротким удивлением. – Я восхищен, миссис Фелдман. Играй вы пять, я позорно оплакивал бы свой проигрыш, – улыбается он.

Настолько искренне, что хочется повременить с сакраментальной тонной дерьма в ответ. К тому же легкий запах кедра все еще щекочет ноздри. А может, я придумываю, пытаясь найти то, чего нет, в тяжелом парфюме Зенона.

– Если бы Ари поставила такую цель – безусловно, – муж намертво припечатывает своей поддержкой и возобновляет прерванную моим появлением тему обсуждения.

Речь идет об инновации в здравоохранении, включая разработку новых лекарств и биотехнологий. Зенон с воодушевлением рассказывает о кросс-индустриальном сотрудничестве для создания цифровых платформ. Миллер больше слушает, изредка вставляя уточняющие вопросы, и лишь Эван, вальяжно развалившись на кресле рядом с Алексом, расслабленно попивает ярко-оранжевый коктейль, словно у нас не замаскированная игрой деловая встреча, а вечеринка на Багамах.

Есть не хочу. Наливаю воду в прозрачный резной стакан и делаю несколько жадных глотков. От обилия незнакомых медицинских понятий, которыми бравируют серьезные дяди, начинает болеть голова.

Зен довольно часто берет меня с собой на приемы, и в большинстве своем напичканные деньгами “мешки” не вызывают у меня ни малейшего интереса. Александр Миллер – первый, кто вызывает. Своей молодостью и ледяным безразличием. Сколько ему лет? На вид ровесник Эвана.

Впериваюсь изучающим взглядом в сидящих напротив мужчин, пытаясь распознать природу их отношений. Миллер с Лейквудом – не друзья. И совершенно точно их общение не ограничивается только работой. Нечто среднее, оттого и непонятное, потому что более полярных людей, чем эти двое, я не встречала. Это различие прослеживается во всем, даже в позах. Алекс не совершает ни одного лишнего движения, статичен как небоскрёб. Эван же, сожравший половину закусок и закатывающий глаза от блаженства каждый раз, когда в его рот попадает очередная оливка, на фоне него выглядит психически нестабильным.

– … а также браслеты для анализа данных о здоровье пользователя и предсказания вероятности возникновения различных заболеваний на основе собранной информации. Такое устройство позволит пользователям принимать превентивные меры и консультироваться с врачами до появления симптомов, – заканчивает свою пламенную речь Зенон.

– А как же этическая сторона вопроса?

Медленно моргаю, глядя на включившегося в обсуждение Лейквуда.

– Все перечисленные вами технологии, включая телемедицину и браслеты, считывающие даже недовольство пережженным утренним кофе, стоят огромных денег. Соответственно, количество людей, которые смогут себе их позволить, существенно низко, – убедительно продолжает Эван. – Средний класс – это шестьдесят процентов населения, и только треть имеет нужную нам финансовую возможность. Начинать пиар-кампанию с акцента на социальном неравенстве – невыгодно для вашей репутации, так как, чтобы понравиться обществу, нужно удовлетворить, как правило, его большую часть.

– Не думал, что Miller Health Corp. работает исключительно на средний класс, – подмечает Зен.

– Miller – это проверенная десятилетиями корпорация. Это надежный бренд, которому будут рукоплескать, даже если он выпустит дырявый носок. Вы же – неизвестность для американцев. Неизвестность вызывает страх. А страх – последнее, что нам нужно, – Эван задумчиво склоняет голову к плечу. – Если только вы не хотите добраться до Белого дома, свергнуть власть и установить свой диктаторский режим, что в целом я принял бы без особого осуждения.

Это что? Улыбка на лице Алекса? Не может быть.

– Таких радикальных планов у меня нет, – усмехается муж. – Что ты предлагаешь?

Лейквуд скрещивает пальцы в замок и чуть хмурится. Между его бровей появляется маленькая складка, которая с каждой секундой становится все менее выраженной.

– Предлагаю сначала запустить программу лояльности или специальные акции для определенных групп населения. А точнее, для больных детей: диабет, онкология, астма, эпилепсия – то, что не лечится и вызывает самые трагичные эмоции. Ограничим благотворительную кампанию по срокам и количеству мест, чтобы создать ажиотаж. Отснимем материал “до” и “после”, а также отзывы плачущих от счастья родителей. Прокрутим по всем национальным каналам – и позитивный имидж вам обеспечен.

Некоторое время стоит абсолютная тишина, а спустя мгновение веселый смех Зенона разбирает ее до кирпичика.

– Беспринципно. Мне нравится.

Бросаю взгляд на Миллера, ожидая, когда тот скажет хоть слово, но он молчит. Улыбки на его лице больше нет. Сосредоточенный и абсолютно непроницаемый.

– А если ваша технология забарахлит и ребенок умрет? – грубо интересуюсь я. – Это тоже создаст позитивный имидж компании моего мужа?

Откинувшись на спинку кресла, Эван проворно закидывает в рот оливку.

Когда он уже нажрется?

– Это вспомогательная терапия, а не чудо-пилюля. Вам без проблем продадут в аптеке Эдвил, миссис Фелдман, но фармацевт не несет ответственности, если вы вместо одной таблетки проглотите десять.

На первый взгляд все логично, все правильно. И пусть не все дети смогут получить помощь, часть – сможет. Но то, с какой развязной пренебрежительностью это было произнесено, заставляет думать, что разочарование в Эване Лейквуде не имеет дна.

– Но могут начаться массовые проверки лабораторий. До выяснений обстоятельств, – мрачно отбиваю я. – Этот нюанс вы тоже учли… мистер Мур?

Заминка. Причина которой раскрыта мгновенна, судя по хитрому прищуру ореховых глаз.

– Да.

– Процент? – требует Алекс.

– Меньше десяти, – мгновенно отвлекается на босса Эван и, получив реакцию, понятную только ему, переводит взгляд обратно на меня. – Мы про процент вероятности исхода события, – как идиотке поясняет мне. – Думаю, с таким размахом опасности не страшно рискнуть.

Ерничает. Но моему мужу импонируют смелые личности, и потому его одобрение не заставляет себя ждать.

– Так и поступим, – удовлетворенно кивает Зен. – Сколько тебе потребуется времени для разработки подробного плана кампании?

– Приблизительно через шесть недель презентация будет готова. – Очередная оливка исчезает между губ Лейквуда. Мокрых от лимонада. Холодных и мягких.

Весьма некстати всплывает факт: на моем теле нет места, не помеченного ими…

– Быстро, – одобрительно кивает муж. – Ариэль займется подготовкой документов, остальная команда приедет за два дня до встречи.

– Вы окончили юридический? – Миллер впервые обращается ко мне напрямую. – Семейное право, если не ошибаюсь.

– Все верно. К сожалению, на востоке у меня недостаточно перспектив. В Эмиратах доминирует ислам, и потому процент разводов практически в два раза ниже, чем в Америке. В шариатском суде у мужчин больше преимуществ, а брак священен. И хоть в стране за последние годы были предприняты шаги для продвижения гендерного равенства, в серьезных отраслях предпочтение отдают также мужчинам. В Америке же женщины свободнее, успешнее, богаче, а значит, могут дольше тягаться со своими мужьями. Мой план – добраться до Манхэттенского рога изобилия громких разводов, – с легкостью произношу заготовленную речь и даже испытываю некую радость из-за отсутствия горечи в голосе. Карьера адвоката для меня навсегда останется лишь мечтой.

– Прекрасное рвение, – коротко резюмирует Алекс. – Но я удивлен, что со связями вашего мужа вы не смогли пробиться в Абу-Даби.

– Ариэль отказывается от моей помощи, – перехватывает инициативу Зен. – На данный момент Ари состоит в юридической команде, курирующей практически все мои компании. И я предпочел бы, чтобы так и оставалось. Но увы, мнения в этом вопросе у нас расхожи. Моя жена слишком амбициозна и рвется в свободное плавание собственными силами. Всегда считал адвокатуру акульим загоном, но с твоим характером, милая, тебе там самое место. Ты всегда добиваешься желаемого, верно?

Он поворачивает ко мне голову, и в серой радужке, запаянной по контуру чернотой, вспыхивает знакомый испытывающий огонь. Он жадно лижет точку зрачка, а после исчезает без остатка, оставляя шлейф стужи в моих окаменевших позвонках.

– Ты мне льстишь.

Муж усмехается и, сделав тягучий глоток кислого чая, расслаблено продолжает:

– В наше время брак без договора – глупость.

– Но даже он не является гарантом безопасности, – подмечает Алекс.

– Не думаю, что ты позволишь своей жене обобрать себя.

– Не позволю. Как и не допущу развода.

– От тебя меньшего я и не ожидал. Надеюсь, Вивиан присоединиться к нам в ближайшем будущем?

– Непременно, – голосом Алекса можно лед рубить, и у меня складывается впечатление, что Миллеру не по душе разговоры о его жене. Маниакальный собственник? Внешность, поведение и манера речи очень даже вписываются в это непростое амплуа.

– Слышал об утечке в DataGuard Technologies. Насколько я знаю, они ваши конкуренты, мистер Фелдман? – закинув в рот костянку, Лейквуд замирает в ожидании ответа, который не наступает довольно длительное время.

Зенон удивлен. Даже чрезмерно.

– Я впечатлен. Источник?

– Прошу извинить, информация не для распространения. Но утолите любопытство, – в вежливой улыбке бывшего и его высокопарных фразах я улавливаю легкую насмешку. – Вы дадите им шанс или потопите окончательно?

Вопрос звучит двойственно, с намеком вовсе не на оппонентов.

– Я не даю шансов. И моему окружению лучше об этом не забывать, – Зенон умеет говорить многослойно, вкладывая в идеально любезный тон и иронию, и угрозу, и дружеское предупреждение.

– Надеюсь, этот радикальный подход не распространяется на наше небольшое развлечение, – Лейквуд воодушевленно кивает в сторону корта. – Я все еще рассчитываю обыграть вас в теннис.

– У тебя будет такая возможность.

– Сразу же после нашего реванша, – самостоятельно определив игроков, Миллер поднимается с кресла и, сделав знак персоналу, переводит взгляд на Зенона. – Готов?

Муж делает неторопливый глоток чая и, отставив кружку, довольно хлопает по подлокотникам кресла.

– Я уж думал, ты не решишься.

Зенон с Алексом покидают террасу. Большая часть охраны рассеивается по периметру игровой площадки. В поле зрения остается лишь Лаи, сидящий через четыре столика от нас, и еще двое парней, мелькающих у входа.

Пять минут я молча наблюдаю за Эваном. Как он делает заказ, проверяет телефон и, усмехаясь прочитанному, довольно печатает неизвестному ответ. Или неизвестной. В целом, без разницы. Мне нет до этого дела.

Совсем.

Нью-Йорк гораздо интереснее. Когда-то я мечтала жить в этом городе. Вместе с ним. И эта мечта… Она была издевательски близка. А он… он посадил ее в клетку. Запер на замок и выкинул ключ.

– Я рад, что ты выучилась на юриста, как и хотела, – Лейквуд открывает парад учтивости, а я и дальше хочу смотреть на оранжевый диск, который множится в зеркалах небоскребов и все еще держит градус, не сдаваясь наступающей прохладе сумерек.

– Не могу ответить взаимностью. Хотя признаю, взлетел ты высоко, – осматриваю Эвана сверху донизу, не скрывая насмешки. – Что ты сделал, чтобы заслужить благосклонность Миллера?

– Отлизал фортуне умелым языком.

Непроизвольно кривлюсь, в красках представляя мифическую удачу и его голову между ее ног.

– Повода для гордости мало.

– Разве? По мне – непревзойденный талант.

– У нас разные понятия о непревзойденности.

Лейквуд пошло толкается языком в щеку.

– Очень сомневаюсь.

Ухмыльнувшись намеку, закидываю ногу на ногу.

– Нравится обмениваться любезностями?

– А ты хочешь обменяться чем-то другим?

Совсем не к месту на ум приходят поцелуи. Вязкие, с ароматом мятных леденцов, которые всегда лежали в бардачке его машины.

– Я хочу, чтобы ты прекратил лицемерить.

– А разве мы тут не для этого собрались? – в поддельном изумлении округляет глаза. – Ты будешь изображать неприязнь, я – любезность, а Зенон с Алексом закадычных друзей. Бомонт – синоним лицемерия, Ариэль. Не ты ли мне твердила об этом весь год? Но ты всегда была двулична, а я не злорадный. Добро пожаловать.

– Может, я все-таки прислушалась к тебе? Ты часто говорил о возможностях. Свою я не упустила.

– Приятно знать, что наша любовь оставила след.

Любовь. Хочется воткнуть ему вилку в глотку, и я даже беру ее в руку. Веду подушечкой по зубцам, надавливаю, оставляя глубокие отпечатки на коже, и, пронзив Лейквуда острым взглядом, откладываю оружие в сторону. Жеманно улыбаюсь и четко высекаю каждое слово.

– Скорее, маленькое. Очень короткое. И совсем незначительное воспоминание.

Эван не задет. Он конкретно забавляется и отказывается выходить из образа обходительного дуэлянта.

– Так ты успокаиваешь свою совесть ночами?

– Ночами я предпочитаю сон или секс.

– Раньше ты предпочитала его днем.

Раньше я предпочитала тебя. Вне зависимости от времени суток.

– Тебе пора перестать ностальгировать, Лейквуд.

– Ностальгия – слишком романтичное слово. По большей части вспоминаю с дрожью. Если вспоминаю, – вкрадчиво жалит он. – И моя фамилия Мур. Советую использовать ее. Иначе при следующей осечке твой муж решит, что мы ближе, чем должны. Хотя, – слишком радостно тянет Эван, – уверен, он уже знает, какое священное место я занимал в твоей жизни.

Казалось, я поехала рассудком, когда в обычном вечернем разговоре Зенон сообщил о новой сделке с американцами, упомянув знакомую фамилию. Не знаю, каким чудом мне удалось сохранить невозмутимое лицо и дослушать его до конца, но следующие полчаса, которые я, закрывшись в ванне, истерично орала в подушку, напоминали операцию без анестезии. После того дня муж ничего не комментировал, а я не решалась спросить напрямую. Наивно хранила веру в то, что Зену нет нужды глубоко копать под обычного пиар-агента. Хотя от обычного в Эване разве что имя. И даже оно обжигает язык.

– Мур, – пробую на вкус и нарочито морщусь. – Знаешь, ей не хватает жесткости. Какая-то безвольная, слабая. – Почему ты выбрал ее?

Хочу задеть. На самом деле она подходит ему больше, чем фамилия его ублюдка отца.

– Это девичья фамилия моей матери.

Насмешка слетает. Сглатываю собственную язвительность, ощущая в горле огромный ком. По инерции намереваюсь извиниться и резко одергиваю себя, вспомнив, почему перед этим человеком я никогда не произнесу это сильное слово.

– Ваш заказ, мистер Мур, – возле стола появляется официантка. Она осторожно расставляет перед нами тарелки, и одну из них Эван незамедлительно двигает ближе ко мне.

– Попробуй.

Скептически смотрю на зеленое пирожное, прикидывая, каким цветом бывает яд.

– Обещанный цианид?

– Чистейший, – подыгрывает Эван. – Но без крови девственниц. Нынче это раритет. Последний раз такой ценный экземпляр я встречал года три назад.

– На месте невинных крошек я объединилась бы и переехала на другой континент, чтобы максимально уменьшить вероятность встречи с тобой.

– Мне приятен масштаб опасности.

– Не стоит, это всего…

– Достаточно льда, мистер Мур?

Не сразу понимаю, чей мышиный писк посмел меня перебить и, оторвавшись от нахальной физиономии Лейквуда, в упор смотрю на девушку, все еще разбавляющую своим присутствием наш маленький дуэт.

Весьма живописная особа, сбежавшая с рекламного щита немецкого паба. Высокая, круглолицая, с грудью номер пять, запиханной в лифчик на три размера меньше. Для полноты образа не хватает пива и жареных сарделек. Блондинка учащенно хлопает глазами, словно ей в слизистую воткнулась одна из ее толстенных ресниц, и манерно покусывает нижнюю губу, которую не мешало бы смазать увлажняющим бальзамом.

Эван заверяет, что все в порядке, и номер пять вспыхивает. Кожа у корней ее обесцвеченных волос краснеет, а лоб покрывается блеском волнения.

– Обычно вы предпочитаете цитрусовые напитки, и я не подумала вам предложить наш новый малиновый хайбол. Хотите попробовать?

– Нет, спасибо, – вежливо отказывается Лейквуд.

– Как скажете, – болванчиком кивает блондинка. – На следующих выходных состоится матч между членами клуба, будем рады видеть вас…

Молча наблюдаю за бездарным флиртом и прихожу к выводу, что до кровати у них дело не дошло. От девки надо избавиться, но опускаться до битья посуды – не уважать себя. Несмотря на годы роскоши, я все еще помню, какой это тяжкий труд.

– Не трать времени, он по мальчикам, – участливо сообщаю я.

Ее шарообразные глупые глаза и беззвучно трепыхающийся рот, наверное, означают возмущение.

– Я не имела ввиду ничего такого, просто…

Просто хотела нанести мне псих травму, задавив Эвана сиськами прямо на моих глазах.

– Простите, я…

– Все в порядке, Элиза, я попробую ваш новый лимонад, – благородно переобувается Лейквуд.

Намек огромный и, слава богу, усваиваемый. А то к обесцвеченным волосам я бы смело приплюсовала обесцвеченный мозг. Бесшумно раздувая ноздри, девка дергано собирает грязную посуду и, задрав повыше подбородок, гордо удаляется.

– И с каких пор я из небесной лиги? – вот теперь глаза Эвана смеются.

– С тех самых, как я услышала ее истекающий смазкой голос.

– Элиза – не шлюха. Она студентка, а здесь платят хорошие чаевые.

Почему мы все еще говорим о номере пять?

– И можно снять папика.

– У тебя всегда было плохо с построением логических цепочек. Но все мы судим по себе, верно?

В наигранном возмущении выгибаю бровью.

– Намекаешь на эскорт?

– Как я могу? – картинно вздыхает Лейквуд. – Ты ведь достопочтенная англичанка из графства Суррей, встретившая своего мужа в Лондоне на премьере спектакля “Гамлет”. Изобретательная легенда.

Да, Зенон неплохо переписал мое досье.

– Удачно приобщилась к искусству.

– Я даже восхищен! – Лейквуд берет вилку и, потянувшись к моей тарелке, отламывает кусочек пирожного. Медленно пережевывает, на кой-то черт глядя мне прямо в глаза, и лениво слизывает остатки крема с уголков губ. Меня клинит. На такого растрепано-сексуального, как с разворота порножурнала. – Видишь? Никакого яда.

– К моему огромному сожалению, – мой голос хрипит, а улыбка по ту сторону стола становится невыносимой.

Впиваюсь ногтями себе в ногу. Боль отрезвляет, дает собраться с мыслями, в которых клеймом засело: “Не забывай, кто он”.

За эти годы Эван приобрел еще больше магнетических противоречий. Он то заносчивый и невозмутимый, то наглый и дерзкий, то обходительный и до тошноты вежливый. Актер с массой ролей. Талантливый и все еще сумасшедше красивый.

Он как персонаж, сошедший со страниц культового романа Оскара Уайльда. Изысканный фасад, манящий, собирающий завистливые шепотки и жадные взгляды. Но никто не знает, что спрятано на его чердаке под потертой завесой – портрет, обглоданный червями, гниющий, источающий смрад. Это полотно похороненных тайн, которые легко забылись им. Но не мной.

Номер пять приносит обещанный хайбол и, получив благодарную улыбку Лейквуда, снова краснеет как невинная школьница.

– Я в Эмиратах за девять лет не видела столько шлюх, сколько вокруг тебя за три дня. Боюсь представить, что будет дальше. – Вероятно, я – мазохистка, раз снова и снова возвращаюсь к проклятой теме.

– Ты еще ничего не видела, – расслабленная улыбка и издевательские нотки никак не вяжутся с серьезностью его потемневших глаз.

– И насколько велик список?

– Думаешь, я его веду?

– Уверена.

Эван вздыхает и, прикрыв глаза, трет пальцами переносицу, а следом виски́. Болит голова? Или все проще, и разговор со мной – самое утомительное занятие в его жизни?

– Перестал считать после юбилейных трехсот. Устал.

Крепко сжимаю пальцами стакан. До хруста, до вздутых вен и треска стекла. Я ни с чем не спутаю это чувство. Ревность. Она яростно хлещет плетью по спине, до кровавых борозд. Уговаривает станцевать на костях человека. Недостойного, все еще способного вызывать во мне уязвимые эмоции, которые я должна тщательно упаковать и навсегда спрятать в самом укромном уголке своей души.

– Так сильно обиделся?

Бью в ответ, и весь налет снисходительного веселья исчезает. На красивое лицо Лейквуда наползает маска поразительного равнодушия. Ледяного. Я даже не думала, что он умеет так смотреть. Бесстрастно и в то же время до трясучки въедливо.

– Нет. Я заслужил.

От покаяния становится промозгло. Солнце прячется, накрывая тенью корт. Со спины тянет ветром, разбавленным редкими каплями и чужим раскаянием.

Раскаянием за что? Ведь он не знает… что знаю я.

– Ответишь честно на один вопрос?

Осторожный и чуть задушенный тон Эвана натягивает в моем теле каждый нерв.

– Смотря какой.

– У тебя ко мне было хоть что-то настоящее?

Моя рука, тянущаяся к лимонаду, зависает на полпути.

От шока. От прямоты. Когда-то давно Эван подкупил меня именно ею. Но в самый переломный момент он доказал, что эта черта его характера – вымысел. Заплесневелый занавес.

Машинально беру стакан. Таким же автоматом делаю глоток. Вкуса нет. Во рту лишь горечь.

– Я все сказала тебе в нашу последнюю встречу.

Не только сказала. Показала. С хрустом и болью.

На периферии Лаи подает знак, указывая на поле, на котором окончен реванш. Мужчины жмут друг другу руки, что-то говорят и смеются. А мне хочется исчезнуть, раствориться без остатка, как тот крохотный огонек надежды на дне теплых глаз, который я только что затушила, чтобы порадовать свою мстительную сущность.

Поднимаюсь. Эван – тоже. Уже собранный, с полным штилем во взгляде. Крепкой ладонью коротко и учтиво сжимает мою, за секунду прожигая до костей кожу.

– Спасибо за честность, Рио.

Не поправляю его. Не могу. В легких дымящееся пепелище от родного обращения.

Не сказав ни слова, направляюсь к выходу. Ступаю по отполированному дереву в кроссовках с одним красиво завязанным бантиком и желаю взорвать к чертям весь этот гребаный мир.

“Не за что, золотой мальчик Хартфорда. И мне не стыдно. Ты не заслужил правды даже на один вопрос.”

Глава 6

Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Ариэль

– Сколько можно терпеть грязные руки на своей заднице?! – слышу в трубке возмущенный голос Руби, параллельно роясь в своей рабочей сумке. Раздраженно кидаю ее на пол и злобно пинаю ногой. Где эта чертова юбка?!

– Ты преувеличиваешь, – усмехаюсь я и наконец-то вижу торчащий из-под кровати кусочек клетчатой ткани. – Такие случаи редки, к тому же это не продлится долго.

– По-твоему, год – это недолго? – недовольно восклицает подруга. – Целых двенадцать месяцев ты будешь тереть слюнявые бокалы и таскать вонючий картофель озабоченным ублюдкам, пытающимся поиметь тебя за бутылку Budweiser.

– Не старайся, Руб. Я все равно останусь. – Захожу в ванную и, загрузив свою сменную униформу в стиральную машину, включаю самый долгий режим, чтобы выполоскать из нее въевшийся запах пригоревшей еды и сигарет. – Буду работать, помогать маме и готовится к экзаменам. Я наберу нужный бал! – делюсь с ней планами, особо не надеясь на поддержку. После собственного взлета Руб стала видеть в высшем образовании лишь потерю времени.

– Юридический? – в ее голосе предвиденная тонна критичности.

– Да.

– Может, стоить попробовать что-нибудь полегче?

Показываю средний палец в спину брату, успевшему прошмыгнуть в душевую быстрее меня и, вернувшись в комнату, падаю на кровать.

– Я хочу стать адвокатом.

А если точнее, адвокатом по бракоразводным процессам. Ничто не принесёт мне большего наслаждения, чем лицезреть тупые физиономии недомужчин, не въезжающих, почему им не удалось оставить своих жен без цента в кармане.

– Солидно, – цокает Найт. – И полезно. Поможешь отобрать имущество у моего будущего мужа-миллионера. Я не представляю, как можно добровольно учить всю эту правовую чушь, но если тебе надоест, я готова помочь. У нас пока мест нет, но у Френка есть связи в закрытом сигарном клубе…

С Руби Найт я дружу с начальных классов. И ее жизнь никогда не была легкой: пьющие родители, непомерные долги и отсутствие перспектив. Живя в Хартфорде, подруга не впадала в крайности: много работала и, как могла, училась.

Пока один случай не перевернул все.

Жестокое событие, произошедшее полгода назад, слишком глубоко вонзилось в доску ее израненной психики, сбило все настройки. Руби изменилась. Стала жестче и циничнее. Потеряв интерес к учебе, она ушла из школы, а затем и вовсе покинула город. Переехала в Нью-Йорк и устроилась официанткой в элитный ресторан. Спустя несколько недель удачно закрутила роман с Френком Мартином и попала в крупное рекламное агентство. Всего за каких-то два месяца жизни в другом штате с подругой произошли колоссальные изменения. Она стала по-другому одеваться, размышлять и говорить. У нее появились новые увлечения и друзья, о которых я практически ничего не знала. Но Найт была счастлива, и на фоне ее радостного голоса все остальное теряло значение.

На линии звучат гудки. Стискиваю зубы и, раздраженно скинув уже третий звонок от Саймона, чуть не глохну от вопля Руби.

– Ты меня вообще слушаешь?!

– Отвлеклась. Фриц одаривает меня вниманием, – сообщаю ей о всплывшем на горизонте бывшем.

– Его можно понять. Он только освободился, наверное, член дымится, как резина на дрифте.

Устало прислоняюсь затылком к стене.

– Какая отвратительная метафора, мисс Найт.

– Странно, я старалась. Какие еще новости?

О, поверь, ты очень удивишься.

– Познакомилась со звездочкой Хартфорда.

Нащупав на покрывале карандаш, принимаюсь вертеть его из стороны в сторону, словно это незамысловатое движение поможет избежать накала страстей. Но не помогает. Подруга мертвецки молчит, вспоминает.

– С какой из? – от бодрой Руби не остается ровным счетом ничего.

– Не помню, чтобы тот козел сверкал звездой! – огрызаюсь и более спокойно уточняю: – с Лейквудом.

Не упустив ни одной детали, рассказываю Найт всю историю знаменательного знакомства и на удивление не слышу комментариев, даже касательно пункта моих “приставаний” к Реймонду.

– Вели себя как свиньи. Орали, разбили посуду. Этот малолетний идиот разлил сок. Я благородно положила полотенце ему на ногу, а он своим воспаленным мозгом придумал, что я намерилась ему отдрочить и схватил меня за задницу. Ника, естественно, сорвало.

Руб не издает ни звука, заставляя испытывать неправильное чувство вины.

– Слушай…

– Ты пойдешь с ним на свидание? – перебивает она.

– Если не останется выхода! По возможности буду биться до последнего! – с жаром отвечаю я, злясь, что она могла подумать обратное. – Ты же знаешь, как я терпеть не могу всех этих пафосных индюков.

– Эван не такой, как Брейден, – Руб задумчиво хмыкает. – Но раньше я и про Монтгомери не думала ничего плохого.

На фамилии ублюдка интонация Найт меняется. Переходит в болезненно грустную и мерзко елозит по ушам. Поверить не могу, что после всего пережитого она все еще страдает по этому куску дерьма. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не рассказать, какое наказание понесла эта мразь за свои непростительные грехи. Руб слишком ранимая, ей такое знать не следует.

– Я ни в коем случае не отговариваю тебя от встреч с Эваном. Это твое право, и к той ситуации он по сути причастен лишь косвенно, – взволнованно шелестит Руб. – Но перед самым моим отъездом Стейси кое-что мне рассказала.

Стейси? Дочка владельца небольшого зоомагазина на Фармингтон-авеню?

– Он покупает у нее корм для своего белоснежного шпица? – уточняю я.

– У Лейквуда нет животных, я была у него дома на одной из тусовок.

– Неудивительно, – фыркаю я. – Щенок трижды обоссытся и умрет от голода, пока его хозяин укладывает свои волосы. Так что со Стейси?

– Раз в месяц они встречаются в одном и том же номере отеля.

Подруга держит паузу, и я не удерживаюсь от закатывания глаз. Она сегодня в роли немой королевы драмы?

– Ну говори уже. Что там? Маленький член? Заставляет нюхать грязные носки? Подмышки?

– Богатая у тебя фантазия, Бейкер, – безрадостно усмехается Руби. – Но ничего такого, после секса Лейквуд надолго запирается в ванне.

Какая захватывающая интрига.

– И что делает?

– Стейси не знает. Пробовала зайти, но он всегда закрывает дверь изнутри.

– Может, кончив, он просто не хочет ее видеть? А эта курица не распознает знаки, – предполагаю и тут же злюсь, не понимая, зачем домысливаю варианты. – Плевать на Эвана и на его трепливую шлюшку!

Эмоционирую беспричинно, потому что не могу сказать про Лейквуда ничего аргументированно плохого. Цепляюсь лишь за его плохие родственные связи и ублюдских друзей, которые тоже характеризуют его как личность.

– Он тебе нравится?

Непонятно, что больше настораживает: абсурдность фразы или страх в голосе подруги. Неужели она боится, что история повторится, только теперь со мной? И если так, почему ее беспокойство ощущается давящим?

– Нет, – отрезаю я.

– Лейквуд очень красивый, – Руби наседает, не может остановиться, продолжая выпытывать сокровенное.

Обычный. Симпатичный. Ладно, его и впрямь можно назвать красивым. В любом случае внешней оболочки мало. Мне банально нужна душа. И его вряд ли придется мне по вкусу. Хотя отдаю должное его целеустремленности.

Я специально записала ему неверный номер телефона. Но на следующий же день Лейквуд позвонил мне и, ни словом не обмолвившись о моей “коварности”, предложил встретиться. Я отказалась, ссылаясь на занятость. Но он продолжил отправлять в чат простые сообщения из разряда “доброе утро” или “выпьем кофе?”, периодически разбавляя односторонний диалог тупыми видео. Окей, парочка из них и правда была смешными, но даже на них я не потрудилась ответить. Я не написала ему ни разу, и полученное вчера “завтра идем на свидание” привычно осталось проигнорированным.

Меня ждет вечерняя смена в баре, которую я не буду отменять. Так что буржуйский мальчик может сводить на свидание неотразимого себя.

– У меня нет на Эвана никаких планов, – уверенно заявляю я. – И вообще, он упоминал статью о проституции. Решил, что я шлюха.

– Я могу его понять. В той блядской униформе ты выглядишь, как королева шлюх!

Оттаиваю из-за родной иронии и улыбаюсь.

– Как ты? – вопрос вырывается непроизвольно. Просто хочу знать, что она не пожалела о своем решении.

– Я счастлива, Ри, и очень по тебе скучаю, – голос Найт становится волнительным. – Обещай, что приедешь ко мне в Нью-Йорк.

– Я постараюсь.

– Буду ждать. Мне пора на пробежку. Люблю тебя.

– И я тебя.

Попрощавшись с подругой, начинаю сборы: принимаю душ, надеваю простые голубые джинсы и футболку, собираю волосы в высокий хвост и спускаюсь вниз. Раскрываю дверцы кухонного шкафа и, не найдя на верхней полке хлопьев, решаю порадовать семью омлетом. Быстро расправившись с шинковкой, скидываю измельченные ингредиенты на сковороду и, трижды постучав по крышке кофемашины, потому что только так она вспоминает свою основную функцию, ору на весь дом, что завтрак готов.

Первой на кухню входит недовольная мама, следом понуро плетется сестра, и мне хватает одного взгляда на ее испачканный шоколадом рот, чтобы понять причину их конфликта.

– Ливи! – Нора Бейкер строго смотрит на мелкую. – Сколько раз можно говорить, что нельзя есть конфеты до еды?!

– Но конфеты – это тоже еда! – бойко возражает сестра, занимая свое любимое место возле окна.

– Ты понимаешь, о чем я!

– Опять не слушаешься? – поправляю резинку на туго заплетенной косе Лив. – Кто не слушается, тот не получает сладкого.

– Будешь есть кашу, – выбрав худшее из наказаний, мама достает из холодильника молоко.

– Так нече-е-е-стно, – ноет сладкоежка и театрально падает лбом на стол, максимально красочно отыгрывая страдания.

– Честно, Ливи! – мама настроена серьезно.

Слушая их перепалку, достаю соль и некоторое время хмуро смотрю на зажаренную массу, пытаясь вспомнить, добавляла ли я специи. Решаю, что нет, и кидаю пару щепоток. И очень зря. Потому что это невозможно есть! С разочарованием закрываю крышкой испорченный завтрак и наливаю себе кофе. Бездумно мешаю черный эспрессо, наблюдая, как Лив проделывает те же бессмысленные манипуляции с кашей, вероятно, питая надежду, что овсянка испарится сама собой. Предлагаю маме сделать сэндвичи, утаивая очередной провал с омлетом, и, услышав, что у нее нет аппетита, вспоминаю нечто важное.

– Сколько у тебя осталось блистеров?

Нора Бейкер мгновенно меняется в лице, и я уже знаю, что она даст ответ, который мне очень сильно не понравится.

– Они закончились десять дней назад.

– Десять дней?! – ужасаюсь я и, заметив испуганные глаза сестры, сбавляю темп. – Прости, милая, иди одевайся, отведу тебя в школу.

Обрадовавшись, что больше не нужно давиться нелюбимой едой, Ливи уносится на второй этаж, проявляя немыслимое рвение к новым знаниям.

– Я возьму дополнительные смены, – принимаю единственное возможное решение в данной ситуации.

– Не нужно, – ожидаемо сопротивляется мама. – В связи с тем, что основные наши конкуренты закрылись и работы в магазине стало в два раза больше, Лиам пообещал поднять мне оклад. А ты и так пропустишь год. Его стоит посвятить подготовке к экзаменам, а не работе. Или я могу попросить Дейва помочь тебе поступить…

– Не хочу об этом слышать! – подрываюсь с места и излишне дергано начинаю собирать со стола посуду. У меня каждый раз начинается приступ агрессии, когда слышу имя отца. – Пусть своих близняшек радует, к нам он не имеет никакого отношения!

– Но тогда ты сможешь…

– Я смогу поступить и без его участия! Справлялись же как-то последние два года. Ты должна внимательнее относится к своему здоровью! – возвращаюсь к более важной теме, злясь из-за ее молчания. Для человека с сердечной недостаточностью десять дней – это невероятно большой срок.

– Ариэль, ты слишком много на себя взяла. Я не хочу, чтобы ты пропадала на работе. Я хочу, чтобы ты гуляла с друзьями, ходила на свидания…

Ее очередную тираду о правильной жизни девушки моего возраста прерывает негромкий стук в дверь. Обмениваюсь с мамой удивленными взглядами и, пересекши кухню, щелкаю замком. Дергаю ручку и еще с минуту беззвучно шевелю языком, пытаюсь вспомнить, как разговаривать.

Чертов Лейквуд, выглядящий как американская мечта, стоит на нашем обшарпанном крыльце с огромным букетом ультрамариновых орхидей и светится так, словно сегодня по меньшей мере выпускной бал. Весь такой из себя Кен класса люкс: в отутюженной до тошноты рубашке, в брюках с острыми стрелками и улыбкой из рекламы услуг ортодонта. Белоснежной, идеально ровной и, надо признать, очаровывающей… любую безмозглую особь женского пола.

– Что ты здесь делаешь? – недолго думая, вываливаю на него все свое “гостеприимство”.

– Альцгеймер в восемнадцать – большая редкость. Поздравляю, ты уникальна, – Эван насмешливо сверкает теплыми карими глазами и невинно дополняет: – Я писал тебе, что заеду.

– А отсутствие ответа не натолкнуло тебя ни на какую мысль? Или ты решил, что я сдохла от аномального восторга?

– Приятно знать, что произвожу настолько сильное впечатление.

– Да, незабываемо павлинье.

– Красивая птица, сочту за комплимент.

Скриплю зубами и решаю зайти с другой стороны. Выравниваю голос, надеясь звучать как милашка.

– Слушай, может, откажешься от идеи со свиданием? У нас нет ничего общего, – саму тошнит от тональности, но вдруг сработает, и пара нежных ноток избавит меня от скучного фильма или пафосного ресторана, в котором нужно платить даже за воздух.

– Это так не работает, Ариэль. Дав обещание, ты должна его выполнить.

– Я же девочка, – кривлюсь, принимая на себя роль тупой идиотки. – Девочка может передумать!

– Отличный фортель. И поскольку он действует, исходя из гендерной принадлежности, а полчаса назад я совершенно точно видел член у себя между ног, передумать я не могу. Свидание в силе.

Черт бы побрал этого Лейквуда!

– Сейчас семь утра, Эван!

– А говоришь “ничего общего”. Я тоже умею определять время. Угостишь завтраком?

Его упорство впечатляет. Но я скорее откушу себе язык, поджарю и съем на ужин, чем признаюсь в этом вслух. Активно формирую в голове список заведений, в которых он может набить свой живот лобстерами или что там едят парни из королевской песочницы, но не успеваю его зачитать, так как взгляд Эвана подозрительно перетекает мне за спину, а лицо принимает выражение бесконечно противной радости.

– Доброе утро, миссис Бейкер! Прошу меня простить за ранний визит. К сожалению, Ариэль возможно застать дома только в это время.

Резко оборачиваюсь и с неприятным чувством осознаю, что наш разговор вышел за рамки приватности.

Удивление, смешанное с интересом, в глазах мамы бесит до чертиков. Конечно, она узнала Лейквуда. В нашем городке не найдется ни одного человека, который бы не знал сына губернатора: безупречная репутация, высшие учебные баллы и яркая улыбка на фото по правую руку от отца. Никаких грязных сплетен и слухов. Идеальный мальчик с идеальной жизнью.

В отличие от его брата.

– Видишь, Ариэль, не одна я считаю, что ты много работаешь, – наивная мама подхватывает свою любимую тему, обманчиво видя в Эване единомышленника. – Проходи, не стой в дверях, – воодушевленно продолжает она и, получив в руки букет, который оказался совсем не для меня, рассыпается в неприятных “спасибо”. Суетится по всей комнате в поисках вазы и кидает в мою сторону загадочные взгляды.

Еще, не дай бог, навыдумывает звон колоколов, стряхнет пыль со свадебного платья двоюродной прабабки и достанет мою медицинскую карту, чтобы раскрыть, в какой день и год у меня случилось недержание.

– Необычный окрас, – приговаривает мама и вдыхает запах цветов. – Ариэль не рассказывала, что вы знакомы.

– Это произошло совсем недавно, – отвечает Эван, фривольно расположившись за нашим столом. Напрягаюсь, представляя, что будет, если он решит продолжить правдивую историю нашей первой встречи.

Мама не знает про наш арест. Вероятнее всего, дела, в которых замешан сын губернатора, рассматриваются в особенном порядке, потому что не было ни звонка, ни весточки. Так же как и не было счета на пять тысяч долларов.

Пытаюсь поймать взгляд Лейквуда и предупредить, чтобы не смел открывать рот, но…

– Мой брат состоит в команде Николаса. На одной из тренировок мы и познакомились.

Услышав логику в его варианте, выдыхаю. Эван – хренов шантажист и позер. Но стелет красиво, до хруста сахара на зубах.

Мама так и стоит с цветами посреди кухни, и я, психанув, сама достаю вазу из нижнего ящика, наливаю в нее воду и чуть не выпускаю ее из рук, когда моя ближайшая родственница предлагает Лейквуду омлет. Мой омлет! Почему именно сегодня у меня отшибло память, и в сковороде оказалось пол пачки соли?! Хотя какая к черту разница?! Пусть жрет, что дают!

Мама считает, что отец Эвана – лучший губернатор и, орудуя на сковороде лопаткой, заводит свою обычную пластинку о его выдающихся законопроектах, озеленении территорий, новой больнице и прочем. Лейквуд увлеченно слушает и выглядит вполне расслабленно. Не разглядывает потертый пол, извилистую трещину на центральной стене и желтое пятно на потолке, которое я не смогла оттереть, как бы ни пыталась. Он будто находится в привычных для себя условиях, но именно отсутствие даже малейшего интереса к окружающему пространству выглядит неестественно. Я всем нутром ощущаю, что его комфорт напускной. Вымученный. Непривычно без персидских ковров? Так его никто не звал.

Эван вежливо благодарит за поставленную перед ним тарелку с моим кулинарным изыском. Берет в руки вилку, подцепляет кусочек бекона и, отправив его в рот, пережевывает с таким удовольствием, словно тут стейк от шеф-повара штата.

– Вкусно? – упираюсь ладонями в спинку стула, стоящего напротив Лейквуда, и в упор смотрю на его лицо, чтобы не пропустить ни одной микроэмоции. У него длинные пушистые ресницы. И маленькая родинка четко над острой вершинкой левой брови.

– Очень, – с трудом проглотив, хрипло отвечает он, и я ликую, не слыша в голосе прежнего счастья. – Могу я попросить чаю?

– Конечно, – добрая мама ставит чайник, желая напоить важного гостя своими бодрящими травками.

– Эван, – с фальшивой лаской распеваю его имя. – Разве ты не знал, что пить после еды нужно как минимум через час. А лучше – через два. Добавки? – и, не дожидаясь его согласия, беру сковороду и вываливаю ему на тарелку все до последней крошки. Брат все равно не будет есть эту гадость.

Лейквуд гипнотизирует взглядом омлет, видя вместо него свой будущий гастрит, и, вымучив из себя натужную улыбку, храбро втыкает прибор в самый маленький кусок. Открыто наслаждаюсь его мучениями и, специально налив себе в стакан прохладной воды, чуть ли не причмокиваю от восторга, когда встречаюсь с его глазами, полными жажды.

– Я готова! – Лив торнадо влетает в кухню и, наткнувшись на незнакомого человека, резко тормозит. Пробегает растерянным взглядом по нам троим, и уделив пару секунд своего внимания вазе, останавливается на Лейквуде. Рассматривает незваного гостя изучающе и совсем не враждебно. – А мне цветы принес?

– Ливи! – ахает мама.

Сестра родилась с каким-то странным набором хромосом. В ее ДНК словно забыли закодировать такой аспект поведения, как тактичность, и потому ее выпаду я не удивляюсь. Но я удивляюсь поведению Эвана. Он выдергивает один цветок из общей массы и протягивает моей сестре.

– Прости, малышка, в следующий раз я принесу тебе самый большой букет, который смогу найти в Хартфорде.

– А потом я заставлю тебя этот букет сожрать, – разносится по всей кухне недобрый голос Ника.

Брат стоит в дверном проеме, полностью собранный на утреннюю тренировку, и пытается сжечь Лейквуда одним взглядом. Не реагирует на замечания мамы и в целом выглядит как машина для убийства: ноздри трепещут, глаза горят, кулаки хрустят.

– А ты, я смотрю, радикален при любых обстоятельствах, – усмехается Эван, вальяжно откинувшись на спинку стула.

– Советую тебе это запомнить, – вторит ему Ник и тут же прикусывает язык, вспомнив о каких именно обстоятельствах идет речь. Брат еще не знает, что Лейквуд не собирается трепаться о нашем чудном мини-отпуске в камере и потому обеспокоенно косится в сторону Норы Бейкер, которая, выключив режим доброй матери, своим самым свирепым взглядом прогрызает в нем дыры.

– Мои дети не знают элементарных правил приличий! Что я сделала не так?

– Ничего. Ты самая потрясная мама из всех! – Ник сбивает ее грозный настрой комплиментом и подходит к Лив. Недовольно хмурится на цветок в ее руках, но не отбирает. Целует в макушку и, взглянув на содержимое тарелки Лейквуда, злорадно хмыкает.

– Пока я чистил зубы, в штате отменили наказание за убийство?

– Очень остроумно, – фыркаю я и еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться, когда Эван любезно пододвигает ему блюдо, предлагая угоститься.

Ник одним взглядом показывает, что быстрее съест живую гадюку, и гордо берется за приготовление сэндвичей.

– А кого убили? – любопытничает Лив.

– Никого, кнопка. Все тетради собрала? – Получаю положительный кивок и обращаюсь к Эвану, который, воспользовавшись моментом, присосался к кружке с чаем. – Подвезешь нас?

Он вытирает мокрые губы и поднимается, даже не скрывая в глазах облегчения. Уверена, Лейквуд хочет как можно дальше оказаться от моего смертельного омлета. А я хочу быстрее избавиться от груза под названием “вынужденное свидание”.

– Конечно.

Брату моя просьба не нравится. А мне не нравится нож в его руке, которым он с преувеличенным энтузиазмом нарезает продукты для завтрака. Боюсь представить, что или кого он представляет на месте изрубленного перца, но определенные догадки имеются.

Пока Эван тепло прощается с мамой, словно они знакомы по меньшей мере два столетия, швыряю в Николаса немой посыл, означающий “только попробуй ее расстроить”, и, получив в ответ закатанные до затылочной доли глаза, беру Лив за руку и выхожу из дома.

На улице сестра смешно пучит глаза, прикрывает рот ладошкой и начинает водить восторженные хороводы вокруг выпендрежной тачки Лейквуда. Стоически жду, когда прекратятся визги, скидывая все на возраст. Лив семь, и ей простительно верещать из-за подобных вещей, но спустя тридцать секунд мое терпение лопается, и я чуть ли не силой заталкиваю ее мелкую тушку на заднее сиденье.

Если я думала, что в совместной поездке роль раздражителя возьмет на себя Эван, то ничего подобного! Лив не замолкает ни на секунду, и на ее фоне Лейквуд видится мне чуть ли не святым.

Сестра тараторит без умолку, рассказывает о поделках, мальчике, который, по ее словам, дурак, но дурак симпатичный, о любимом учителе, противной математике и предстоящих летних каникулах. Выливает море информации, от которой очень быстро устаю я. Но, видимо, не Эван. Он поддерживает разговор, задает вопросы и поет милые комплиментики, после которых Лив светится, как неоновая лампочка.

– Давайте сыграем в игру! – сестра не планирует затыкаться, и я задаюсь вопросом, как в таком словесном потоке она успевает дышать.

– В какую?

Лейквуд и тут решил принять участие?

– Я – Ливи Бейкер. Люблю рисовать, смотреть мультики и есть конфеты Choco Bliss с шоколадной начинкой. После завтрака, – поспешно добавляет она, бросая на меня осторожные взгляды. – Теперь твоя очередь, Ри.

– Посиди тихо, пожалуйста, – прошу ее, не желая раскрывать о себе какие-либо факты.

Последний час моей жизни не поддается логическому объяснению. Эван заявился, как к себе домой, покорил мою мать и сестру. Может, надо было оставить звездочку Хартфорда наедине с Ником и ножом?

– Не расстраивайся, – слышу голос Ливи и не сразу понимаю, что она успокаивает Лейквуда. – Ри душная.

Резко поворачиваюсь к обнаглевшей мелочи.

– Что еще за словечки?

Сестра упрямо задирает нос. Всегда выступает, когда что-то идет не по ее.

– Я – Эван Лейквуд. Люблю видеоигры, тачки, конфеты Choco Bliss с вишневой начинкой и… душных людей.

Лицо маленькой занозы озаряет улыбка. Она с чувством прижимает к груди цветок, который непонятно для чего потащила в школу, и с трепетом спрашивает:

– Когда ты приедешь в следующий раз?

Никогда.

– Когда твоя сестра пригласит.

Впиваюсь в манипулятора осуждающим взглядом.

– А когда ты его пригласишь? – Лив не отлипает ноздрями от орхидеи и смотрит на меня так, будто встреча с Эваном – самое долгожданное событие в ее жизни.

– Когда-нибудь, – навожу туману и, видя ворота школы, ликую, что дальнейшего допроса не последует. – Все, дуй в класс.

– Кэти с Энни хотят такую же косу, как у меня, заплетешь им?

– Заплету.

– Сегодня?

– Я подумаю.

– А если я скажу “пожалуйста”?

– “Пожалуйста” нужно говорить на любую просьбу, – усмехаюсь я и обещаю: – Хорошо, сегодня.

– Класс! Пока! – Ливи протягивает свой кулачок Лейквуду, дожидается взаимного стука и вылетает из машины, напрочь забыв о любимой сестре. Предательница.

Провожаю взглядом несущуюся по двору Ливи и, заметив, что Эван собирается уехать раньше, чем ее макушка скроется за дверьми школы, непроизвольно кладу свою ладонь поверх его руки, обхватывающей рычаг передачи. Дурею от собственных действий и, чересчур импульсивно одернув, не придумываю ничего лучше, чем свалить вину на заносчивого красавчика.

– И долго мы будем тут стоять?

Эван ничего не отвечает. Лишь широко улыбается, заставляя чувствовать себя полнейшей идиоткой. Спокойно отъезжает от школы и, вынув из подлокотника небольшую баночку с конфетами, протягивает мне. Отказываюсь, подозревая наличие в их составе наркоты или афродизиаков, и молча смотрю, как ярко-зеленый леденец исчезает между его губ. Они не пухлые. Но и не маленькие. Среднего размера. Почти идеального. И гладкие.

– Классная у тебя семья.

Удивляюсь комментарию. Не потому, что они не классные. Это вообще не обсуждается. А потому, что он так непринужденно об этом сообщил.

– И Ник?

– А почему нет? – искренне недоумевает Лейквуд.

– Может, потому что совсем недавно он мечтал воткнуть нож вовсе не в овощ?

– Ему шестнадцать.

– И?

– Сложный возраст.

Вот и весь аргумент. Теперь понятно, почему Реймонд творит полную дичь. Скорее всего, после каждого его поступка Лейквуд также пожимает плечами и вспоминает двузначное число.

Перевожу взгляд на лобовое и делаю короткий вдох. Внутрь попадает воздух, все еще непривычно пахнущий им. Что-то кедровое, по-домашнему уютное. Смешанное со вкусом мятных леденцов.

– Любишь детей? – неожиданно спрашивает он.

– А ты душных людей? – слежу за дорогой, уходящей совершенно не в сторону известного кинотеатра. Все-таки шутка про последний ряд оказалась только шуткой.

– Больше остальных.

– Странный выбор для самонадеянного придурка с непомерным самомнением.

– Красивый павлин мне импонировал больше.

Подарив мне нахальную ухмылочку, Эван останавливает машину возле двухэтажного здания и, заглушив мотор, выбирается наружу. Покорно следую за ним, ощущая сухость и тяжесть майского воздуха. После охлаждённого салона он раскаленным камнем оседает в легких и пленкой липнет к коже.

– Куда ты меня привез?

– Увидишь.

Информативно.

Лейквуд уверенно шагает ко входу, открывает передо мной дверь, сопровождая свой джентельменский поступок показным поклоном. Не реагируя на клоунаду, шефствую мимо него и, переступив порог, мгновенно ощущаю специфический запах свежей краски, резины и дерева. Надеюсь, он не привел меня сюда в качестве бесплатной рабочей силы?

Эван аккуратно подталкивает меня в спину, с намеком “не тормози”, озвучивает направление. Держится настолько близко, что вся моя спина превращается в поле, напичканное инфракрасными лампочками, реагирующими на тепло чужого тела. Ощущение дискомфортное. Жду, когда оно закончится, но все двадцать секунд, что мы молчаливо движемся между стенами, выкрашенными в спокойный оливковый цвет, я испытываю нервное напряжение. Чувствую его присутствие, слышу его дыхание и еле сдерживаюсь, чтобы не обернуться.

Эта каторга длится до тех пор, пока мы не попадаем в большую зеркальную студию. Прикрываю глаза, щурясь от света, проникающего через огромное панорамное окно, и недоуменно хмурюсь, видя, как Эван по-хозяйски снимает свои начищенные туфли и проходит вглубь помещения.

– Buenos días (доброе утро), Серхио! – окликает он темнокожего мужчину, сидящего на полу рядом с небольшой оранжевой колонкой.

Вскинув голову, незнакомец поднимается и чересчур бурно приветствует Лейквуда: обнимает, хлопает по плечу, пристально рассматривает, а затем, что-то сказав, смеется.

Я же не спешу заходить. Топчусь на месте и молчаливо слушаю диалог на испанском, в котором не понимаю ни слова. Впервые жалею, что дополнительными языками в школе выбрала французский и арабский.

– Тебя парализовало? – его высочество вспоминает о моем существовании.

Отвечаю ему взглядом, знаменующим “катись в ад”, и, скинув кроссовки, ступаю на нагретый ранними лучами паркет.

– У коз есть редкая порода – миотонические. При испуге или стрессе у них отказывают конечности, и они валятся на бок, – Эван поигрывает бровями. – Улавливаешь связь?

– Вероятно, у тебя есть ссылка, по которой я могу посмотреть полную версию твоего дерьмового стендапа?

Серхио громко хлопает в ладоши.

– Chica caliente (горячая штучка).

– Indiscutiblemente (бесспорно), – не сводя с меня взгляда, отвечает ему Эван и дарит мне улыбку “Мистер очарование 2014”.

Злюсь, что не знаю сути разговора. Но открывать браузер и гуглить, раскрывая свою неосведомленность, – совершенно не в моем стиле.

Пока мы с Лейквудом меряемся взглядами, мужчина проводит манипуляции с телефоном, и спустя короткий промежуток времени по помещению разносится незнакомая, но довольно динамичная композиция.

Серхио поворачивается к нам спиной и разминает шею.

– Сначала выучим движения по отдельности, потом соединим.

Ничего не понимаю и, влипнув в Эвана требовательным взглядом, приподнимаю бровь, ожидая, когда он наконец-то соблаговолит прояснить суть сегодняшних странностей.

Лейквуд молчит, продолжая расшатывать мою нервную систему. И только, вдоволь упившись моим возмущением, растекается в таинственной улыбке.

– Мы будем танцевать румбу!

Глава 7

Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Ариэль

Что, блядь? Румбу? Да я из румбы знаю только слово “румба”!

– Ты шутишь?!

– Хочу посмотреть, как ты танцуешь румбу.

Он серьезно? Из всех возможных вариантов Эван выбрал танец?! Это не укладывается в голове. Разве он не должен был затащить меня на последний ряд самого популярного кинотеатра, попытаться облапать, получить по яйцам и навсегда свалить из моей жизни?

Извергая беззвучный поток недовольства, распиливаю Лейквуда взглядом и еще больше бешусь, улавливая в его глазах понимание, присыпанное игривой иронией. Он смотрит так, будто знает каждую мысль, пролетевшую сквозь мой полыхающий мозг, и ждет, когда я взорвусь и пошлю его в дальний путь. А значит, не выполню обещание и должна буду встретиться с ним вновь. А этого не будет!

Эван хорош. Но и меня не в сарае родили. Румба? Окей! Будет ему румба.

Полностью сосредотачиваюсь на Серхио, который, заняв позицию справа от меня, показывает первое движение.

– Максимально выворачиваешь стопу и бедро, проносишь через коленный треугольник и выносишь свою шикарную ногу назад.

Неуклюже повторяю за ним, чувствуя себя самым деревянным бревном в мире.

– Перемещаешь вес и делаешь маятник бедром.

Виляю указанным местом и слышу первый смешок. Приостанавливаюсь и мысленно транслирую зарвавшемуся пижону будущую расправу.

– Не отвлекайся, chica bonita (красивая девушка), – Серхио входит в танцевальный раж, увеличивая скорость движений. – Закручиваешь бедро вовнутрь. Да, вот так, молодец! Снова ведешь носком по полу назад, маятником переносишь бедро влево. Готовишься соединиться с партнером, высоко поднимая левую руку…

Снова бросаю взгляд на Лейквуда. Проклятие! Лучше бы я этого не делала. Он выглядит невозмутимым, но блеск в глазах и дрожащий подбородок выдает еле сдерживаемый гогот. Его реакция не задевает, наоборот, подогревает желание доказать, что циркач здесь только он.

– Серхио, покажи ей еще раз маятник, – притворно откашлявшись в кулак, подначивает придурок, и мужчина, не чувствуя подвоха, начинает подробнее объяснять мне упомянутый элемент танца.

Не сдаюсь. Пыхчу, кручу задом и выгляжу всяко, но точно несексуально. А зачем мне показывать ему секс? Обойдется. Пять минут гитлеровских пыток, и я, стерев со лба выступившие капли пота, уступаю эстафету звездному мальчику.

Честно, я думала, раз выбор Лейквуда пал на румбу, то он умеет хоть что-то. Ничего подобного. Он, как хламидия под приходом. Пытается изобразить пресловутый маятник, но эти потуги больше напоминают предсмертные судороги, чем жаркий кубинский танец. Скептично наблюдаю за комедией с элементами цыганского рынка и, проследив взглядом за его задницей, вильнувшей по замысловатой траектории, не выдерживаю и начинаю истерично ржать.

Лейквуд искрится довольством и с присущим ему пафосом зачесывает назад влажные от усердий волосы. При дневном свете их оттенок схож с цветом жженой карамели. Насыщенно тягучей.

– Теперь все, что вы выучили, повторите в паре, – с энтузиазмом дает задание Серхио, и мое веселье улетучивается со скоростью ветра.

Встаем друг напротив друга. Не делаю никаких попыток изобразить страсть. Жду, пока Лейквуд сам проявит инициативу. И он не разочаровывает. Берет меня за руку и делает выученные шаги в медленном темпе.

Подстраиваюсь, но думаю не о комбинации, а о нашем первом телесном контакте. Контакте с его теплой, приятной на ощупь ладонью. Слегка шероховатой. Но от того более мужественной.

Получается ли у нас? Ответ прост: теперь в зале на одну хламидию больше. Топчусь ему по ногам, извиняюсь и тут же злюсь, что извиняюсь. Сам виноват!

– Аааа! – коротко вскрикиваю от боли в мизинце, который он приплюснул своей пяткой. – У тебя грация асфальтоукладчика! Все пальцы утрамбовал! – пихаю хохочущего Лейквуда в плечо.

– Вы должны думать не об удобствах, а о партнере! – порхает вокруг нас Серхио. – Не обращайте на меня внимания. Меня нет! Думайте друг о друге!

– Слышала? – сократив обратно дистанцию, шепчет Эван. – Ты должна думать обо мне.

Что за чушь? Не хочу думать о Лейквуде. Но думаю. Когда он, опять исполнив проклятый маятник, дергает меня к себе и кладет руку на мою талию. Его ладонь прожигает ткань. Жалит разгоряченную кожу. Где-то между лопатками сквозь поры проступает капля пота и лениво стекает в район поясницы. Непроизвольно вдыхаю выдох Эвана, ощущая вкус леденцовой конфеты.

– Ты слишком напряжена, – еще один ментоловый порыв колет холодом губы. – Говорят, хорошее настроение передается половым путем. Попробуем?

– Половым путем ты передашь мне только гонорею.

Лейквуд дразняще ухмыляется и, чуть согнув ноги в коленях, вплотную прижимает меня к себе. Двигает нашими слипшимися бедрами, неторопливо выводя ровную восьмерку. Ведет уверенно и, придерживая за спину, тянет меня к полу, заставляя прогнуться в пояснице. Не отводит взгляда и, склонившись надо мной, гулко сглатывает.

Это волнительное действие отзывается легким спазмом в груди. С каким-то отчаянием разглядываю его лицо. Безобразно идеальное. До единой черточки, до каждого штриха. И родинка в форме четырехугольной золотистой звездочки, расположенной чуть ниже мочки его левого уха, рождает внутри меня лишнее щемящее чувство.

– У тебя линзы? – внезапно спрашивает Эван и вглядывается так пронзительно, словно вкручивает гайку мне прямо в зрачок.

– Нет. – Не успеваю перехватить чужую реакцию. Кончик его носа утыкается в мой, и когда до поцелуя остаются считанные дюймы, я резко отворачиваюсь.

Обжигающая мягкость обрушивается на правый уголок моих губ. Плавит своей нежностью, простреливая разрядами кожу вместе с удивительной мыслью – мне приятно. Хочу возмутиться, проявить характер, высказать все, что думаю о личных границах, но Эван неожиданно меняет позицию: возвращает меня в вертикальное положение и разворачивает к себе спиной. Взгляд падает на наши отражения в зеркале, и первое, что приходит в голову – мы здорово смотримся вместе. Это наблюдение абсурдом ввинчивается в висок, сносит винду, в которой на самых важных уровнях запрограммировано: “С такими, как он, никогда!”

Эван не дает анализировать. Отвлекает. Касается грудью моих лопаток, полосует рукой вдоль ребер, словно считает.

Легкие учащенно сокращаются, напоминая проколотый футбольный мяч. Воздух коротит, и меня бросает в дрожь, когда Лейквуд аккуратно примагничивает меня к себе. Замираю, ощущая поясницей его возбуждение, и не шевелюсь. Мне удобно, как пазлу, нашедшему дополняющую часть. Пытаюсь поймать его взгляд – и не выходит.

Эван какой-то неспокойный. Дерганный. Не замечает ничего вокруг и неотрывно смотрит на мои волосы, словно…. боится их. Но это дико. Резко отшатывается и, не говоря ни слова, скрывается за одной из дверей, ведущей точно не к выходу.

Шумно. В ушах или в помещении – определить сложно.

Не могу стоять на месте. Принимаюсь ходить из стороны в сторону, распрыскивая по студии свое излишнее волнение. Серхио не видно, музыка закончилась, а Лейквуд скрылся в неизвестном направлении. Пошел дрочить? Вряд ли. Он так побледнел, будто впервые возбудился. Может, история Стейси – не выдумка, и у звёздного мальчика действительно имеются проблемы. Не буду врать, мне интересно, но вряд ли Лейквуд снизойдет до объяснений. Мы друг для друга никто.

– Поехали. – Эван появляется спустя невыносимо долгие шесть минут, за которые я успела десять раз поправить волосы и рассмотреть каждый капилляр на своем раскрасневшемся лице. Лейквуд поспешно надевает туфли и терпеливо ждет, пока я зашнурую кроссовки.

Прощаемся с Серхио, который напоследок расхваливает наши спорные таланты, и в полном молчании доходим до машины. Избегая прямого контакта, рассматриваю водителя боковым зрением, замечая явные изменения в его поведении. Лейквуда слегка потряхивает, вены на его шеи пульсируют, а глаза сверкают нездоровыми бликами. Более открыто шарю по его телу в поисках других ненормальных симптомов и, прокатившись взглядом по предплечью, останавливаюсь на его руках, покрытых неровными розовыми пятнами.

– Все в порядке? – осторожно прощупываю почву, особо не надеясь на честность.

– В полном.

Впервые слышу грубость в его тоне и, маскируя необоснованную обиду, бездумно пялюсь в окно.

Пытаюсь убедить себя, что мне плевать на перемену в настроении Лейквуда, но не выходит. Задело. Он вроде не сделал ничего плохого. А ощущение, что сделал. И это нервное состояние мне не нравится. Прихожу к заключению, что, несмотря на всю его внешнюю привлекательность, внутри стопроцентно навалена куча дерьма. Просто нужно время, чтобы ее обнаружить. И самый верный ход – не глупить, как Руби, и изначально не очаровываться.

Укореняюсь в собственном решении и мечтаю быстрее оказаться одна. Свидание, за исключением концовки, мне пришлось по вкусу. Парень заморочился, и только поэтому я мысленно репетирую речь без восхищения, но с дозированной благодарностью…

– Ты ведешь себя как мудак.

Очевидно, следовать задуманному плану – не моя прерогатива. И я почти жалею, потому что серьезное выражение лица Лейквуда только усиливает внутреннее напряжение.

– Я сделал что-то не так? – спокойно спрашивает он и, скинув скорость, сворачивает на мою улицу.

Хочу отмотать назад и не поддаваться порыву, но фраза сказана, ответ оглашен. Понимаю, что сейчас не получу ни одной из его идиотских шуточек и даже начинаю по ним скучать.

– Ты… – сурово начинаю я и резко замолкаю, когда машина тормозит возле моего дома. Глядя на внушительную мужскую фигуру, стоящую посреди лужайки, которую Ник должен был подстричь еще две недели назад, полностью забываю всю пламенную речь и, кинув смазанное “пока” хмурому Лейквуду, торопливо выбираюсь из тачки.

Уверенным шагом направляюсь еще к одному незваному гостю. Кидаю беглые взгляды на окна, пытаясь непонятно по каким признакам определить, пробовал ли он проникнуть внутрь.

– Что ты тут делаешь? – вызывающе упираю руки в бока.

Саймон Фриц растекается в кривом оскале, затягивается сигаретой и выпускает в небо пепельную дорожку дыма.

– Соскучился. А тебе, по-видимому, скучать некогда, – кивает мне за спину, и я, обернувшись, впиваюсь взглядом в машину Лейквуда, которая какого-то черта все еще стоит на месте. – Переключилась на сраных банкнотных отпрысков?

За тонированными стеклами невозможно рассмотреть водителя, но вся эта ситуация начинает нешуточно меня беспокоить.

– Просто знакомый, – напитываю голос пренебрежением, зная, что бывшему может взбрести в голову все, что угодно.

– Знакомые с членами мне не нравятся. – Саймон щелчком отправляет бычок в полет и решительно притягивает меня к себе. Выдыхает в шею горькой табачной смесью и, вжавшись пахом мне в живот, дает в полной мере прочувствовать свое “соскучился”. – Давай же, детка, зайдем к тебе. Я все шесть месяцев только и думал, в каких позах разложу тебя.

– Прекрати, – уклоняюсь от его слюнявого рта. – Саймон! Отвали! – в протесте упираюсь руками ему в грудь, но он, как долбанная скала, не двигается ни на дюйм. – Мы расстались!

Причем полгода назад, но по непонятным причинам его мозг не способен правильно воспринять данный факт.

– Я с тобой не расставался! – хватает меня за подбородок, прожигая пытливым взглядом. – Я дал тебе немного свободы, Ариэль, но вижу она не пошла тебе на пользу. Ты забыла, кому принадлежишь. Я напомню.

Пока он несет собственническую ерунду, я прикидываю возможные варианты самозащиты и пару секунд мечусь между голенью и яйцами. Выбираю первое, потому что во имя моих первых светлых чувств и качественного секса, не хочу ему всерьез навредить.

– Тебе дать номер врача? – голос Эвана звучит негромко, но четко. С оттенком прохладной ленцы.

Бывший переводит взгляд на Лейквуда и непонимающе хмурится.

– Контроль, ревность, абсурдное суждение, что кто-то принадлежит тебе, – невозмутимо продолжает тот. – Склоняюсь к варианту, что у тебя нарциссическое расстройство личности. Его нужно лечить.

Лицо Саймона темнеет, а я обреченно прикрываю глаза, понимая, что сегодня золотой мальчик впервые испытает на себе гнев одного из отморозков гетто Хартфорда.

Фриц тут же отпускает меня и берет курс на Лейквуда, который стоит, засунув руки в карманы своих брюк, и выглядит настолько расслабленно, словно ждет очереди в Диснейленд, а не ответки от отсидевшего и очень плохо настроенного мужика. Саймон на навозных жуков смотрит с большим уважением, чем на горе-спасителя.

– Ты кто такой, блядь?

Задерживаю дыхание. Он его не узнал! Не узнал!

– Эван.

Лейквуд не называет фамилию, не хочет светить статусом. И меня это радует, потому что родство с главой нашего штата лишь распалило бы ярость Саймона,

– Слушай внимательно, мальчик, – презрительно выплевывает Фриц и неуважительно тычет пальцем Эвану в грудь. – Сейчас ты посадишь свой мелкий член в свое корыто, купленное за деньги папочки, и исчезнешь. Иначе у тебя не будет ни корыта, ни члена. Оторву вместе с яйцами и поставлю на полку, как трофей.