Вы читаете книгу «Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй» онлайн

© Софья Ролдугина, текст, 2026

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2026

* * *

Пролог

Агата рядом

ОСЕНЬЮ ГОРОД У МОРЯ УМОЛКАЛ.

Отступала вдруг выматывающая, истеричная жара; исчезали толпы туристов; улицы становились пустынными и гулкими. Берег выцветал: сворачивались яркие тенты сувенирных лавок, затихали наглые зазывалы… И в этой обескураживающей тишине одним прекрасным днём взгляд выхватывал в тускло-зелёных кронах ясеней, выгоревших за лето, первый жёлтый лист, ошеломительно яркий.

Это был словно бы сигнал.

Ночи делались зябкими. С северо-востока начинали дуть сердитые, напористые ветра. Уезжали из гостиниц последние, самые храбрые постояльцы, а шумные рестораны и караоке у первой полосы закрывались – до следующего сезона… Жизнь замедлялась так сильно, что иногда чудилось – она остановилась вовсе. Но, разумеется, не везде: были и другие заведения, не для приезжих, а для своих, и вот там-то всё оставалось по-прежнему, разве что случайные гости заглядывали реже.

Как, например, кофейня «Маяк».

Летом её вывеска терялась на фоне яркого неона. Самая простая – некрашеный деревянный щит, подсвеченный тёплыми жёлтыми огоньками, а на нём, конечно, маяк собственной персоной, чуть кривоватый, красноголовый, как подосиновик, и полосатый. Внутри – небольшой зал, приглушённые желтоватые лампы с медными абажурами, выцветшие за несколько лет оранжевые и лимонные диваны, высокие тонконогие стулья у стойки бариста, башенки из чистых белых чашек и блюдец, глянцевая красная кофемашина… Окна были в пол. По стенам в мелкую вертикальную дощечку вился плющ – живой, настоящий, за годы бережного ухода бесстыже разросшийся. То там, то здесь висели старые чёрно-белые фотографии с видами города, ретроплакаты – и, конечно, открытки со старинным маяком, которому заведение обязано было своим названием.

Сам маяк – аварийный, опасный – снесли лет пятнадцать назад. Поговаривали, что его силуэт и призрачный свет иногда являлся туманными осенними ночами или в период коварных зимних штормов.

Но это, конечно, была всего лишь местная байка. День нынче выдался тихий. Бариста, долговязый парень с каштановыми кудрями, безжалостно стянутыми резинкой, скучал, отрешённо уставившись в окно. Зал пустовал, если не считать странной женщины, занявшей столик наискосок от стойки.

За окном дул норд-ост, гоняя по улице сухие листья; бормотало на полке старое радио, и звук его иногда прерывался треском.

«…Надвигается буря. Эта северная гостья уже получила имя – „Агата“, и уже через два дня она достигнет побережья. Рекомендуем в непогоду оставаться дома…»

Единственная посетительница, впрочем, мало интересовалась новостями.

Это была рослая костлявая женщина с пышными седыми волосами, в пёстрой косынке, повязанной на пиратский манер. Резковатые черты лица смотрелись бы зловеще, если б не лучики морщин, выдававшие привычку часто улыбаться. На самый кончик длинного носа съехали очки в тяжёлой роговой оправе. Женщина куталась в потрёпанную кружевную шаль, а из-под юбок – их было шесть или семь, все асимметричные, синие и серые, в оттенках штормового моря, – застенчиво выглядывали растоптанные кеды.

– Та-ак, – пробормотала она, взболтав кофе в высоком прозрачном стакане. Льда там было столько, что при одном взгляде становилось зябко; прозрачные кубики перестукивались гранями и трескались с тихим интригующим звуком. – Посмотрим-ка, что нас ждёт.

Отставив стакан, незнакомка перетасовала колоду и вытянула несколько карт одну за другой. Изображения чем-то напоминали Таро, но в то же время отличались. На картах не было ни подписей, ни цифр – просто картинки.

Звякнул колокольчик над дверью; бариста встрепенулся и шагнул к стойке, состроив дежурно-вежливое выражение лица.

– Дурак, – хмыкнула женщина, разглядывая карту с изображением юноши в цветастом трико. Улыбка его казалась несколько вымученной. – Значит, новый этап, свобода, творчество! Выход за привычные рамки и, возможно, любовь. Недурно, недурно!

Загудела кофемашина, размалывая зёрна. Поплыл в воздухе бодрящий аромат, перекрывая даже солёный запах моря, ворвавшийся через приоткрытую дверь.

– …Можно только покрепче сделать? – попросила звонко девчонка, перекрикивая шум. – Я всю ночь историю учила, голова не соображает!

– Можно, конечно, но вообще-то ночью лучше спать…

Тонкие узловатые пальцы перевернули следующую карту.

– Письмо, значит, – негромко хмыкнула женщина, не обращая внимания на возню у стойки. На карте был нарисован гонец со свитком. – Знак из прошлого, который повлияет на нынешнюю жизнь. Шанс исправить ошибку… нет, скорее, даже разрешить давнее недоразумение. Кому это так повезёт, хотела бы я знать?

Бариста тем временем доделал кофе и вручил девчонке стакан – одновременно с тем, как у неё зазвонил телефон. Отвечая на звонок, она неловко повернулась и едва не врезалась в следующего посетителя.

– Да, да, уже бегу, но ты угадай, кого я видела около почты…

Женщина в очках проводила её взглядом и вернулась к картам.

– Узы, – вздохнула она, разглядывая картинку, на которой были изображены две ведьмы в пышных шляпах, старая и совсем юная; руки их оплетала одна и та же лоза. – Что ж, узы могут тяготить. Но если отсечь их, можно лишиться чего-то важного… О, дальше у нас отшельник! Каков красавец – сидит в золотой башне, далеко глядит, всё видит! Но так недолго и возгордиться, а где гордыня – там одиночество.

Следующему гостю, хмурому старику, не нужно было ни сиропов, ни молочной пенки, ни корицы. Он заказал чёрный кофе с кардамоном, опрокинул в себя маленькую чашку, словно не чувствуя вкуса, и вышел. Зал снова опустел; бариста заскучал. Женщина в очках тоже не спешила доставать последнюю карту, точно оттягивая этот момент, и, глядя в сторону, бормотала себе под нос:

– Сложно, сложно… Не складывается. Нужно то, что могло бы связать всё это воедино, наполнить смыслом. Может, сжульничать? Да, решено!

Она подхватила колоду со стола, стакан и, подскочив к стойке, быстро спросила:

– Молодой человек, не вытянете мне карту? И, если можно, добавьте в кофе льда!

Кудрявый бариста вздрогнул от неожиданности, однако исполнил обе просьбы. По его вежливой, хотя и несколько вымученной улыбке было видно, что он и не с такими просьбами сталкивался – и, пожалуй, привык. Тем временем женщина вернулась за свой стол, пригубила ледяной кофе, глубоко вздохнула… и перевернула наконец карту.

– Влюблённые! – На тонких губах появилась торжествующая ухмылка. – Как я сразу не догадалась! Ну конечно, любовь – двигатель всего и самая прочная связь… Только ведь ещё ничего не решено.

Женщина вздохнула и обернулась к окну. Ветер крепчал; в тучах то появлялись голубые оконца-просветы, то снова затягивались. Сухие пожелтевшие листья кувыркались по тротуару. Прохожие спешили, кутались в шарфы, не обращая внимания друг на друга, каждый по своим делам, и не пересекались даже взглядами.

Где-то жалобно мяукал кот.

Шипело и хрипело радио, очень тихо, едва слышно.

Женщина в очках пробарабанила пальцами по столу, а потом сгребла все пять карт и разложила их веером.

– И всё-таки любопытный расклад, – негромко произнесла она. – Пожалуй, задержусь здесь, поброжу… Понаблюдаю.

Неожиданно дверь распахнулась, точно из-за порыва ветра. Створку заклинило; колокольчик зазвенел, болтаясь из стороны в сторону. Ругнувшись, бариста выбрался из-за стойки и прикрыл дверь, отсекая зябкий осенний воздух, а когда обернулся, то зал был пуст.

Странная женщина исчезла – вместе с картами и своим кофе, холодным, как зимние шторма.

История первая

Дурак

ЕЩЁ ДАЖЕ НЕ ВКЛЮЧИЛСЯ БУДИЛЬНИК, а Март уже понял, что день будет так себе.

В последнюю неделю как-то резко, неотвратимо похолодало. Обычно после долгих месяцев удушающей жары это дарило облегчение, но нынче осенью всё шло наперекосяк. На город надвигался шторм, и оттого воздух словно пронизывала тревога… Наверное, поэтому и сны были тревожные тоже. Уже которую ночь кряду Март возвращался на шесть лет назад, в то лето, когда он попытался поступить в художественный институт.

И провалился.

Родным тогда Март признался не сразу. Тянул почти месяц, подрабатывал официантом, жил у друзей – то у одних, то у других. Наконец набрался храбрости и вернулся. Самое ужасное, что дома его даже никто не упрекнул, не посмеялся, что вот такой дурак, мечтатель, решил посвятить себя искусству. Мать, сухонькая и как будто бы постаревшая, обняла крепко, привстав на мыски, и шепнуло на ухо: «Ты только не расстраивайся, мы тобой гордимся, ты в училище лучше всех был». Отец молча похлопал по плечу – ободрил, как сумел.

Конечно, Март не сдался после первой попытки. Дважды ещё штурмовал столичный университет, с каждым разом набирая всё меньше баллов… Да и до сих пор не смирился, если честно: планировал на отложенные деньги нанять репетитора, начать заниматься весной, а потом попробовать снова. Но с каждым годом на это оставалось всё меньше времени. Старшие сёстры вышли замуж и разъехались, родители после ковида изрядно сдали, и семейный бизнес – кофейню «Маяк» – Март тянул теперь почти что в одиночку.

А сейчас, в несезон, когда уволились временные работницы, и без всяких «почти».

«Надо вставать, – подумал он, угадывая, который час, по отсветам восходящего солнца на скошенном потолке мансарды. – Сегодня много дел. Надо будет до работы разобраться со счетами за электричество, да и по налогам что-то странное пришло…»

Накатило уныние.

Март сел на кровати, и почти сразу же экран телефона засветился. Послышался плеск волн – сперва тихий, а затем всё громче и громче, по нарастающей…

«И звук будильника тоже надо сменить».

Родители ещё спали.

Зато проснулись кошки, все три. Зевая, Март рассыпал корм по мискам, пока пушистые негодницы отирались у его ног, затем поменял воду на свежую. Почистил лоток; собрал с лестницы игрушки и кучей ссыпал на кошачью лежанку. Наскоро умылся, поскрёб щёки бритвой, влез в спортивный костюм и выскочил на улицу.

В лицо дохнуло осенью.

Дом, первый этаж которого занимала кофейня, стоял на углу, на холме, и немного напоминал настоящий маяк – тоже высокий, с белёными стенами и красной черепитчатой крышей. По южной стороне вился девичий виноград; плети лишь чуть-чуть не доходили до мансарды. Сейчас он уже начал краснеть – появились первые багровые отметины в густой зелени, словно глянцевые акриловые мазки…

– Красиво, – пробормотал Март. – Интересно, а акрил у меня совсем засох или… А, ладно.

Отгоняя неуместные мысли, он потянулся, размялся немного и побежал вниз по тротуару.

С холма район весь был как на ладони. Потрескавшийся асфальт; расколотые бордюры – тот, на углу, трактор вывернул полмесяца назад, но до сих пор никто даже крошку не смахнул. Величественные платаны пожелтели, и аллея внизу, у рынка, издали казалась позолоченной. Раскидистые южные сосны пахли не так оглушительно, как летом, но тонкий смолистый аромат как-то по-особенному смешивался с йодистым, холодным, солоноватым ветром, что дул с остывающего моря, и это наполняло удивительной лёгкостью.

И радостью.

В такие минуты Март ощущал себя банкой с газировкой, которую хорошенько потрясли. Наверное, потому и выбирался на пробежку ежеутренне, без пропусков, в любом состоянии… Но дурацкое щекочущее ощущение счастья проходило слишком быстро.

Он спустился с холма и побежал вдоль аллеи платанов.

Летом приморские города просыпаются рано – до жары, чтобы к тому часу, когда отдыхающие потянутся к берегу, уже развернуть полосатые тенты, разложить на продажу резиновые тапочки и надувных дельфинов. В июне от рынка с самого раннего утра уже несло варёной кукурузой и чебуреками; там всегда кто-то бранился или орал в телефон, пытаясь перекричать шум… Но сейчас эклектичное нагромождение павильонов казалось почти красивым – словно ворох конфетных фантиков, и даже зловещая, перекошенная громадина ломбарда на углу напоминала домик волшебника.

От рынка улица сворачивала вниз, туда, где начиналась Старая набережная. Там были округлые валуны, обросший ракушками пирс и пустынные песчаные пляжи; в самом конце, между кладбищем и Аллеей Памяти, рос одинокий болотный кипарис с оголившимися корнями, растопыренными и немного похожими на осьминожьи щупальца.

«Наверное, сейчас он уже стал красным, – промелькнуло в голове. – Может, вечером дойти и сфотографировать хотя бы, если уж порисовать никак… Впрочем, нет времени. Да и темно будет, что я там увижу?»

Март глубоко вдохнул и ускорился.

Он пробежал по Каштановому бульвару, мимо ларька, куда весь город относил на ремонт обувь и сумки; по улице, где росли олеандры; мимо почты… Завернул – и дорога начала карабкаться вверх.

Стало жарко; захотелось пить.

Последние триста метров Март преодолел, как всегда, на чистом упрямстве. Пробежка была достаточно утомительной, чтобы выбить из него художника; он перестал разглядывать виды и прикидывать, как это всё можно зарисовать. За полчаса кошки успели расправиться с едой и, хотелось верить, поделили её справедливо. Потрепав их мимоходом за ушами – всех трёх, – Март прошмыгнул в душ и предсказуемо завис там, поставив лицо под струи тёплой воды. Мысли плавились и утекали в сток – впрочем, туда им и дорога; тело постепенно расслаблялось…

Где-то вдали протарахтел мотоцикл.

Это выдернуло из состояния блаженства так резко, что закружилась голова. Позавтракать он, конечно, не успел, только подсушил наскоро волосы, оделся и спустился к кофейне…

…Аккурат когда какая-то идиотка старательно портила чистую, только вчера отмытую дверь, пытаясь наклеить самодельное объявление.

Март ярко, в красках представил, как он будет в следующие полчаса отскабливать от стекла мерзкий двусторонний скотч, который никакой растворитель не брал, и внутри всё точно вскипело. Тягостные, безнадёжные сны; работа, которой становилось больше и больше, несмотря на конец сезона; хронический недосып и усталость, дурацкие мысли про акрил, который наверняка засох, – а если б и нет, то какая разница-то…

– А ну, руки убрала! Ты, ты… Дура! – рявкнул он.

Когда рыбный суп перекипает через край, то мерзко шипит и воняет на всю квартиру. Март даже договорить не успел, когда почувствовал себя тем самым неудачником, который даже за одной кастрюлей уследить не может, куда ему целую кухню доверить…

Или кофейню.

Девица, покусившаяся на дверь, была ниже его на полторы головы. Услышав грубый окрик, она вздрогнула и робко обернулась, прижимая объявление к груди. Большеглазая, коротко стриженная, с встопорщенными чёрными волосами, словно перья у галчонка… Такая хрупкая рядом с ним, дылдой. На ней была какая-то невообразимо нелепая вязаная болотно-зелёная кофта, вся в воланах, асимметричная юбка и художественно драные легинсы.

«Наверное, если взять масляную пастель и какую-нибудь фактурную бумагу, то получится неплохо передать текстуру…» – задумался Март. И оборвал себя; и мысленно отвесил себе оплеуху – потому что не вовремя, не к месту.

А девица между тем опомнилась, глубоко вдохнула, набираясь наглости, и выдала яростную тираду:

– Вы что, животных не любите? Я волонтёр! Долг каждого мыслящего человека – нести добро в меру своих сил! Почему вы не хотите помочь?

На секунду Март растерялся от такого напора и от строгого «вы», как будто его почтенная дама отчитывала.

«Ей сколько лет? Двадцать четыре? Двадцать три? Может, меньше… наверняка ведь младше меня!»

Он почувствовал, что снова начинает злиться.

– Так, королева драмы. А дверь мне кто потом отмоет? Каждый мыслящий человек?

Девица покраснела – всем лицом сразу, как умеют только белокожие домашние девочки, которые летом на улицу не выходят.

– Вам что, дверь дороже, чем жизнь крошечного беспомощного существа?

«Беспомощный тут только я», – мрачно подумал Март, украдкой поглядывая по сторонам. Час был ранний, но на улице стали уже появляться прохожие. Да и многие из тех, кто жил поблизости, выглянули на шум – кто из окна, кто из калитки… В маленьких городах репутация – это всё. Тем более в приморских. Кафе и кофеен здесь хватает; в сезон они существуют за счёт туристов, а вот осенью и зимой слишком многое зависит от соседей. От своих. Полетит дурная сплетня, пройдёт гадкий слушок, что бариста в «Маяке» хамит, а круассаны там несвежие – и попробуй-ка тогда дотяни до следующего сезона.

– Давайте… не будем делать громких заявлений, – через силу улыбнулся Март и приветственно махнул рукой тётке Вилене, которая как раз вывела своего шпица на поводке и теперь с интересом прислушивалась к скандалу. – Как насчёт того, чтобы пройти в кофейню и обсудить всё за чашкой капучино? Я угощаю.

Девица фыркнула и скрестила руки на груди:

– Меня не так просто подкупить. Я волонтёр!

«Вот же… упрямая».

– А благородный и неподкупный волонтёр может спасти меня? – спросил Март и снова улыбнулся, выкручивая обаяние на полную мощность. – Нам надо открываться, но если вы любезно пройдёте со мной внутрь, то мы как раз успеем всё обсудить. Расскажете, кого вы спасаете. Ну, ну, не стойте.

Тётка Вилена с любопытством вытянула шею, прислушиваясь… И Март решился на подлый приём: вдруг наклонился к девице почти вплотную и подмигнул. В училище этого было достаточно, чтобы преподавательница с самым каменным сердцем на свете растаяла и нарисовала ему в зачётке пять по философии. Сработало и сейчас: девица смутилась и позволила стратегически оттеснить себя в кофейню.

Март, не давая ей опомниться, щёлкнул замком на всякий случай, чтоб никто не ворвался не вовремя, усадил её на высокий тонконогий стул, а сам поднырнул под стойку и начал методично включать свет и оборудование.

Уютно забормотало старое радио; стали разгораться лампы; зафырчала кофемашина.

– Тебе капучино или латте? Может, флэт уайт? – спросил он, коварно переходя на «ты». – С корицей? Может, добавить сироп или сделать на миндальном молоке?

Девица резко отвернулась, скрывая румянец.

– Спасибо, я позавтракала, – соврала она.

«А вот и нет. И из дома уходила второпях, даже не расчесавшись… поругалась с кем-то прямо с утра?»

Март включил новенькую, только весной купленную печь и достал из холодильника по очереди три противня: с круассанами, ореховыми улитками и сырными флейтами. Обычно к тому времени, когда в «Маяк» заглядывали первые посетители, кофейня уже наполнялась божественными ароматами, а первая порция выпечки занимала место на витрине. Сэндвичей со вчерашнего дня осталось немного, но до свежей поставки в одиннадцать должно было хватить.

«И батончики. Днём привезут батончики, надо попросить отца подменить меня на кассе…»

– Готов поспорить, что тебе понравится наш новый какао с пряной тыквой, – тоном завзятого соблазнителя заявил Март, выставляя таймер. – Кстати, у тебя ведь нет аллергии на горчицу?

– Если ты сейчас скажешь, что собираешься добавить её в какао, я с криком убегу.

«Уже шутит – значит, всё хорошо».

– О, я не настолько жесток. Хотя горячий шоколад с перцем прошлой осенью был хитом, ты знала? Кстати, я Март.

– У тебя на фартуке значок с именем, – буркнула девица, отстранённо расправляя на столике помятое объявление. Целая стопка таких же – и упаковка ненавистного двустороннего скотча! – выразительно торчала у неё из сумки. – Мм… Я Вита.

– Приятно познакомиться, Вита. Это тебе, – обворожительно улыбаясь, Март поставил перед ней чашку с благоуханным какао и блюдце, на котором красовался сэндвич с индейкой и горчичным соусом. – Так что за объявление? У нас будет благотворительная ярмарка? В приюте для животных требуется помощь? Ты набираешь людей для экспедиции в Австралию, чтобы спасти редких пятнистых кенгуру?

Перед началом работы нужно было много чего сделать: запустить кассу, заполнить витрину… Пока Март возился за стойкой, Вита угрюмо наблюдала за ним, явно испытывая стыд. У двери «Маяка» она готова была броситься в бой, но сейчас запал угас.

«Да и сражаться ты собиралась не со мной, верно?»

Каким-то особенным знатоком человеческих душ Март себя не считал, но несколько лет работы с людьми сделали его, пожалуй, немного наблюдательнее. Даже закрадывалась мысль, что тогда, на вступительных экзаменах, тот старик из комиссии, может, и не издевался, когда сказал: «Вам, юноша, не хватает умения смотреть – и видеть… Не волнуйтесь, с возрастом научитесь».

Тогда, правда, это казалось ужасно несправедливым.

– Мы достали из ливнёвки котёнка, – наконец ответила Вита, не уточняя, что за «мы». – Точнее, кошачьего подростка. Э-э… Какое-то время назад достали. И теперь пристраиваем.

Флешбэком у Марта пронеслась его собственная кошачья эпопея; особенно свежи были воспоминания о том, как он нашёл последнюю, самую младшую, на пляже в пятне мазута и попытался самостоятельно отмыть.

– Ветеринару уже показали?

Вита оскорблённо вскинулась:

– Естественно! Котик здоровый, чистый. Наверное, дома жил, пока его не выкинули. Все прививки мы тоже сделали.

– Как назвали?

– Подлец, – откликнулась Вита и быстро прикусила язык. – То есть пока никак.

«Значит, она ему и имя уже дала».

– А почему не хочешь оставить этого Подлеца себе?

Это был вопрос-мина, из тех, которым лучше не звучать вовсе. Вита застыла на секунду, а потом ощетинилась тысячью невидимых иголок:

– У меня… у нас нет места! И возможности! Животное – это ответственность, и я не могу просто так… А ты сам почему не возьмёшь, если такой умный?

Ему стало смешно.

– Ну, потому, что у меня уже три кошки? Вон там, парой этажей выше, – ткнул он пальцем в потолок. – Уже несколько лет как. У нас обустроен гармоничный быт, налажена привычная рутина, всюду мир и любовь. А пятое колесо в телеге ни к чему, знаешь ли.

На самом деле это, конечно, не было причиной. Март даже прикинул про себя, что где три кошки, там и четыре, проблем-то. Но спасать каждого, кто придёт на порог кофейни, он не собирался.

«Особенно если этот кто-то портит клеем дверь».

– Если не собираешься помогать, то хотя бы не мешай, – сердито ответила Вита и сгорбилась. – Ты ничего не понимаешь. У тебя всё есть.

– Что именно? – Март выгнул бровь. Девица опять начала его раздражать. – Три кошки?

Он ляпнул это просто так, бездумно, словно отбил подачу в пинг-понге куда попало… А Вита неожиданно погрустнела и ответила предельно серьёзно:

– Место, куда их можно поселить. И люди рядом, которые не станут всех вас скопом выставлять на улицу просто потому, что… А-а, да какая разница! Ладно, спасибо за какао и сэндвич, это было на самом деле очень кстати, я… я пойду.

Очень медленно она поднялась, поправляя сумку на плече. А Март сам не понял, как и для чего очутился вдруг рядом, удержал за руку, не зная, что сказать. Сглотнул; по-дурацки отвёл взгляд, непонятно чего смущаясь, и наконец выдавил из себя:

– Оставь одну листовку, я сам повешу. Попробуй дойти до рынка, там есть доска для объявлений. Если соберёшься приклеить бумажку на чью-нибудь витрину, то лучше спроси сначала хозяев. Эм… Удачи?

Вита сдержанно кивнула, тоже избегая смотреть на него, и сбежала.

Подлец с листовки смотрел с осуждением – обычный кошачий подросток шпротного окраса, серо-чёрно-полосатый, с белой отметиной на лбу. Судя по выражению морды, пристраиваться он не хотел категорически.

«Ну что ж, приятель, – пронеслось в голове. – Придётся смириться. Я тоже редко делаю то, что хочу».

До открытия оставалось ещё время; таймер для выпечки тоже должен был сработать только через восемь минут. Март сделал кофе и вышел на крыльцо. Есть, по правде говоря, не хотелось, пить тоже, но он прекрасно знал, что его рожа – сама по себе лучшая реклама, особенно если улыбнуться, блаженно зажмуриться и сделать вид, что он наслаждается и жизнью, и работой, и особенно – кофе.

– …Смотри-смотри, он на этого похож, как его…

– Молодого Шаломе?

– Да-да! Уи-и-и, он на нас посмотрел?

Мимо проскользнули, хихикая, две девчонки – скорее всего, спешили в колледж. Март подмигнул им, надеясь, что они заглянут в обед, а лучше – приведут сюда всю группу. Тётка Вилена, совершив променад до угла и обратно, тянула за собой шпица, поглядывая на время. Обычно она брала латте навынос, но сейчас, похоже, слишком торопилась. Других привычных клиентов из тех, кто приходил прямо к открытию, тоже видно не было…

«Так и знал, что день дурацкий».

В глубине зала прозвенел таймер. Март вздохнул, допил кофе и, поменяв табличку на двери на «Открыто», направился к стойке.

Погода у моря переменчива и зависит от направления ветра.

Человеческие сердца тоже.

Поначалу утро было мрачным и хмурым. Прохожие спешили мимо «Маяка», даже не оборачиваясь; неприветливо хмурились, вышагивали, низко наклонив головы из-за ледяного норд-оста, зябко поднимали воротники. Когда на переходе включался красный, то на тротуаре скапливалась толпа. И пока шёл тягостный обратный отсчёт, кто-то обязательно начинал ёжиться от холода и поглядывать по сторонам, явно размышляя, куда бы забежать и чем бы согреться…

«Ну же, – думал тогда Март. – Зайди сюда. Тут же пахнет кофе и выпечкой, и свет такой тёплый, и кресла удобные… Никуда твоя работа не денется».

Но потом снова загорался зелёный, и весь этот пёстрый рыже-коричнево-серый поток утекал дальше.

Обычно прибыль делали три «золотых часа»: сразу после открытия, когда все шли на работу, в обед и вечером. Март уже почти смирился с тем, что на приличную выручку рассчитывать сегодня не стоит, когда наконец звякнул колокольчик над дверью, и девчонка лет тринадцати решительно затолкала в кофейню рослого мужчину с круглым лицом.

«Родственники, – намётанным глазом определил Март. – Отец и дочь? Нет, разница в возрасте маловата. Дядя и племянница?»

– Кася, да не надо мне эту бурду, возьмём на заправке что-нибудь…

Девчонка сердито пнула мужчину по щиколотке и натянула капюшон толстовки на самый нос. Март спешно отвернулся и сделал вид, что ужасно занят.

– Тут хороший кофе! – буркнула она. И добавила, понизив голос: – Дядь Жень, ну возьми! И себе, и папе! У вас сегодня важное дело.

– И что?

– Тут счастливый кофе! – зашептала девчонка, подталкивая его к стойке. – Попроси, чтобы рисунок на стаканчике сделали!

– Зачем, Кась?

– На удачу! Ты не слышал, что ли?

– Нет, – озадачился мужчина. – Ты в такое веришь, что ли?

– Все верят! Все так говорят!

Март наклонился над прилавком, чтобы скрыть усмешку.

«Ну ещё бы. Я сам эту сплетню и запустил».

Это была одна из маленьких хитростей, чтобы выделить «Маяк» среди других кофеен и удержать на плаву с окончанием сезона. Отец посмеивался над его уловками, но не вмешивался… А потом стало ясно, что они работают. Ведь каждому нужно маленькое чудо – верней, надежда на чудо. Чтобы кто-то шепнул: «У тебя всё получится». Подмигнул исподтишка; вручил счастливый билетик.

Именно этим Март и занимался.

– Доброе утро, – сконфуженно произнёс круглолицый мужчина, которого племянница дотолкала наконец-то до стойки. – Э-э… Мне, пожалуйста, один большой капучино, один американо, а этой балбеске что-нибудь сладкое и без кофеина.

– Мне бамбл на вишнёвом соке, декаф, без сиропа, – деловым тоном заказала девчонка, оттеснив дядю в сторону. – Навынос! И на стаканчике что-нибудь нарисуйте.

– Пожелания будут? – улыбнулся Март заговорщически.

И она серьёзно кивнула:

– Что-нибудь хорошее!

Колокольчик снова звякнул. На пороге появилась соседка Вилена, уже без шпица, зато одетая в выглаженный синий костюм и красивое пальто с отложным воротником. За ней почти сразу же, без перерыва, влетела стайка взбудораженно галдящих подростков с дорожными рюкзаками…

Март с облегчением выдохнул.

Кажется, утренняя выручка была спасена.

Прислушиваясь краем уха к разговорам в очереди, он быстро сделал три напитка навынос. На стаканчике с бамблом красовался аккуратно выведенный маркером щенок; на капучино – четырёхлистный клевер на удачу; на американо – глазастый мультяшный автомобиль.

Когда мужчина получил заказ, то смешно округлил глаза, так, что они тоже стали точно мультяшные.

– Что-то не так?

– Нет, э-э… Всё хорошо. Просто… Как вы догадались?

– О чём? – безмятежно переспросил Март.

– Ни о чём, – пробормотал мужчина. И дёрнул племянницу за рукав. – Пойдём, Кась, твой папка нас заждался небось… Слушай, откуда пацан знает? – шепнул он. – Ты его надоумила, что ли?

– Нет! Я же говорила, что у него рисунки особенные!

– Но всё-таки как он угадал, что мы машину покупать едем…

«А я не угадал, – подумал Март, оборачиваясь к следующей посетительнице, крайне довольный собой. Ему нравилось вот так случайно попадать в цель. – Просто подумал, что раз вы на машине приехали, то почему бы её не нарисовать».

Настроение начало улучшаться.

Ветер стих; проглянуло солнце.

Спустя примерно час стало не до размышлений о прибыли. Посетители шли один за другим; вдобавок к этому доставка отчего-то приехала раньше, и Март буквально разрывался между тем, чтобы принять по накладной ящик батончиков, и тем, чтобы сделать очередной капучино навынос. Куда-то запропастились картонные «рукава» на стаканчики; банда подростков нагло обчистила стойку, и теперь там не было ни салфеток, ни палочек для размешивания, ни сахара.

Без четверти десять, когда поток немного схлынул и Март спрятался за стойкой, чтобы сжевать наконец сэндвич и выпить воды, в «Маяк» завернула девчонка с зелёными прядками за ушами, зевающая во весь рот, невысокая, в куцей курточке, коротком шерстяном платьице и цветных колготках. С виду ей было лет восемнадцать, не больше. Она часто забегала весной и летом, а затем пропала на несколько месяцев. И вот появилась снова – осунувшаяся, побледневшая и грустная. Вернее, она по-прежнему улыбалась, хохотала, отвечала звонко и весело, но только когда на неё кто-то смотрел.

Но Март видел её настоящую, отражённую в блестящей боковине кофемашины.

Вот и сейчас девчонка, верно, думала, что никто не видит, поэтому шла ссутулившись, а между бровями у неё залегли морщинки.

«Раньше она почти всегда заходила с друзьями, – пронеслось в голове. – А сейчас одна».

Он отложил надкушенный сэндвич, отошёл на пару шагов, пригибаясь за витриной, и нарочно громыхнул молочником в мойке. Досчитал про себя до десяти и лишь затем обернулся.

Девчонка улыбалась и с преувеличенным энтузиазмом изучала меню.

– Привет-привет! – радостно взмахнула она рукой. – А можно мне большой-пребольшой латте на кокосовом?

– Конечно, – кивнул Март. – Сироп добавить?

Девчонка мотнула головой:

– Нет, я сладкое не люблю… А вы можете, ну… – Она застенчиво переступила с ноги на ногу, прижимая к себе рюкзак обеими руками. – Можете нарисовать на стаканчике книжки?

Просьба прозвучала беспомощно и жалко; рука дрогнула, и молочник чуть не полетел на пол.

«Жаль, что я не умею творить волшебство на самом деле».

В груди кольнуло.

– Конечно! – откликнулся Март вслух всё с той же дружелюбной улыбкой, ничем не выдавая своих чувств. – Намечается что-то интересное? Набег на книжный? Охота на редкое издание?

Девчонка напряжённо засопела, а потом призналась нехотя:

– Хочу сесть за учебники. У меня в этом году не получилось поступить. Но в следующем получится!

В горле резко пересохло.

– Да. Обязательно получится. Многие не поступают с первого раза.

«Хотя во всём районе, наверное, только я такой идиот».

– Вот-вот! – с жаром откликнулась девчонка. – Мама мне то же самое сказала! Ну типа поработай пока годик, подумай, куда хочешь идти, никуда твоя учёба не денется… Ой, а это вы котика пристраиваете? – резко сменила она тему и, наклонившись, принялась с деланым интересом разглядывать объявление, наклеенное под стойкой. – Какой хорошенький!

– Нет, не я. А что, хотите приютить?

– Ой, нет, у меня две канарейки, – вздохнула девчонка. – И рыбки. А у брата хомяк Георгий. А вы, ну… правда думаете, что я поступлю?

– Конечно, – не дрогнув соврал Март.

– И это не стыдно? Ну, нигде не учиться?

– Нет. У каждого свой путь.

– Мама тоже так говорит… И всему своё время, да? Самые красивые цветы распускаются позже всех?

– Разумеется. И цветут дольше.

Девчонка просияла, кажется, совершенно искренне:

– Вы очень хороший!

«Вовсе нет, – подумал Март, ощущая, как наваливается усталость. – Я лицемер. И просто забалтываю тебя, чтобы ты пришла сюда и завтра, и послезавтра, и через неделю. И взяла снова огромный латте. И круассан. И несколько батончиков. И бутерброд, а лучше два».

Резкими росчерками маркера он нацарапал на стаканчике целую стопку книг. А сбоку пририсовал ещё несколько цифр и бумажку с круглой печатью – как будто бы результат тестирования и приказ о зачислении.

– Ой, как миленько! – пискнула девчонка, разглядев рисунок. – Правда, больше на письмо похоже. На пачку писем! Я говорила, что на почте работаю? С осени! У тёти! А почему тут девяносто два? Думаете, я на сто баллов не напишу?

– Думаю, что надо стремиться к реалистичным целям, – подмигнул ей Март. – Да и разве девяноста двух баллов не хватит?

– Хватит, – смешно наморщила она нос. И призналась: – Даже семидесяти хватит… Просто я написала на сорок. Ужас?

– Бывает, – откликнулся Март, вспомнив свои экзаменационные ведомости. Ему как раз требовалась ровно сотня – хотя бы на двух творческих этапах из трёх, иначе с учётом бешеного конкурса можно было и не мечтать о бюджете… В порыве какой-то противоестественной доброты он сдёрнул с витрины кулёк печенья в хрустящем целлофане и положил на стойку: – Вот, возьмите. За счёт заведения.

Она растерялась:

– Ой, спасибо… Мне столько много!

– Значит, угостите друзей, – рассеянно откликнулся Март, прикидывая про себя, как лучше списать это печенье.

Девчонка резко изменилась в лице и на секунду застыла, как истукан.

«Чего такого я сказал?»

– А… да, точно, – пробормотала она, отмирая. – Да, поделюсь с друзьями. С подругой! Она любит печенье! Спасибо. Очень здорово. Ой, мне звонят! – добавила она суетливо и приложила телефон к уху. – Ева, привет-привет! Нет, не разбудила! Я как раз тебя вспоминала! На работу иду! Ты не поверишь, что тут случилось…

Экран телефона всё это время оставался тёмным.

«Врёт, – догадался Март. – Никто ей не звонил… Впрочем, это не моё дело».

Стало неловко.

Именно это в работе с людьми оказалось для него самым сложным, самым тяжёлым – подмечать то, что не предназначено для чужих глаз. Отец посмеивался и говорил: «Так ты художник, у тебя взгляд такой, особый». А мать соглашалась; но она вообще согласилась бы с чем угодно, лишь бы не спускаться в зал. Слишком тяжело ей это давалось. С бухгалтерией она разбиралась ловко, а вот от людей уставала быстро. Когда ей приходилось вставать к кассовому аппарату, хотя бы ненадолго, и болтать с посетителями, потом несколько часов она лежала в тёмной спальне, задёрнув шторы и включив кондиционер, и конечно, не запоминала ни имена гостей, ни любимые напитки.

А вот у Марта это выходило само собой, как и многое другое.

Совершенно не напрягаясь, он замечал, к примеру, что молодой светловолосой женщине в униформе кондуктора вдруг резко разонравились сиропы с резкими запахами, зато её потянуло на солёную карамель. Конечно, само по себе это ничего не значило… В шутку он нарисовал на стаканчике ребёнка с пышным бантом и изрядно смутился, когда через месяц женщина, заказав какао вместо привычного кофе, сообщила, что у неё будет девочка. И добавила:

– А стаканчик тот я помыла и храню.

Точно так же, не желая того, Март видел, что помятый самодовольный мужчина приходит в «Маяк» вечером то с одной девицей, то с другой, и слышал, что каждой он нашёптывает одно и то же, норовя схватить за коленку. И можно было сделать вид, что ничего такого не происходит, все ведь взрослые люди… Но, подавая за столик кофе и десерт, Март не удержался и невинно произнёс:

– Вот, вам и вашей спутнице, как вчера. Кстати, морковный пирог вам понравился? Кажется, ваша спутница ела его с удовольствием…

И потом не без удовольствия прислушивался к разборкам.

Иногда он отмечал то, к чему хотел бы оставаться слепым и глухим. Как женщина средних лет с каждой неделей горбится всё сильнее, как подкрашивает выпадающие брови и прячет залысины под платком… и как сильно от неё пахнет больницей. Или что жилистый старик, который прежде заходил каждое утро и просил сделать «напёрсток крэ-эпкого кофе, как у нас в Сухуме», вдруг пропал.

Как кто-то рассматривает меню, потом проверяет остаток средств и уходит, ссутулившись, точно в попытке стать невидимкой.

Как девочка плачет за столиком в дальнем углу, пока льдинки трескаются у неё в стакане.

Как…

«Это не моё дело, – повторял Март про себя как заклинание. – Это не моё дело, я тут временно, пока не поступлю и не уеду в столицу».

И всё равно каждый раз куда-нибудь влипал.

Наверное, потому, что иначе не умел.

Без четверти одиннадцать в кофейню спустился отец и подменил его на целый час – невиданная роскошь. Март спокойно пообедал наверху, поболтал по телефону с сестрой и посмотрел целых два ролика с младшим племянником. Мелкий ещё толком не умел ходить, зато как-то научился разблокировать планшет и что-то там едва не купил в интернете… Мать затеяла уборку, но в самый разгар мытья полов отвлеклась на новости и теперь сидела на диване, обняв швабру.

– Что-то случилось? – крикнул Март, повязывая фартук и готовясь вернуться в зал. В последнее время новости были такие, что ничего хорошего от них ждать не приходилось. – Всё в порядке?

– А… да, – растерянно откликнулась мать. Явно соврала, но выяснять было некогда – вот-вот должны были привезти свежие салаты и тыквенный суп, надо было спуститься и принять. – Всё хорошо, сына.

«Потом погуглю», – решил Март, справедливо рассудив, что самые важные новости мимо него не пройдут, а то, что пройдёт, не важно.

День, начавшийся скверно, с дурных снов и ссоры, постепенно выправился. В кофейне было пустовато и две трети столиков оставались незанятыми, но утренняя выручка оказалась достаточно весомой, чтобы сейчас не беспокоиться об этом и наслаждаться затишьем…

Да и гости подобрались беспроблемные.

Незнакомый мужчина занял угловой диван, попросил пароль от вайфая и вот уже часа полтора сосредоточенно пялился в ноутбук, сверяя какие-то таблицы. Судя по чемодану под столом, он коротал время до вечернего поезда, иногда заказывая что-то для приличия вдобавок к своему бесконечному стакану американо. Чудаковатого вида женщина в многослойных серо-синих юбках взяла кофе со льдом, как и накануне, и устроилась у окна, медитативно раскладывая карты. Март про себя решил, что она тут на отдыхе: некоторые туристы не любили жару и приезжали к морю не для того, чтоб купаться, а ради свежего воздуха, красивых видов и долгих прогулок по набережной. За самым большим столом сидели подростки лет четырнадцати-пятнадцати, которые корпели над каким-то общим проектом и набрали в складчину снеков и лимонада. Общий чек у них был не очень высокий, но они не шумели и не мешали другим… А ещё сфоткали объявление про котёнка и скинули в классный чат, и это подкупило Марта больше всего.

Голубые просветы в облаках почти исчезли, но и норд-ост наконец унялся. Стало пасмурно, безветренно и сонно. Старое радио то мурлыкало песни, почти неотличимые одна от другой, то бормотало новости – что-то про десять пожарных расчётов и эвакуированных первокурсников. Март сперва насторожился, но затем понял, что речь идёт о столице, и расслабился. Было сонно и тепло; мысли разбегались.

«Может, и себе кофе сделать?»

«…И к погоде. Циклон „Агата“ приближается к побережью. Ночью температура упадёт на десять градусов. Шторм начнётся, по прогнозам специалистов, в шесть утра и продлится…»

– Молодой человек, а можно мне ещё льда?

От неожиданности Март вздрогнул. Странная женщина словно телепортировалась через ползала – вот сидела за столом, тасуя колоду, и вдруг оказалась совсем рядом, выразительно поглядывая поверх очков. В руке у неё был стакан, наполовину пустой; лёд действительно почти растаял.

«Или я правда заснул стоя?»

– А… сейчас, конечно, – отмер он. – Любите похолоднее?

– Ага. Говорят, у меня вместо сердца кусок льда, – предельно серьёзно ответила женщина – ровно таким тоном, каким обычно озвучивают самые уморительные шутки. – А у вас потерянный вид, юноша. Плохо спалось?

«Значит, это даже со стороны заметно».

– Нет, просто заскучал немного. Сезон закончился, стало гораздо спокойнее. Летом у нас тут обычно более шумно, суета, – широко улыбнулся Март и вручил ей стакан, щедро досыпав льда в кофе. – Даже странно как-то… Прошу.

Женщина наклонилась через стойку, накрывая стакан ладонью, и таинственно шепнула:

– Хотите, нагадаю что-нибудь весёлое? Например… – Она жестом фокусницы извлекла карту из рукава и торжественно продемонстрировала Марту. – Вот! Неожиданная встреча! Судьбоносная!

Стало смешно.

«Встреча. В кофейне, через которую за день проходит сотня человек, если не больше».

– Спасибо, – ответил Март, подыгрывая гостье. Ему это ничего не стоило, а ей, похоже, приятно было изображать великого экстрасенса. – Буду внимательно смотреть по сторонам, чтобы не упустить судьбу.

Сказать ещё что-то он не успел – снаружи взвизгнули тормоза, раздался вдруг резкий, громкий звук удара и оглушительно заверещали клаксоны.

В груди всё точно оборвалось.

– Вот это да, – пробормотал мужчина с ноутбуком, приподнимаясь со своего места, чтобы лучше видеть. – Тысяч на сто ремонт, не меньше. И куда она смотрела-то?

Подростки повскакивали с диванов, взбудораженно загалдели; кто-то достал телефон и начал снимать.

…Март сам не понял, когда успел выбежать на улицу.

Светофор на перекрёстке был дурацкий – одновременно включался и зелёный для пешеходов, и стрелка на поворот направо, а разросшийся олеандр загораживал обзор. Местные знали об этой особенности, но иногда кто-то выруливал на скорости… В прошлом году на столбе появился венок: пожилая женщина угодила под колёса такси. Март её, можно сказать, знал: она в пятницу вечером частенько заглядывала в «Маяк», чтобы взять чай с крыжовником и вчерашний яблочный пирожок с уценкой.

Именно Март тогда был первым, кто добежал до перехода и вызвал скорую.

И тем, кто успел сфотографировать такси, прежде чем испуганный водитель вдавил по газам и скрылся с места происшествия.

«Только бы никто не погиб».

Сперва сердце у него ухнуло в пятки: он увидел белый каршеринг, накренившийся знак, смятый капот и вздувшуюся подушку безопасности… И лишь потом осознал, что в машине никого нет. Высокая блондинка в красном свитере стояла на коленях прямо на мостовой, крепко прижимая к себе ребёнка в джинсовом комбинезоне, удивительно тихого.

«Надо скорую вызвать, наверное, – оторопело подумал Март. – А… телефон под стойкой остался».

– Как вы? Помощь нужна? У вас есть травмы… что-нибудь болит? – спросил он, подбежав к женщине. – Подняться сможете? Вы сильно ударились? Как ваш, э-э… сын? В порядке? – добавил он неуверенно, покосившись на курточку с роботами и ракетами и зелёные кроссовки. С чужими детьми у него всегда было сложно, особенно с такими, кудрявыми, как ангелочки. – Или это дочка?

– Вася! – звонко представился ребёнок, нисколько не помогая, а только ещё больше всё запутывая. – Хочу пить! Мам, дай попить… Ну дай!

Женщина наконец выпрямилась и чуть отстранилась от ребёнка; руки у неё дрожали, а лицо было бледное в прозелень.

– Я… я в порядке, просто сработали подушки безопасности…

– Мам, пить! Дай пить, я хочу!

– Я отвлеклась, чтобы достать бутылочку, а там была собака на дороге, и…

– Пить! Мама, дай сок с динозаврами!

– Василиса, прекрати, у меня и так голова болит, – пробормотала женщина; нос у неё чуть покраснел – возможно, из-за подушки безопасности. – Сок в машине остался… надо, наверное, знак поставить и в полицию позвонить… и в каршеринг… Куда вообще полагается звонить, если авария?

Девочка Вася стратегически оценила обстановку, набрала побольше воздуха и разревелась. У блондинки затряслись губы и по щекам тоже слёзы потекли. Где-то на периферии звякнул дверной колокольчик.

«Надеюсь, это не кассу у меня выносят», – пронеслось у Марта в голове, и стало смешно, а потом стыдно за неуместное веселье.

А потом он глубоко вздохнул и громко предложил:

– Давайте, я помогу. Знак сейчас выставим. Попить можно у меня в кофейне. И позвонить тоже. Врач не нужен? Сможете подняться?

Женщина замерла на секунду, потом заторможенно кивнула и встала.

Дальше было легче.

Март помог блондинке – её звали Арина – забрать из машины вещи и установить оранжевый сигнальный треугольник на дороге, а потом проводил в кофейню. За время его отсутствия никто не разнёс зал и не вынес кассу. Наоборот: один из школьников, рыжий парень, подежурил у стойки, объясняя гостям, куда делся бариста.

– А на подработку возьмёте? – нахально попросил он, когда Март поблагодарил его за помощь.

Первым порывом было ответить, что сезон закончен и лишние руки – лишние траты – в «Маяке» больше не нужны, но почему-то с языка сорвалось другое:

– Сколько тебе лет?

– Ну… четырнадцать.

«Это он у меня спрашивает?»

– Разрешение от родителей принеси, тогда поговорим.

Парень просиял и вернулся за стол к своим; вся компания взбудораженно загалдела.

В компанию, где была арендована машина, удалось дозвониться примерно с пятой попытки; в автоинспекцию – почти сразу, однако приехать инспектор обещал не раньше чем через час. Надо было возвращаться на кассу, но у Арины до сих пор тряслись руки… Март скрепя сердце попросил отца подменить его ещё ненадолго и вызвался помочь с оформлением документов. Помощь в основном заключалась в том, чтобы отвлекать Василису, которая хотела всё одновременно: планшет, сок, сладкую булочку, фломастеры и кораблик из салфетки. А ещё – клеить стикеры с котиками везде, куда только можно дотянуться.

Стикеров у неё было много.

Во имя спасения стола, стульев, витрины и подоконника Март поделился своим скетчбуком и даже нарисовал маяк. И чаек. И море вокруг. И кипарис в багряном уборе. И котика, гуляющего по пляжу. И яхту…

– А вы неплохо рисуете, – сказала вдруг Арина. Она уже немного успокоилась, закончила оформлять документы для каршеринговой фирмы и теперь грела руки о чашку с горячим шоколадом. – Там, в альбоме, были скетчи. Это ваши?

Март неожиданно смутился, точно его застали врасплох.

– Ну… они старые, прошлогодние, – начал оправдываться он зачем-то. – Я давно не практиковался. Времени как-то нет.

– Сезон, – понимающе улыбнулась Арина. – У меня тётка держит бутик-отель, так вот летом она даже до моря дойти не успевает. Дела, дела… Вот и мы к ней ездим осенью, когда людей поменьше. А вы, наверное, студент?

Об этом спрашивали чаще, чем хотелось бы, – скорее всего, из-за кудрей и худощавого сложения, которые делали его младше с виду. Но всякий раз сердце ёкало и появлялся кислый привкус во рту.

– Нет, – ответил Март виновато. Надо было бы на том и закончить, но отчего-то страшно не хотелось разочаровывать эту красивую, чересчур внимательно слушающую Арину. И Ваську, которая следила за разговором, открыв рот, тоже. – Я, гм, отучился у нас тут в художественном училище.

– Дизайн? – отчего-то живо заинтересовалась Арина.

– Живопись, – сказал Март, чувствуя себя отчего-то наивным дураком. – Я… мне… В общем, мне советовали учиться дальше, и я поехал штурмовать столицу. Ни курсов, ни репетиторов… Думал, что сам справлюсь, раз в училище был на хорошем счету. А там на вступительных поставили творческие испытания, ну, помимо основных экзаменов. Пришлось рисовать бюст Цезаря…

– И вас посадили за боковой стол, где ракурс невыгодный, – как-то чересчур понятливо кивнула Арина.

«Она сама художница, что ли?» – промелькнула нелепая мысль, и Март отогнал её подальше.

– Да, вроде того, – подтвердил он. – Сказали, что на рисунке получился не Цезарь, а покойный министр культуры. И что рука у меня вялая.

Арина прыснула со смеху, прикрывая рот ладошкой:

– Представляю, они такое могут… Получается, вас на творческих завернули?

– Ну да, общие у меня были очень даже ничего. Не сто баллов, но близко к тому. Увы, в остальном я недотянул, – признался Март больше самому себе, чем ей. – Всё-таки провинциальное художественное училище и серьёзный институт – это разные уровни.

Разговор стал откровенно неловким. Захотелось найти какую-нибудь уважительную причину, чтобы закончить его и вернуться к работе, но тут Арина вдруг нахмурилась и осторожно отобрала у дочери уже изрядно заклеенный котиками скетчбук. Аккуратно пролистала с самого начала, внимательно разглядывая рисунки…

Заброшенный, полуразрушенный мост в горах, утопающий в зелени; живописный берег, чайки и старая лодка на камнях; извилистый спуск к морю – брусчатка, полосатый тент ресторана и старушка, прикорнувшая в тени с кошкой на коленях.

Призрачный маяк, выступающий из тумана.

Поезд, прибывающий на вокзал, и сонная компания туристов с чемоданами.

Сердитая, сосредоточенная тётка Вилена и её любопытный шпиц.

Три кошки у окна.

Грустная девушка здесь, в кофейне, укутанная в клетчатый плед…

Март смотрел на собственные рисунки, точно открывая их заново. Ему не было за них стыдно. Наоборот, каждый раз, когда переворачивалась страница, в груди появлялось странное тёплое чувство… Пальцы словно бы вспоминали, как ощущается грифель и текстура бумаги, и чудился запах краски, как в мастерской. Всё одновременно, точно смешивались уроки в училище, и одинокие, тихие вечера в кофейне, когда никто не отвлекал его от скетчбука, и та самая осень в столице, тягостная и прекрасная.

Осень, когда он провалился и вынужден был вернуться домой с позором.

– Вы знаете, я, конечно, не художница и не преподавательница живописи, а всего лишь скромная галеристка, – с отчётливой иронией произнесла вдруг Арина, и на лице её промелькнуло странное выражение: хищное, цепкое. – Но мне вовсе не кажется, что у вас вялая рука. На ваших рисунках всё очень неплохо с пропорциями и перспективой. И, что гораздо важнее, вы умеете видеть. Вот, посмотрите, – раскрыла она скетчбук на пейзаже с лодкой, довольно посредственном на взгляд Марта. – Тут есть эмоция, есть сюжет. Вы интересно работаете со штриховкой, чтобы сделать рисунок динамичным, передать напряжение. Это ведь перед штормом нарисовано?

Чувствуя, как в горле пересыхает, а голова начинает кружиться, Март кивнул:

– Ну да. Осенью, примерно в это же время.

– Чувствуется, что море напряжено, – улыбнулась Арина. – Понятно, что вам надо ещё учиться, оттачивать мастерство. И выставку я бы вам, конечно, не организовала, но, думаю, кое с чем помочь могу. Так, где же это было…

Она принялась листать контакты в смартфоне, беззвучно шевеля губами. Марта вдруг охватило волнение, словно сейчас, в этот самый момент, и впрямь решалась его судьба. Чтобы отвлечься, он осторожно отобрал у Василисы её котячьи стикеры – она как раз начала обклеивать столешницу – и показал, как сложить из салфетки пароход. И ещё один, и ещё, пока не набрался целый флот – с зелёными цветами на бортах, с динозаврами, звёздами и ракетами.

– …А потом корабль плыл, плыл и приплыл на планету! – восторженно вещала Вася, пока Март тщательно разрисовывал следующий пароход. – А планета называется Котяша! Там живут космические коты! Мама, хочу сок! Мама, что ты пьёшь? Я это хочу!

– На, попробуй, – рассеянно ответила Арина, подвигая к ней чашку. – Только не облейся… Вот, молодой человек, я нашла. У нас весной выставлялся Арсений Лисецкий. В этом вашем вузе мечты он проректор. Человек с особенностями характера, конечно, но в целом приятный. Мы поддерживаем контакт. Я с ним сейчас немного пообщалась, сказала, что у меня есть протеже. Он готов взять вас на заметку, так сказать, под крыло. Оставлю вам свою визитку, – потянулась она к сумке. – И напишу его телефон, личный. Вы подумайте. И если надумаете, то свяжитесь с ним. Скажете, что от меня, он поймёт.

Март шумно, почти неприлично сглотнул. Голову вело; в ушах шумело.

«Это правда со мной происходит?»

– Вы… эм, то есть он может помочь?

Вероятно, прозвучала фраза крайне глупо, потому что Арина окинула его странным взглядом.

– Почему бы нет. Знаете же, как говорят: мир искусства очень закрытый, с улицы сюда не попасть. Но есть абитуриенты, которые поступают с первой попытки без всяких курсов. А есть те, которых сажают так, чтобы ракурс был невыгодный. Мне правда понравились ваши работы, – добавила она, смягчаясь. – И мне было бы приятно… скажем так, восстановить справедливость в меру своих сил. Разумеется, я ни на чём не настаиваю. Понимаю, что трудно менять устоявшийся ритм жизни, срываться куда-то с насиженного места… И тем не менее. Будет желание – свяжетесь с Арсением. Нет – тоже не страшно. Это вас ни к чему не обязывает.

– Мам, мам, там дяди приехали и вокруг машины ходят! Мам, а можно мне котика? Ну мам!

Инспектор примчался даже быстрее, чем обещал. А чуть позже подъехал и эвакуатор. Арина уже вполне оправилась от происшествия и с документами разобралась сама, а затем вызвала такси и попрощалась, пообещав как-нибудь ещё заглянуть в «Маяк».

«Пора идти за кассу, – подумал Март. – Отец же не может весь день за меня проработать».

Подумал, но не двинулся с места.

На столешнице, облепленной наклейками с котиками, лежала визитка Арины с чуть расплывшимся номером телефона. Выглядел этот простой белый прямоугольник с золотым тиснением безобидно… и всё-таки страшно было дотронуться, точно бумага могла укусить.

Из оцепенения его вывел звон бьющегося стекла.

В кофейне Март помогал родителям ещё со школы и к своим двадцати семи годам научился по звуку определять, что происходит в зале, даже не оборачиваясь. Кто с кем поругался, где и что разлили, разбили, опрокинули – и сколько это будет стоить.

И сейчас масштаб катастрофы тоже оценил, не глядя.

«Френч-пресс, – пронеслось в голове. – Причём большой, под чай с облепихой. Обидно. Лучше бы чашка, их хотя бы много, не жалко».

Делать было нечего, пришлось возвращаться к работе.

Визитка перекочевала в нагрудный карман; временами мерещилось, что маленькая картонка жжётся, словно уголёк.

Френч-пресс расколотила женщина средних лет в вязаном синем кардигане. В «Маяк» она приходила репетиторствовать – занимала с ученицами стол у стены, под торшером, заказывала что-нибудь недорогое и так сидела часа три. За уроки она брала немного, поэтому штраф за разбитую посуду стоил бы, наверное, целого дня работы… Март успокоил гостью, что платить ничего не надо, смёл осколки, протёр полы – и сам не заметил, как наступило время обеда.

Хлынули посетители.

Учительницу пришлось пересадить за столик поменьше, потому что свободные места быстро закончились. Салаты, пряный тыквенный суп и сэндвичи расходились так быстро, что отец даже переспросил дважды, точно ли никто ничего не напутал с количеством в поставке… Через сорок минут он уже явно подустал, но продолжал стойко держать оборону на кассе, принимая заказы. А Март колдовал над кофемашиной, умудряясь делать по три капучино навынос одновременно, следил за круассанами в печке, докладывал на стойку сахар и пластиковые приборы – и, на удивление, ничего не путал.

Мысли его при этом витали далеко.

Он представлял себе, как берёт визитку – злосчастный карман уже не просто припекал, а будто бы вибрировал, как телефон, – пишет этому самому Лисецкому. А может, даже сразу звонит! И тот оказывается неплохим, в сущности, человеком, просто очень занятым и, пожалуй, погружённым в искусство. Он рассматривает наброски в старых скетчбуках, удовлетворённо кивает и говорит что-нибудь вроде: «А такой бриллиант могли упустить!»

Голос у него такой, как в старых советских фильмах.

А потом Март приезжает в столицу и…

Дальше воображение вообще неслось вскачь.

Он воображал себе, как заново сдаёт экзамены, только сажают его на этот раз за самый удобный стол. И за рисунок ставят почти сто баллов; результат – один из лучших на потоке. Такой, чтоб не только пройти на бюджет, но ещё и сразу заселиться в общежитие. Комната бы наверняка оказалась грязной и разбитой, но после ремонта своими руками в кофейне Марта мало что пугало. Он бы содрал старые обои, заново оштукатурил и зашпаклевал стены. А потом покрасил бы в сложный серо-бежевый цвет; развесил бы свои скетчи. В углу поставил бы стол – разумеется, отреставрированный, покупать новый или выбивать его у коменданта не интересно – и соорудил полки. Расставил бы там свои принадлежности для рисования, разложил книги…

«Только я ведь уже не школьник, – промелькнуло в голове. – А поселят меня с кем-то лет на семь младше. Мы вообще уживёмся в одной комнате? Разве это не будет… странно?»

Мысль была неприятной; усилием воли Март отбросил её – и перескочил уже в то время, когда он закончит учиться.

Арина сказала, что пока не взялась бы организовывать его выставку. И понятно, куда ему без образования лезть в высокую культуру! Но потом… после института…

«После выставки картину могут купить, – размышлял он. – Нет, ну вряд ли, конечно, объявится меценат, который сразу заплатит миллион. Но красивый пейзаж можно повесить куда-нибудь… скажем, в ресторан. Или украсить кабинет, квартиру. Отель! Я же оформлял гостиницу здесь, почему бы в столице не сделать то же самое?»

Цены на работы молодых, неизвестных художников невысоки… Другое дело, если кто-то становится модным. Арина – галеристка, она наверняка могла бы познакомить его с кем-нибудь, может, даже с журналистом. Или подтолкнуть в какое-то шоу, на телевидение постоянно приглашают экспертов. Почему бы и не его?

«Родителям, конечно, будет без меня тут тяжело, – думал Март, невидящим взглядом обводя переполненный зал. У кассы скопилась очередь; на лбу у отца блестели капельки пота. – Но, в конце концов, можно же нанять помощников, как летом. Да, прибыль просядет… Хотя если взять на работу кого-то помладше, то можно платить поменьше. Вон, был же днём рыжий парень, спрашивал, не устроим ли мы его к себе. Может, это знак?»

Всё складывалось даже слишком хорошо, одно к одному… Если не приглядываться, точь-в-точь как на нейросетевых генерациях. А стоило приглядеться – задуматься! – и картина разваливалась.

В эту новую прекрасную воображаемую судьбу никак не вписывались кошки.

Март ещё мог допустить, что его картину покупает за много денег какой-нибудь бизнесмен. Но представить, что кошек разрешат взять в общежитие, никак не выходило.

«Ладно, по ходу разберусь, – наконец решил он. – Такой шанс выпадает, может, раз в жизни. Глупо его упускать».

Наконец поток посетителей схлынул; обеденный перерыв подходил к концу. Март отправил отца наверх, а сам встал за кассу. После красочных фантазий вот эта повседневная обыденность тяготила больше, чем раньше. От тряпки для протирания столов немного попахивало; давно следовало её заменить. Тыквенный сироп заканчивался. Со связью были перебои, оплата по карте проходила не всегда, и терминал приходилось перезагружать…

– А ты не нарисуешь мне пророческий рисунок? – раздался вдруг хрипловатый женский голос.

Март вздрогнул и поднял голову, усмиряя разыгравшуюся фантазию.

Тембр был низкий, обманчиво взрослый. Но говорила девчонка лет семнадцати-восемнадцати, вряд ли старше той, с зелёными прядками, что приходила утром. Невысокая, черноволосая, с острым подбородком и глазами, обведёнными тёмным карандашом много-много раз, – так, что получились круги как у панды. На ней была мрачная толстовка с черепами и мешковатые джинсы в металлических цепочках. На плече – ремень потрёпанной кожаной сумки, широкий, из грубого джута, весь сплошь в значках и брелоках.

Девчонка смотрела на свой стаканчик американо гневно и с отвращением, словно он её предал, насмеялся, а потом ещё вдобавок убил любимую собаку.

– Рисунок? – непонимающе моргнул Март. И запоздало сообразил: – А. Да. А что бы вы хотели увидеть?

Она уставилась исподлобья:

– Вот ты и думай, ну. Это же твой рисунок, а не мой.

Рисовать на заполненном стакане было гораздо сложнее, чем на пустом. Да и мысли постоянно сворачивали не туда… В итоге получилась какая-то хаотическая мазня.

Девчонка скептически уставилась на неё и подняла бровь:

– И что это? Похоже на кучу мусора. А тут вообще какие-то усы.

– Интерпретация предсказания – дело того, кто его получил, а не того, кто сделал, – отшутился Март, возвращаясь к кассе.

Девчонка продолжала стоять у раздачи, разглядывая его рисунок так внимательно, что становилось неловко.

– А ещё похоже на спутанную пряжу, – сказала она чуть виновато, опираясь спиной на стойку. – Ты умеешь вязать?

Вопрос был странный, но прозвучал как нечто глубоко личное, поэтому Март честно ответил:

– Нет. Но мне кажется, что люди, которые умеют вязать и вообще что-то делать руками, очень крутые.

Девчонка смешно наморщила нос.

– А ты не думаешь, что это, ну, бабулечное занятие? Ну, блин… для старушек?

Очередь временно истощилась; Март использовал затишье, чтобы выбросить старую тряпку и достать из запасов под мойкой свежую, чистую.

«Бариста, конечно, как и бармен, – бесплатный аналог психолога, – подумал он. – Но сегодня все понимают это слишком буквально. Ввести, что ли, отдельный пункт в меню? Получи совет в трудной ситуации по цене чашки кофе! А что, звучит».

– Не бывает специальных занятий для пожилых людей или для школьников, для суровых мужчин и нежных домохозяек. Моя мама обожает смотреть бокс, – сказал он спокойно. – А дед вышивал – рыбок, лисичек, котиков. Нравилось ему это, вот и всё… Ну и он вообще-то был портным по образованию. Если тебе хочется вязать – делай это.

– Не нравится, – дерзко вздёрнула подбородок она. – Я хочу много денег. Заработать миллион, уехать отсюда и никогда не возвращаться.

– Тогда не вяжи. Работай и уезжай.

Девчонка не ответила сразу. Сгорбилась, отпила из стакана, поморщилась.

– Тебе легко говорить, ты взрослый, – вздохнула она тихо. – У тебя всё есть.

Эти слова отозвались тянущей болью в груди. Вспомнилось хмурое утро, стычка у дверей, путаный долгий разговор – и Вита отчего-то, верней, её потерянный взгляд.

«Как она, интересно? Может, позвонить по телефону и спросить её… – подумал вдруг Март и сам себя оборвал. – А о чём спрашивать-то? Мы друг другу никто».

– Всё – это куча работы без выходных? – вырвалось у него прежде, чем он прикусил язык. И отчего-то захотелось оправдаться: – Нет, я, конечно, не жалуюсь. Но семейный бизнес – не так весело, как кажется со стороны. У меня нет ни отпуска, ни больничных, постоянно надо решать какие-то проблемы…

– Давай меняться не глядя? – буркнула она. – Тебе хоть в принципе работать можно, а я застряла в колледже. Ярмарка эта дурацкая ещё… – Девчонка резко оборвала себя. Поёрзала, шумно отхлебнула американо и скосила взгляд на объявление: – Красивый котик. Можно сфоткать и скинуть к нам в чат?

Март разрешил.

Настроение после этого… нет, не испортилось, но стало каким-то муторным, тревожным. Он принял ещё одну поставку – замороженная выпечка на завтра – и перемыл посуду. Сделал несколько напитков навынос, напоминая самому себе, что надо улыбаться и рисовать на стаканчиках.

А потом разозлился.

«Нет, так нельзя».

Когда отец с матерью – у него парадное осеннее пальто, у неё красивая синяя шляпка с вуалькой – спустились, чтобы совершить традиционный послеполуденный променад, Март решительно махнул им и, сжав визитку в кулаке, выскочил на улицу.

– Никого нет, что ли? – спросил отец с улыбкой. Глаза у него были тёмные, выразительные, блестящие, как агат. Март даже завидовал немного: ему-то достались скучные, серые, рыбьи, в деда. – Или разогнал?

– Разогнал мокрыми тряпками, – со смертельной серьёзностью подтвердил Март. И решился: сейчас или никогда. Родители наверняка поддержат его решение; поддержали же его, когда он отправился штурмовать столицу в первый раз. – Слушай, у нас была одна посетительница, и она… – Он поднял взгляд и осёкся. – Мам, что-то случилось? Ты грустная или мне кажется?

Мама и впрямь выглядела как-то странно. Избегала на него смотреть, больше молчала… Между бровями залегла глубокая складка, а уголки губ были опущены.

– Ничего, милый, – ответила она и пожевала губу. – Вернее… Послушай. Только не расстраивайся сильно, хорошо? Жизнь – она такая… штука сложная, там убыло – тут прибыло. Я новости смотрела… Помнишь общежитие в том твоём институте?

Март нахмурился. Признаться в том, что он это самое общежитие вспоминал не далее чем полчаса назад, было как-то неловко.

– Э-э, да. Дом на ножках? Ну, девятиэтажка, которая на таких смешных столбах стоит, да? Помню, а что?

Отец закряхтел, точно проглотив ругательство, и отвернулся, подкручивая ус. В груди всё похолодело.

«Что-то случилось?»

– Этот дом, ну, сгорел сегодня, – призналась мама тихо и так виновато, словно она лично его подожгла. – Десять пожарных расчётов тушили-тушили и не потушили.

Март стиснул визитку, рефлекторно сминая. Накатило ощущение нереальности. Только что он мысленно отремонтировал и обустроил себе комнату в общежитии, развесил по стенам картины и заселился. Даже на воображаемого соседа – школьника-недоросля – успел наворчать.

И тут такое.

– Ужас, – откликнулся он, нервно улыбаясь. Улыбка была не к месту, но после работы в кофейне выскакивала сама собой в любой ситуации. – Там хоть никто не пострадал?

Мать качнула головой:

– Нет. Туда в этом году и не заселили-то почти никого, кроме первокурсников, которых некуда больше было приткнуть. Но они на втором этаже жили, их быстро вывели… Там шёл ремонт, строители что-то не выключили – и замкнуло. А стены там сам знаешь какие! Но вот в чём дело-то… Мы с отцом твоим сразу не поняли, тот ли это дом. Вроде похож, а вроде и нет. Стали в интернете смотреть…

Она снова осеклась. Отец сжал её ладонь и буркнул в сторону:

– Да скажи уж прямо, чего рассусоливать. Закрыли твой факультет, сынок, ещё два года назад. Слили сначала с декоративно-прикладными искусствами, а теперь и с дизайном объединили. Экзамены там теперь совсем другие, какая-то математика нужна… Ты сильно расстроился, сына? Чего нос повесил? Мужик ты или кто?

Март чувствовал себя так, словно в него молния ударила – и испепелила на месте. И словно бы стоял сейчас не он, а изваяние из пепла; подуй на него – и рассыплется, развеется по ветру.

«Бред какой-то… Этого не может быть».

Гортань свело; язык точно к нёбу присох.

– Я… – начал было он, но мысли спутались, и договорить не вышло. Пришлось сначала глубоко вздохнуть и мысленно досчитать до трёх. – Надо же, как в жизни бывает. Расскажешь кому – и не поверят. А вы гулять? Там шторм обещают, скоро, говорят, накроет. Не холодно оделись?

– В самый раз, – довольно усмехнулся отец. – Жара-то надоела. А ты что сказать хотел? Что там с посетительницей?

– Да уже забыл, – уклончиво откликнулся Март. – Ерунда. Ничего важного. Хорошей вам прогулки.

Визитку он выкинул в урну у дверей.

Его душила глупая, иррациональная обида. Не на судьбу даже – на себя.

«Не успел».

Мечта, и без того дурацкая, в один миг стала невыполнимой.

Рутина была как прогулка по волнам в непогоду – то навевала сонливость, то укачивала до тошноты.

Солнце показывалось на считаные минуты и снова пряталось за тучами – зыбкий свет и вязкий сумрак, полоса за полосой. Сильно похолодало. Ветер стал крепчать. Кофейня почти опустела: ушла репетиторша, напоследок ещё раз многословно извинившись за разбитый френч-пресс; разбежались её ученицы, так ничего и не заказав… Март выполнял работу механически, словно заводная кукла.

Радио бубнило, что следует опасаться резких порывов и избегать ненадёжных конструкций.

«Моя жизнь – сплошная ненадёжная конструкция, – думал он. – Один внезапный порыв – и всё рушится».

После очередного заказа – чёрный кофе с кардамоном и ломтиком лимона, сделать погорячее, сахар отдельно – накатила такая оглушительная, опустошающая тоска, что дышать в зале стало нечем. Март сделал себе эспрессо в крошечной чашке, поставил на кассу табличку «технический перерыв» и выскользнул из «Маяка» через заднюю дверь, которая выходила на запущенный дворик под сенью разлапистого каштана.

Тут было совсем тихо. У калитки стояли мусорные баки; вдоль забора беспорядочно разрослись печальные осенние астры – мелкие лиловые соцветия с жёлтой сердцевиной, резные листья, резкий лекарственный запах. В щель между домами виднелось далёкое море, выстывшее, скорее серое, чем синее.

Низко висели свинцовые тучи, и лишь у горизонта сияла лазоревая полоса.

Ветер дул настырный, ледяной, пробирая до самого нутра.

«Вот бы меня унесло», – подумалось вдруг.

– А хорошая погодка. Бодрит.

Услышав низкий мужской голос прямо над ухом, Март вздрогнул.

У дверей, подперев могучими плечами косяк, стоял человек, которому никак не полагалось здесь находиться, с какой стороны ни посмотри, – старик, совершенно седой, горбоносый, ростом под два метра. Брови у него были кустистые, точь-в-точь как в фильмах, где мудрый отшельник наставляет бойца перед сражением, а взгляд – суровый, орлиный. В первую секунду Март даже стушевался, но потом вспомнил, где видел этого мужчину.

«Кофе с кардамоном, сахар отдельно».

– Тут служебная зона, – вслух произнёс он, стараясь, чтобы это прозвучало вежливо, а не раздражённо. – Вернитесь, пожалуйста, в зал. Я, э-эм, здесь закончу и тоже приду.

– Чего ты здесь закончишь? Страдать по-бабьи? – мрачно спросил старик. – Надо жить эту жизнь, а не рассусоливать.

– А что, женщины как-то иначе страдают, по-особенному? – не удержался Март. И тут же пожалел об этом, напомнив самому себе, что репутация для кофейни – это всё. – Простите, я…

– Да прав ты, прав, – отмахнулся от него мужчина и шумно отхлебнул из своей кружки. – К бабам я несправедлив, что уж… А у мамки твоей светлая голова, может, светлей, чем у Тишки… у отца, – добавил он, отворачиваясь.

И Март наконец вспомнил его по-настоящему.

«Это же дедов приятель».

Давным-давно, когда «Маяк» только открылся, он частенько заглядывал днём. Брал кофе с ломтиком лимона и подолгу торчал у стойки этакой каланчой. И был тогда ещё не седым как лунь, а жгучим брюнетом, мрачным и загорелым, как пират. Март, собственно, и считал его пиратом – и косился украдкой, пока возился с игрушками, сидя за столиком в дальнем углу.

Зал тогда был маленький. А кофе готовил сам дед – в турке на песке, а бублики с корицей пекла его вдовая сестра, старушка-хохотушка с волосами как одуванчиковый пух.

Название – «Маяк» – придумала она.

И она раскрасила стены в полосатый цвет.

А звали её Мартой.

…Баб Марта умерла тоскливой, долгой зимой пятнадцать лет тому назад. Простыла, заболела пневмонией; а люди пожилые тяжелее переносят инфекции – так сказал врач. Спустя два года и дед скончался. Из памяти стёрлось как и почему… а может, Марту не рассказывали просто – кто станет на ребёнка вешать больничные горести?

«Отец тогда хотел продать дом и закрыть „Маяк“, – вспомнил вдруг он. – А на вырученные деньги купить квартиру и переехать в новый панельный дом поближе к центру, где школа хорошая… А я упросил его этого не делать, потому что переводиться не хотел. Здесь ведь были друзья».

Всё это случилось, кажется, в прошлой жизни.

А в этой Март пригубил эспрессо, покатал горечь на языке и спросил:

– Вы с дедом дружили, да?

– Вспомнил, значит? – усмехнулся старик и отсалютовал ему чашкой. – Твоё здоровье, значит. Да уж, дружили… Одно училище окончили и в один город распределились – он портной, я скорняк, два сапога пара. Только я-то плыл, куда меня несло, а он точно знал, чего хотел. А вот ты чего хочешь, э?

Март вспомнил сгоревшее общежитие, не существующий больше факультет и прерывисто выдохнул.

– Какая разница. Свой шанс я уже упустил. И ничего не добился.

– Так уж совсем ничего? – усомнился старик. – Ты хороший, рачительный хозяин. Пока твой отец заправлял делами, «Маяк» едва-едва держался на плаву. А теперь даже зимой, бывает, у кассы очередь! Я вон, случается, загляну да и мимо пойду, потому что и сесть-то негде.

– Месяц на месяц не приходится.

– Поспорь ещё со старшими, – нахмурился старик. И продолжил: – Внутри красиво, богато, всё в порядке, посуда чистая, целая. Думаешь, я не вижу, что это всё на тебе одном держится? Кто стены штукатурил и потолки красил? Скажешь, не ты? Кто столы расписал и лаком покрыл? Отец твой, что ли?

Он так это сказал, что Марта вдруг бросило в жар; пришлось пригубить кофе и отвернуться, чтобы скрыть смущение.

– Папа болел, – буркнул он, точно оправдываясь. – А зал надо было ремонтировать. И мне всё равно нечего было делать. А в ковид «Маяк» и так и так пришлось закрыть, ну и я… Может, это всё вообще не моё. В смысле, мне нравится совсем другое.

Старик осушил чашку, прикусил белым зубом лимон и глянул искоса:

– Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь-то?

Тошнотворное разочарование в себе; обида на факультет, что он не дождался, закрылся; раздражение на Арину – где её носило года три назад, когда она была так нужна… Всё это сплелось в груди в один тугой, горький комок.

Налетел порыв ветра. Вспучил тучи, выбивая из них глухой грохочущий рокот, пока далёкий; разметал жёлтые каштановые листья, взбудоражил лиловые астры.

Стало зябко и одиноко.

Март сглотнул и ответил:

– Рисовать.

– Ну и рисуй, – просто сказал старик.

– Не могу.

– Почему не можешь-то?

– Потому что нельзя.

– Это похабщина какая-то? Эти, как их… каракули на стенах?

От неожиданности Март рассмеялся.

– Граффити? Нет! Я, ну… – Он глубоко вдохнул, и тут солнце проглянуло в рваную прореху, и там, на далёком морском берегу, внизу, за лабиринтом улиц и крыш, вспыхнуло вдруг алое, яркое. И его осенило. – Я хочу на Старую набережную. Там, где болотный кипарис, знаете? Он, наверное, уже стал красным… Вот бы его нарисовать.

Это прозвучало так наивно, стыдно, глупо. Но старик не стал смеяться. Он указал узловатым пальцем на свинцовые тучи над морем и сказал:

– Тогда иди сейчас. Слыхал, что по радио передают? Ночью придёт шторм. Как его… Агата придёт. Разденет твой кипарис догола. В следующем году он, конечно, тоже алым оденется… Но кто знает, что тогда будет? Зиму пережить – не реку перейти. Мы другие станем. Мир другой.

Март застыл.

«Поступление я тоже откладывал, пока факультет не закрыли».

– А… а как же кофейня?

Старик хмыкнул:

– Ну не ходи тогда. Тебе решать. Ты тут хозяин.

Крошечная чашка опустела; последняя капля эспрессо показалась отчего-то сладкой.

В зал Март вернулся как в забытьи. Быстро раскидал очередь, перемыл посуду и протёр столы; проверил список поставок на завтра, сделал себе пометку, что салата с тунцом можно заказать поменьше, а «цезаря» – побольше, его ведь сегодня часто спрашивали. Поменял чековую ленту в кассе; прикинул, не взять ли в самом деле человека на подработку, если и дальше нагрузка в обеденные часы будет такая же…

«А ведь я даже не думаю, спросить ли мнение отца на этот счёт, – осознал вдруг Март. – Потому что я принимаю решение… а он соглашается?»

И сказал вслух – тихо, но ясно:

– Я здесь хозяин.

Что-то словно бы щёлкнуло в голове.

Это он, Март, захотел сохранить «Маяк» после смерти дедушки. И отремонтировал потом своими руками; и составил меню; и придумывал хитрости, чтобы завлечь сюда гостей – не только туристов, падких на всё яркое и красивое, но и соседей тоже. Чтобы сюда возвращались с радостью, чтобы звали с собой друзей… Чтобы это место и впрямь стало маяком среди неурядиц и бурь.

– Я даже пустил слух про рисунки-пророчества на стаканчиках, – пробормотал Март, опираясь на стойку. Голова немного кружилась, словно мир раздробился на тысячу сияющих фрагментов, а теперь складывался заново, иначе, правильно, как в калейдоскопе. – И мне это нравится. Нравится.

Он чуть опустил руку – и вслепую коснулся дурацкого плаката с котёнком. В ушах зазвенел призрачный голос Виты: «У тебя всё есть».

Тогда, утром, слова прозвучали как издёвка; сейчас они казались откровением.

«Я всё это время делал то, что хотел. И сейчас могу делать».

Звякнул колокольчик над дверью.

– Переверните табличку, пожалуйста, – весело попросил Март, не поднимая головы. – Мы сейчас закрываемся до вечера. Технический перерыв.

Женщина в пышных серо-синих юбках – та самая, с картами, любительница ледяного кофе – выразительно выгнула брови.

– Выгоняете меня, значит? Ну-ну… Ладно, я не обижаюсь, – хмыкнула она и, приблизившись к стойке, ткнула пальцем в меню. – Мятный фраппе! Чтоб совсем подморозило. А что за технический перерыв? Уборка?

– Ну, это же «Маяк», – серьёзно ответил Март. – Ему нужно топливо, чтобы светить. Пойду за топливом.

…А через пять минут выскочил с чёрного хода, зажимая под мышкой скетчбук и футляр с маркерами.

«Надеюсь, успею».

«Агата», зарядившись ледяными северными ветрами, бушевала у горизонта – стена иссиня-чёрных туч. А выше была ясная полоса чистого неба, лилово-голубая, нежная. Садилось солнце – оранжевый жгучий шар, и на воде дрожала огненная дорожка.

Март ускорил шаг, а потом и вовсе побежал – мимо рынка, мимо Каштанового бульвара, вниз, к Старой набережной. Вдоль парка у закрытой гостиницы «Союз», мимо водонапорной башни…

Море появилось внезапно – развернулось полотном без конца и края, всё в белых бурунах и тревожных отсветах.

В лицо пахнуло холодом и солью.

– Как я давно здесь не был, – пробормотал Март. – С ума сойти…

Дыхание сбилось, в боку закололо, и пришлось перейти на шаг. К концу набережной он добрался, когда солнце одним краем коснулось полосы туч у горизонта. На песке, словно нечёсаная кудель, лежали водоросли, выброшенные волнами. Нос щекотало запахом йода.

Болотный кипарис в величественном алом уборе высился у самого края кладбищенской ограды – такой огромный, такой ослепительно-яркий, что захватывало дух. Часть иголок уже осыпалась, и лужи между вспученными корнями были точно подёрнуты алой пеной. И на песке, в полосе прибоя, тоже горели алые полосы – ветер относил опавшую хвою даже туда.

Март смотрел на него, словно пытался впитать взглядом, и чувствовал, как дышать становилось легче. Художественный институт с его бюстом Цезаря, обшарпанное общежитие в доме на столбах, загазованный воздух, пробки и толкотня в метро… неслучившиеся выставки в галерее у Арины, вымечтанное богатство и слава – всё это сделалось вдруг невероятно далёким.

Неважным.

А важным было то, как зябнут пальцы на ветру; как пахнет морем; как отчаянно, навзрыд пламенеет кипарис, которому суждено облететь уже ближайшей ночью.

Март присел на парапет набережной, привалившись спиной к фонарному столбу, раскрыл скетчбук и начал рисовать. Маркеры выпадали из футляра; где-то над морем с воплями носились чайки, как в последний раз, а узкая полоса чистого неба наливалась цветом, становилась пурпурной, багряной, золотой.

Прорастал на бумаге кипарис: стройная пирамидальная крона – тонкие алые штрихи, мощный ствол и вспученные корни – оттенки коричневого, серая кладбищенская ограда, хмурое небо, лёгкий птичий силуэт… Кажется, в кармане время от времени жужжал телефон; солнце успело наполовину опуститься за горизонт, и свет угас.

Погружённый в себя, Март почти этого не замечал.

Пальцы озябли, но в груди было тепло, и сердце колотилось размеренно и сильно, в такт накатывающим на берег волнам.

Вдруг раздался вибрирующий, пронзительный женский крик – не отчаянный, а словно бы гневный, как если бы кто-то пытался выплеснуть всю накопившуюся бессильную ярость вовне.

– А-а-а! Ненавижу! Чтоб вы все… А-а-а-а!

«Не моё дело, – подумал Март, замирая. Кипарис пылал на листе бумаге – незавершённый, но прекрасный. – Это не моё дело».

А потом обернулся.

История вторая

Потерянное письмо

ДЕНЬ НАЧАЛСЯ ЧУДЕСНО.

Иву разбудил запах панкейков. Сквозь сон померещилось даже шипение теста на сковороде, но потом ясно стало, что это просто машина на улице проехала, и шины сделали ш-ш-ш по опавшей листве на обочине. Внизу, на первом этаже, щебетали канарейки. Бурчал брат – не хотел идти в школу и просил маму написать в чат классной руководительнице.

– Скажи, что я простудился! А то буду есть лёд из морозилки! И по-настоящему заболею! – грозился он.

«Вот глупый, – думала Ива, жмурясь и перекатываясь по кровати так, чтобы завернуться в одеяло и стать как шаурма. Спать в своей постели ей нравилось; это было гораздо, гораздо лучше, чем в палате или, например, на кушетке в гостиной. – В школе друзья, там здорово! Весело!»

Часы показывали почти девять; пора было вставать.

Она сладко-сладко потянулась, потом вскочила и протанцевала по комнате. Распахнула окно, высовываясь по пояс; помахала рукой брату, который уныло тащился по аллее; с наслаждением вдохнула терпкий осенний воздух…

…и поняла, что нога-то у неё не болит.

– Вот это да! – вслух поразилась Ива. И тихонечко взвизгнула, подпрыгнув на месте: – Уи-и-и!

Ужасно хотелось сбежать по лестнице вприпрыжку, как раньше, сигая через ступеньку, но тело помнило боль и костенело, стоило сделать шаг.

«Ничего, – думала Ива, спускаясь потихонечку, осторожненько. – Ничего-ничего, зато уже не болит! Всё хорошо!»

Нюх не подвёл: мама и впрямь пекла панкейки. Полезные, из творога, чтоб и кальций был, и белок, как врач говорил. На столе стояла банка сгущёнки и белели пятна: брат, видно, завтракал второпях и не прибрал за собой. В клетке на окне Григорий, такой важный, словно он был не хомяком, а по крайней мере депутатом, бойко крутил колесо.

«Все трудятся, – подумала Ива, преисполняясь решимости. – И мне пора!»

Но прежде даже, чем она потянулась за посудой, мама поставила перед ней и тарелку, и приборы – и стул отодвинула, как в ресторане, а вид у неё стал виноватый.

– Садись, Тонечка, покушай, оладушки вот твои любимые… – забормотала она, явно не зная, куда деть руки. Вытерла ладони, и без того чистые, о фартук; схватилась за сковороду. – Как ты себя…

Иве стало ужасно стыдно вдруг, почти невыносимо.

«Как будто я совсем больная…»

– Это не оладьи, это панкейки пэ-пэ! – быстро перебила она маму. – Правильное питание, вот! Давай сюда, я сама! Спасибо большое, очень вкусно! И я не Тоня, я Ива! Будет двадцать лет, и я паспорт поменяю! Я узнавала, что так можно!

Лицо у мамы стало сложным, но спорить она не стала и вздохнула:

– Как захочешь, солнышко. Сметанку достать? Нет? Чаю налить, может?

Ива замотала головой.

Завтракали они в молчании, обе слишком виноватые, каждая – из-за своих мыслей. Минуты гнетуще растягивались; стрелка больших настенных часов двигалась натужно, нехотя.

Заливались канарейки, радуясь редкому осеннему солнцу.

– У тебя тут день рождения скоро, – сказала вдруг мама. – Мы с папой на заднем дворе прибрались… Может, позовёшь подружек, сделаете шашлыки? То есть это, как его… барбекю?

Панкейк чуть не застрял в горле; пришлось запить его молоком.

– Они заняты, – соврала Ива, болтая ногой под столом. – У них зачёты, сессия. Мы, может, в городе встретимся, посидим. Знаешь «Маяк»?

– Знаю, – улыбнулась мама. – Туда ещё твой папа меня на свидание водил. У нас тут тогда ничего больше не было, только столовые или рестораны, всё от государства, при санаториях. И вдруг – открылось. Кооперативы-то разрешили! Хозяин, говорят, был портной, костюмы шил. Когда трудные времена настали, а ателье закрылось, он на дом заказы брал… А на вырученные деньги открыл этот «Маяк», как мечтал. Сходите, посидите. Место там хорошее. Скажи только, сколько денег дать…

– Не надо денег! – Ива вскочила так быстро, что едва не поперхнулась. – Я работаю, у меня всё есть! Ух, опаздываю! Спасибо, мам! Вкусно! Ты лучшая! Папе привет передай! Птичек покорми! Геннадия не выпускай! Аквариум не трогай, я вчера почистила! Ну, пока, я побежала!

И правда сбежала.

А что? Сказано – сделано.

На почту идти, правда, было рано. Тётя Саша, начальница, говорила раньше десяти не появляться, потому что делать там нечего, особенно в будни. В выходные – другой вопрос, там, бывало, такая очередь выстраивалась… Ух! Ива сначала очень боялась, потом привыкла.

Она вообще легко ко всему привыкала.

Вообще-то по-хорошему заходить в «Маяк» можно было раз в неделю, самое большое – два. Всё-таки кофе там стоил немало, и если каждый день себя баловать, то от небольшой почтовой зарплаты ничегошеньки не останется. Но этим утром как-то особенно сладко зевалось, да и глаза слипались… Может, потому, что Ива поспешила убежать из дома и не успела заварить себе крепкий чёрный чай. Или потому, что на город надвигался какой-то особенный страшный шторм: с начала недели про него во всех чатах писали и даже говорили в новостях.

Но непогоду обещали завтра, а в сон клонило уже сейчас.

Ива сама не поняла, как вышла к кофейне. Помялась на пороге, прикидывая, сколько денег осталось на карте… И тут женщина за спиной буркнула:

– Вы заходить будете или нет?

Стало ужасно стыдно, и Ива прошмыгнула в зал. А там уже махнула рукой – тратить так тратить! – и заказала самый-самый большой латте на кокосовом. Мама про такие порции говорила: так попила, что уже и есть не надо. Бариста, высокий кудрявый парень с печальными глазами, был очень-очень добрым, как всегда: не стал шутить над тем, что такая маленькая девчонка берёт такой огромный кофе. Наверное, поэтому Ива расчувствовалась ужасно и попросила его нарисовать для неё на удачу книжки на стаканчике.

Ева – в то время, когда они ещё дружили и повсюду ходили вдвоём, – уверяла, что рука у красивого бариста счастливая и всё, что он рисует, сбывается так или иначе.

А это сейчас очень-очень надо было.

– …Намечается что-то интересное? Набег на книжный? Охота на редкое издание? – спросил бариста, пока шуршал маркером по бумажному стаканчику.

И тут бы поступить по-умному и соврать, но Ива с сонных глаз вывалила всё-превсё: про учёбу, про низкие баллы на экзамене… Напросилась даже на комплимент: мол, правда ли, что самые красивые цветы расцветают позже всех? Правда ли, у неё всё получится? Наверное, выглядела она очень жалко, потому что бариста не просто посулил ей высокие баллы на экзамене – целых девяносто два, так на стаканчике и написал! – но и вручил ей бесплатное печенье в хрустящем целлофане.

А потом глянул своими невозможными глазами с дивной поволокой и сказал:

– Вот, угостите друзей.

Во рту тут же пересохло.

«А вдруг он знает?» – промелькнула абсурдная мысль.

– Да… поделюсь с друзьями… – с трудом выдавила из себя Ива. И тут от паники у неё включился, как папа говорил, вральный аппарат. – То есть с подругой! Она любит печенье! Спасибо! – Слова выскакивали одно за другим, бессмысленные и пустые. – Очень здорово! Ой, мне звонят!

И в довершение всего Ива прижала к уху телефон.

Выключенный.

«Ну я и дурочка».

Обмирая от ужаса – а вдруг милый бариста заметит обман и будет её презирать? – она двинулась к выходу, не переставая молоть всякую чушь. Очухалась уже внизу холма, у поворота. Плюхнулась, где стояла, прямо на бордюр, согнула ноги и присосалась к стакану с латте.

Кофе был вкусный.

Руки тряслись.

До начала рабочей смены оставалось всего-то пять минут.

Почта открывалась в десять, но тётя Саша приходила на работу к восьми. В сложные дни, перед праздниками или в летние месяцы, она разбирала корреспонденцию или дооформляла то, что приняла накануне: программа вечерами часто висела, а вот с утра – другое дело! Сейчас-то люди больше делали покупки через маркетплейсы, повсюду открывались пункты выдачи, но раньше через почту шёл такой вал заказов, что вся подсобная комната была забита прямо под потолок.

Тогда, правда, и сотрудников числилось больше.

Сейчас же, когда работы стало мало, тётя Саша до открытия отделения ухаживала за клумбами, подстригала кусты или потихоньку, своими силами, делала ремонт. Побелить потолок, замазать трещины в штукатурке… Пять лет назад, когда она сама пыталась починить протекающую крышу, то оступилась и упала – прямо в розарий под окнами. Отделалась, по счастью, царапинами и ушибами, но потом выяснилось, что кто-то из туристов заснял этот момент и выложил в сеть. Ролик завирусился. Через неделю в город торжественно прибыл сам губернатор, и крышу перестелили за счёт бюджетных средств. А ещё повесили новую дверь, ярко-зелёную, и вручили тёте Саше грамоту.