Вы читаете книгу «Конгруэнт» онлайн

© Вероника Десмонд, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Посвящается каждому, кто скрывает свою жестокость, неуемную жажду и темные желания, потому что правда слишком уродлива, чтобы произнести ее вслух.

Не прячьтесь.

Вы очаровательны.

Предупреждение о триггерах

Дорогой читатель, это мрачный дарк роман, который включает в себя убийства, насилие, принуждение и откровенные сексуальные сцены. Я пишу про неоднозначных, морально серых героев. Пожалуйста, внимательно прочтите список триггеров, прежде чем приступить к истории. Ваше психическое здоровье имеет значение.

Триггеры:

Психопатия (у главного мужского персонажа);

Социопатия (у главного женского персонажа);

Взаимное преследование;

Дабкон (сомнительное согласие);

Игры разума;

Гибристофилия (девиация, связанная с половым влечением к человеку, о котором заведомо известна информация о совершении тяжких преступлений);

Фрагмент ворарефилии (вид фетишизма, при котором человек получает удовольствие от фантазий быть съеденным или съесть другого человека (чаще всего целиком);

Каннибализм;

Сцены насилия, жестокие убийства, нераскрытые преступления;

Неподтвержденная шизофрения;

Клептомания;

Подробные сексуальные сцены, которые включают в себя: игру со страхом, игру с дыханием, игру с ножом, игру с кровью, сомнофилию, секс с использованием посторонних предметов.

Если вы все еще хотите почитать о вежливом психопате, смертельно одержимом вами, то добро пожаловать на темную сторону и приятного чтения.

Плейлист

The Neighbourhood – A Little Death

alt-J – Fitzpleasure

John McCrea – I Wanna Be Your Dog

Lana Del Rey – Ultraviolence

Arctic Monkeys – Do I Wanna Know?

Unloved – Her

Lana Del Rey – Doin' Time

The Neighbourhood – Afraid

Sean Biopcik – Moment

The Acid – Basic Instinct

Steelfeather – With the Devil I'm Going Down

Nessa Barrett feat. Jaden Hossler – la di die

Marino – Devil in Disguise

Massive Attack – Angel

Artemas – how could u love somebody like me?

I Monster – Who Is She?

Пролог

Шекспир писал:

«Отнюдь; нас не страшат предвестия; и в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом, если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все. Раз то, с чем мы расстаемся, принадлежит не нам, так не все ли равно – расстаться рано?»[1]

Эта строка восходит к Евангелию от Матфея:

«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего»[2].

Таким образом, Шекспир вводит идею предопределения и божественного вмешательства даже в самые незначительные события.

Включая смерть.

Так когда же настанет моя?

Учитывая, что Бог оставил меня пятнадцать лет назад, было ли в случившемся какое-то дерьмовое пророчество?

Рано утром я выезжаю из Кембриджа в Лондон.

Старый фордовский пикап громыхает на трассе, спеша сквозь предрассветный трафик.

В салоне пахнет бензином, сыростью и кожей, а по радио играет «Angel» группы Massive Attack, заглушая дождь, который барабанит в окна.

Несмотря на осенний холод, лоб покрывается испариной. Я закуриваю сигарету, стуча пальцами по рулю.

…Где твое искупление, милая?

Гнев жжет стенки желудка, пока телефон разрывается от звонков и сообщений. Последнее приходит от Вивьен:

«ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ? ПЕРЕЗВОНИ МНЕ!»

…Разве твое сердце бьется?

Я чувствую, как начинаю неконтролируемо дрожать, и вслушиваюсь в голос ведущего, прервавшегося на прогноз, дорожные сводки и новости.

– …В Лондоне сегодня ожидается прохладная и пасмурная погода, температура воздуха составит около 50°F[3]. Возможны легкие дожди, сопровождаемые порывистым ветром со скоростью до 15 миль в час… Пропал без вести министр…

Я тут же заглушаю звук.

Каждый мускул в теле напрягается, пикап самопроизвольно замедляет ход.

Сзади сигналят машины – и я вынуждена свернуть на обочину, чтобы не попасть в аварию. Открыв дверь, я вылетаю на улицу, а затем сгибаюсь пополам от резкого приступа рвоты.

Сигарета выпадает из пальцев и тлеет на асфальте, пока дождь не гасит ее.

Я промокаю насквозь за считаные секунды. Под напором дождя мне трудно дышать. В горле застревает крик, который так и не вырывается наружу.

Черт, что я делаю? Мне нужно пройти через это.

Ради Лукаса.

Ради Мириам.

Я выпрямляюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ливень хлещет по лицу, стараясь смыть грязь, которую я копила в себе годами. Но это невозможно.

Грехи и демоны окружили меня плотной липкой оболочкой. Они не смываются, не уходят. Они истошно кричат, забирая с собой чужой голос.

Я сажусь обратно в машину, захлопываю дверь.

В салоне воцаряется тишина, прежде чем снова включается радио:

– …Последний раз его видели в субботу вечером в центре Лондона. Полиция начала расследование и ведет поиски. Правительство призывает граждан сообщать любую информацию, которая может помочь в розыске.

Ногти впиваются в ладони, тонкая ткань черного платья противно прилипает к коже.

Я включаю фары, мигающий поворотник отмеряет секунды: тик-так, тик-так, тик-так, как прогнившее сердце, сбившееся с ритма.

Не знаю, но почему-то мне казалось, мне хотелось думать, что это просто сон.

Кошмар, после которого вы просыпаетесь в холодном поту и больше не можете заснуть.

Я смотрю на дрожащие руки, покрытые густой алой кровью, – она капает на колени и пачкает ботинки.

Я смеюсь и бесконечно повторяю себе: это нереально.

Этого не существует.

Через полтора часа, пролетевших как одно мгновение, я приезжаю на кладбище «Кенсал Грин», расположенное в районе Хаммерсмит и Фулхэм.

Официальное название: Кладбище всех душ. Оно было создано 1883 и вдохновлено парижским кладбищем Пер-Лашез.

Я лениво ищу место сбора, разглядывая готические памятники и чувствуя, как знакомый запах наполняет легкие. Острая скорбь пронзает грудь со всей силой.

Я не была здесь с тех пор, как умерли мои родители.

Здесь похоронены многие выдающиеся люди, включая художников, ученых, политиков, бизнесменов и членов королевской семьи.

Мы утратили свое наследие, но сохранили помпезное место для смерти.

Полностью в духе Ашборнов.

Первой умерла мама, и единственные слова, которые сказал отец, оплакивая ее возле могилы, навсегда запечатлелись в моей памяти:

«Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись»[4].

Шекспир окружал меня всю мою жизнь, и возможно, поэтому прошлое превратилось в трагедию.

Когда я вхожу в церковь, всхлипы и шепот разносятся по всему пространству. Я не смотрю по сторонам, никому не отвечаю, только сажусь на свое место, пытаясь отключить мозг на ближайшее время.

Священник читает проповедь, рассказывает о покойном, зачитывает некролог, но я продолжаю думать о прошлогодней лекции, о проблеме Эдуарда в эссе, о незаполненном расписании. Похороны обошлись мне в четыре тысячи фунтов, придется взять кредит.

Когда плач Элены становится громче и все заканчивается, я встаю и ухожу. Пробираясь через толпу, она ловит мой взгляд, однако я хочу добраться до пикапа раньше, чем меня настигнет ее голос.

Элена превратит смерть Лукаса в цирк, Лукас больше не будет иметь ничего общего с театром. Только не он.

С нас достаточно.

Больше никакого театра. Никакого Шекспира. Ни его смеха, ни улыбки.

Все, что я когда-то любила, умерло.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю дверь машины. И тут до меня доносится вопрос:

– Ты наконец-то сдалась?

Я замираю, не оборачиваясь.

– Когда-то это должно было закончиться.

– Я рад.

Глаза жжет от непролитых слез. Я сажусь в машину, но Эрик ловит дверь раньше, чем я захлопываю ее.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его потемневшие глаза прожигают во мне дыру.

– Хватит, – умоляю я.

– Надеюсь, теперь ты станешь свободна.

Истерический вздох вырывается из моей груди непроизвольно.

– Что, черт побери? Свободна? Я никогда не буду свободна, и ты это знаешь.

– Нет, я не знаю, Изабелла. Скажи мне, почему ты позволила закрыть дело?

– Они не поверили мне тогда, не поверят и сейчас.

Его губы искажаются в едва заметной ухмылке.

Чон всегда был таким. Равнодушным, ледяным, привыкшим раздавать приказы. Было бы странно, если бы они не были друзьями.

– Ты единственная, кто имел для него значение. И ты предала его.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не разрыдаться.

Я убивала боль заново каждый день, кричала ей в лицо, что победила. А теперь она снова душит меня – в воспоминаниях, в его непроходящем голосе и призрачных, все еще горящих на коже прикосновениях.

– Ты ничего не знаешь о преданности.

– Пусть так. Где он?

– Откуда я знаю?

– Ты до сих пор умная, упрямая лгунья. Я не думаю, что ты оставила все позади. Я думаю, что теперь ты не уверена. Я могу тебе помочь, но взамен ты должна перестать врать.

Мне хочется ударить себя за злость, не поддающуюся контролю.

Кровь льется с моих рук сплошным потоком, и впервые я не слышу его голос.

– Разве ты еще не понял? – Я смеюсь. Громко и пронзительно.

Эрик смотрит на меня как на безумную, но мне все равно.

Я хватаю его за галстук и тяну на себя, чтобы он осознал каждое мое слово:

– Я чудовище в этой истории.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, а затем Эрик мягко отпускает мои пальцы и отходит назад, позволяя полиции соблюсти процедуру.

Вот и все.

– Изабелла Ашборн?

Мои губы почти не двигаются, когда я отвечаю:

– Да.

– Вы арестованы по подозрению в убийстве. Вы имеете право хранить молчание. Однако это может повредить вашей защите, если при допросе вы не упомянете то, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…

Сложно сказать, с чего все началось. Что послужило катализатором разрушения.

Но я возненавидела его с первой секунды.

Темные густые волосы. Кожа – бледная до болезненности, оттенка мраморной статуи, будто он существовал вне времени, вне жизни.

Но больше всего меня поражали его глаза – холодные, тяжелые, лишенные всякой теплоты, всякого намека на человечность.

Он отравлял. Он убивал.

И он влюблял в себя с такой легкостью, что никто не мог вынести этот яд.

Никто, кроме меня.

Меня зовут Изабелла Ашборн.

И я убийца.

Акт I

Полиция Великобритании усиливает давление на власти с требованием расширить полномочия по раскрытию информации в делах с высоким общественным резонансом. Это связано с ростом дезинформации, которая подрывает доверие к правоохранительным органам и осложняет расследования.

В Уэст-Мидлендсе был задержан Стивен Летсби, получивший прозвище «Потрошитель». Его обвиняют в серии жестоких убийств – двадцати женщин и тридцати шести мужчин. Расследование раскрывает тревожные детали, свидетельствующие о системных сбоях в работе служб безопасности.

В Лондоне продолжает нарастать кризис доверия в деловом секторе после убийства генерального директора компании Collapse. Фигура, тесно связанная с рухнувшим инвестиционным фондом «Виктория», который признан схемой Понци с общими убытками порядка 60 миллиардов фунтов. В числе погибших – несколько ключевых акционеров, часть из которых признана жертвами самоубийств. Несколько сотрудников фонда уже приговорены к длительным срокам заключения.

За последний год уровень преступности в стране вырос более чем на 40 %. Ужесточение законодательства привело к росту социальной напряженности и бедности.

Эксперты предупреждают о приближении экономического и общественного кризиса, сравнимого с событиями 2008 года.

Сцена 1. Персеверация

«Loving me is suicide

…Любить меня – самоубийство:

I'm a dreamer, I'm on fire

Я мечтательница, я сгораю.

La da di run for your life

Ла-да-ди, беги, чтобы спасти свою жизнь»

Nessa Barrett feat. Jaden Hossler – la di die

Местоположение неизвестно.

Феникс

Густой липкий запах просачивается в сжавшиеся легкие.

Свечи здесь давно погасли, но как бы я ни пыталась задержать дыхание, из кадильницы все еще доносится аромат ладана и мирры.

Он проникает под кожу, отравляет ядом, вгрызается во внутренности, заставляя упасть на колени и молиться у алтаря.

Приглушенный свет проникает сквозь витражные стекла, окрашивая стены в цвета яркой птицы с желтым животом и синими пушистыми перьями. Синица?

Ты видишь ее? Ты видишь?..

Ходят слухи, что в этой часовне обитают потерянные души, оставившие отметины еще в прошлой жизни.

Когда-то я оставила здесь свою.

Давай поймаем ее, Иса! Иса, быстрей!..

Я медленно фокусирую сонный взгляд, изо всех сил сжимая зубы и впиваясь ногтями в кожу – до тех пор, пока видение не начинает дрожать.

Я грешница.

И никакие молитвы не искупят мои грехи.

Желудок горит от вчерашнего алкоголя, словно кто-то решил устроить пожар прямо в моих внутренностях. Слабые лучи солнца пробиваются через высокие деревья и пляшут на лице, как маленькие сумасшедшие тени.

Сегодня мне удалось проснуться в лесу.

– Блядь, – шиплю я, пытаясь прогнать остатки сна. Губы кривятся в улыбке.

Тяжело дыша, я поднимаюсь на ноги и закрываю глаза, пытаясь справиться с приступом истеричного смеха и болью в онемевшем теле.

Дело в том, что вчера я вступила на территорию, которую успешно избегала последние несколько лет.

Кингстон. Альма-матер наследников старой крови, будущих министров, банковских династий и титулованных социопатов с манией величия.

Это последнее место, где я хотела бы оказаться по собственной воле, но пришло время платить Мириам по долгам. Диплом Кингстона – единственное условие, при котором моя сумасшедшая тетка согласна отдать мне семейный дом.

Пометка: не трахаться с любовниками своего единственного опекуна.

Очередной раздраженный вздох вырывается из легких, образуя в воздухе мягкие клубки пара. Сначала нужно найти машину. Я отталкиваюсь от дерева и иду в случайном направлении, надеясь, что мои прекрасные ботинки на платформе приведут меня к трассе.

Лунатизм – не такое редкое заболевание. Подобным расстройством сна страдает около пятнадцати процентов земного шара, но мой случай на редкость дерьмовый.

Не думаю, что предки гордились бы мной.

Да ладно, кто вообще гордится мной? Я безумная, беспринципная, эгоистичная сука. И это еще мягко сказано.

Когда-то моя семья владела старинным поместьем в графстве Сассекс, а теперь мы бедные крысы, потерявшие все влияние и едва ли не готовые драться за еду. В двадцатом веке Ашборны были известны как благотворители и покровители искусств, но также славились молчаливыми трагедиями и смертями в молодом возрасте.

Несколько поколений страдали от наследственного безумия – то ли шизофрения, то ли мистическое проклятие.

Может быть, я действительно проклята.

Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

«Здесь в людских улыбках – кинжалы. Здесь ближайший всех по крови – кровавей всех…»[5] – строки из «Макбет» звенят в ушах, как непрожитое проклятье, а в голове проносятся воспоминания прошлого вечера.

Я заглушила тревогу парой бесплатных кружек пива в душном баре неподалеку от вокзала Эдинбург-Уэверли, а затем направилась в район Морнингсайд. Старое здание, построенное как баптистская церковь в викторианский период, превратилось в театральное место, где группа четверокурсников играла спектакль Шекспира.

Мои мысли обрываются, когда ледяной порыв ветра проникает прямо в кости. Мрачная атмосфера, подобно фильму ужасов, гудит на поверхности. Я оглядываюсь, чувствуя резкое жжение в глазах, и в замешательстве провожу рукой по лицу.

Жирные белые остатки грима окрашивают пальцы. В моих темных прямых волосах застряли лепестки цветов, а на потрескавшихся губах еще осталась помада.

Я тяжело сглатываю, пытаясь смягчить сухое горло.

Это не Макбет. Я играла Офелию.

Резкая порция адреналина пробегает по позвоночнику и оседает в желудке, как раскаленные угли.

Твою мать, я хотя бы в Шотландии?

Что? Вам следовало догадаться, что я не самая праведная протестантка.

Я лезу в карман джинсов, чтобы достать телефон, но пальцы нащупывают только ингалятор. Боже. Следующие полчаса я тону в своих страданиях, блуждая по незнакомому лесу в попытке добраться до людей.

Эмоциональная перегрузка – частый триггер. Это уже не первый раз. Обычно я закрываю все окна, балконы и двери, принимаю седативное и надеваю на себя наручники, предварительно установив датчики движения.

Сердце громко бьется в груди – на меня медленно накатывает дерьмовая реальность. Я плотнее закутываюсь в куртку и брожу до тех пор, пока не выхожу к старому кладбищу.

Густой туман застилает мои высокие сапоги, обволакивает могильные плиты и кованые ограды. Надгробия покрыты мхом и старыми трещинами, охраняемые почти живыми ангелами, которые подняли свои крылья к тяжелому пасмурному небу.

Несколько дождевых капель попадают за шиворот, заставляя меня поежиться, а через жалкое мгновение обрушивается дождь. Вокруг нет ни души, если не считать спящих под землей мертвецов.

Отлично. Просто, черт побери, замечательно.

Зловещая тишина царапает кожу, учащенное сердцебиение разрывает грудную клетку, и все, о чем я могу думать, – это новостные газеты с заголовком:

ИЗАБЕЛЛА АШБОРН. ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ.

Девушка. Темные волосы, карие глаза, загорелая кожа. Черная куртка, вызывающее платье. Что они обычно пишут?

Ради бога, Иса. Хоть раз позаботься о сохранении своей задницы.

Мои пальцы раздраженно стучат по бедру, когда я шагаю вдоль захоронений, рассматривая заросшие сорняками подписи: Мойра Маккензи, 1912–1945; Эван Мактавиш, 1908–1945; Мэрион Фрейзер, 1920–1956; Каллам Маклейн, 1895–1940; Сибилла Макквин, 1903–1945…

А затем я вижу человека.

Я открываю рот, чтобы попросить о помощи, а затем захлопываю его, удивленно отшатываясь и заторможено оценивая происходящее.

Что-то недоброе проникает в сознание.

Это похоже на легкое, едва ощутимое предчувствие, после которого на вас несется фура – и перед самым столкновением глаза ослепляет светом фар.

Высокая фигура мужчины методично опускает лопату во влажную землю, пока возле его ног крутится пара сильных собак. Они начинают лаять, и я вздрагиваю, но их хозяин не оборачивается.

Он элегантен. Даже изящен.

Черные волосы лезут на идеальный лоб, которого иногда касаются длинные пальцы, облаченные в перчатки. Темный джемпер по горло, идеально посаженные брюки, поверх – расстегнутое пальто.

Он выглядит нереальным. Иллюзорным.

Высокий, как Бог, со своими шестью с половиной футами роста, и зловещий до такой степени, что напоминает ангела смерти Азраила.

Верующим он внушает спокойствие, а грешникам – ужас. Такой сильный, что от страха у них будут разрываться внутренние органы.

Клянусь исторгающими души неверующих жестоко.[6]

Шок парализует меня.

Я пячусь и падаю на траву, закрывая рот ладонью.

Сначала это кажется игрой света или причудой пьяного воображения: среди густого тумана, рядом со свежей ямой лежит чучело.

Вытянутая морда с темными пустыми глазницами, покрытая грубой окровавленной шерстью.

Оленья голова.

Но тело не выглядит животным.

Кожа неестественно синего цвета, словно кто-то облил ее краской и оставил сохнуть на морозе. Из желудка тянутся твердые, длинные, извилистые трубки, как кишки, и вся поверхность покрыта глубокими шрамами.

Психи часто превращают вещи в реалистичных людей. Я видела это в морге, когда пряталась от Мириам, украв пропуск у ее парня. Куклы, обтянутые настоящей кожей, приклеенные волосы, восковые фигуры.

Внезапно жидкость, густая и вонючая, начинает течь между ног манекена. Она похожа на испражнения со сгустками крови и чего-то белого.

Перед глазами появляются черные пятна, и я зажимаю нос, чтобы меня не вырвало. Дождь противно щекочет кожу, смешиваясь с холодной испариной, я облизываю губы.

Мысль, постоянно крутящаяся в моей голове, не дает покоя.

Это не чучело. Это человек.

Это, блядь, человек.

Когда дерьмо случается с кем-то другим, вы легко принимаете правду: изучаете сводку новостей, читаете список жертв или, в конце концов, смотрите репортаж по телевизору.

Но видеть убийцу наяву? Это абсурдно.

Я снова шарю по карманам, надеясь обозначить местоположение, прежде чем меня найдут мертвой, и непроизвольно меняю неудобную позу.

Огромные морды адских гончих поворачиваются в мою сторону. Собачий лай оглушает – он прерывается на мой тихий неконтролируемый вой и крики ворон-падальщиков.

Из-за текущего ракурса трудно определить, труп мужчины или женщины.

Мое дрожащее тело горит от напряжения. Единственное, что я чувствую, – это чистый ужас.

Длинные пальцы поправляют очки, прекратив работу лопатой.

А затем дьявол медленно, слишком медленно поднимает голову, и мое дыхание обрывается, когда его спокойный глубокий голос раздается в воздухе:

– Ты можешь встать.

Срань господня. Клянусь, мое сердце перестает биться.

– Должно быть, неудобно сидеть в такой позе все это время.

Он слишком красив для монстра и достаточно впечатляющий, чтобы быть хищником, который хоронит жертву в одиноком лесу, на заброшенном кладбище, где уже давно не ступала нога человека.

Больше он ничего не говорит.

Просто смотрит.

В то время как тошнота стягивает мое горло и просится вырваться наружу. Не в силах терпеть, я падаю, опершись на ладони, и очищаю желудок.

К черту это дерьмо.

Я встаю и медленно делаю шаг назад, а потом еще один, и еще, пока не ухожу от него достаточно далеко, чтобы наконец повернуться спиной и сорваться с места.

Каждый вдох дается с болью, но я бегу так быстро, как только могу, больше не оглядываясь и не смотря по сторонам. Низкие ветки болезненно хлещут по открытым участкам кожи. Из-за дождя одежда промокает до нитки и противно липнет к телу.

Адреналин бешено пульсирует по венам, отдавая грохотом пульса в ушах. Каждое движение, каждый звук превращается в симфонию хаоса.

Неестественно карие глаза, стальные, пронизывающие до костей, паразитируют в сознании.

В груди расцветает боль от холода и паники. Недостаток кислорода сжимает внутренности – и я роюсь в кармане, чтобы достать ингалятор.

Слабые отголоски тумана струятся по земле, как яд, проникающий в поры. Деревья, искривленные вековыми ветрами, шепчут мне, подобно старику, кричащему пророчество:

«Ты умрешь.

Ты должна умереть. Изабелла, это искупление.

Ты видишь ее? Ты видишь?»

Приступ всегда наступает почти незаметно.

Сначала легкий спазм в груди, как будто на дне просыпали осколки битого стекла, а затем наступает сухой мучительный кашель. Грудь не расширяется. Вонь никуда не уходит. Учащенное дыхание чередуется с полным отсутствием вдоха.

Не в состоянии дышать, я останавливаюсь, сгибаясь пополам и задыхаясь от непроходящего кашля. Мои руки дрожат, кожа покрывается испариной, я подношу ингалятор к губам.

Щелчок.

Порция лекарства обволакивает гортань, и я делаю усиленный вдох, чувствуя, как запах сырости и мокрой земли проникает в больные легкие.

Через двадцать секунд облегчение проносится по каждому дюйму тела, а затем я замираю, слыша, как сквозь дыхание сильного ветра прорывается тихий звук волн и подобие собачьего лая.

Что за чертовщина?

Волосы на затылке встают дыбом.

Я цепляюсь за ствол, обдирая ладони, и делаю усилие, чтобы двинуться дальше. Ботинки проваливаются в гниющие листья, сердце гремит, как барабан, но я продолжаю бежать.

Кровожадное рычание становится громче, разносится эхом, пока безмолвные крики вырываются из моего горла.

В конце концов я выхожу к обрыву, задыхаясь от приступа. Ледяной ветер треплет волосы, волны бьются о скалы, пенятся, стремясь разрушить все до основания.

Когда я была ребенком, мне запрещали подходить так близко к пропасти.

Я видела много трупов, однако один намертво запечатлелся в сознании: кости сломаны, словно тонкие ветки, гротескно искривленная поза, густая алая кровь, текущая изо рта моей матери.

…Поймай ее!

Я чувствую его прежде, чем оборачиваюсь.

Ощущаю, как он наблюдает за моими страданиями, выражением муки на лице, когда дрожь сотрясает меня до основания.

Мужчина стоит, расслабленно прислонившись к дереву, пока двое его гребаных доберманов медленно приближаются, собираясь откусить от меня кусок живой плоти.

Подняв подбородок, я пячусь и кричу, несмотря на спазм в горле:

– Я ничего не видела, окей?

Он не двигается и тем более не отвечает, будто ответ для него, блядь, слишком накладен.

– Мне плевать на серийных убийц. – На самом деле я не лгу. – Пожалуйста, оставь меня в покое!

Одна из черных тварей открывает пасть, демонстрируя острые зубы и мокрый язык. Гулкое рычание эхом проносится в зловещем воздухе, как ржавый металл, скребущий по кости.

Мое чертово дыхание останавливается.

– Отзови собак.

Он слегка улыбается, из-за чего его тонкие губы искривляются при едва слышимом шепоте.

Бешеные твари бросаются на меня одним рывком. Прежде чем я успеваю сделать вдох, два тяжелых тела сбивают меня с ног. Невыносимая боль вспыхивает в моей шее, когда в нее вонзаются клыки. Я вырываюсь, борюсь, кричу, пытаюсь сбросить собак с себя, но они не останавливаются, продолжая разрывать меня на части.

Громкое рычание оглушает. Я прикрываю голову руками и ползу в сторону обрыва, проклиная тот самый день.

Наверное, я всегда знала, что Бог бессилен. Что его чудо никогда меня не коснется.

Но я не умру сегодня. Только не на этой гребаной земле.

Ударив локтем одну из собак, я пинаю другую и быстро поднимаюсь на ноги, чтобы оттолкнуться и прыгнуть.

Сильный удар о воду выбивает из меня дыхание.

Сначала происходит дезориентация, шок от ледяной воды пронзает мои внутренности и электризуется на поверхности. Я пытаюсь совладать с онемевшими конечностями, подстегиваемая вырабатываемым адреналином, но волны раз за разом накрывают меня с головой, сжимаясь вокруг шеи удавкой, прежде чем я успеваю нормально вдохнуть.

Соленая вода безжалостно разъедает все открытые раны.

Легкие горят так сильно, что приближающаяся смерть несется на меня со скоростью урагана.

Чтобы заглушить приступ, я зажмуриваю глаза, выкрикивая слова Перикла, когда особенно сильная волна ударяет меня со всей силы:

«О звезды гневные! Уймите ярость! / Дождь, ветер, гром! Пред вами только смертный…»

В ушах стоит непрекращающийся звон, будто сам дьявол решил сыграть симфонию таких громких звуков, что все они перекрывают мой крик, который тонет с каждой тщетной попыткой выплыть на поверхность.

«…Который вам подвластен. Мне велит / Природа уступить и покориться».

Меня охватывают паника и беспросветный ужас.

Я пытаюсь снова. Снова и, черт возьми, снова, но холод, бьющий меня не хуже Северного моря в развернувшийся шторм, уже начинает проникать в сердце.

«Безжалостно меня швыряло море…»

Я чувствую, как легкие сдаются, как каждое движение становится все медленнее… медленнее… медленнее.

Нет, нет, нет!

Я больше не пытаюсь плыть. Я дергаюсь, ловя несуществующий вдох. Вода хлещет в лицо, в рот, закладывает уши. Я пытаюсь вдохнуть, но глотаю воду.

«…На берега… скалистые…»

Я вскрикиваю, когда меня швыряет прямо в скалы, выбивая весь дух. Удар пришелся на всю правую часть тела, и я с ужасом ощущаю, как легкие больше не раскрываются.

Последняя капля воздуха покидает грудь – наступает нечто странное.

Легкое. Успокаивающее.

Как будто эйфория впрыскивается в мои вены, и я понимаю, что это гипоксия[7].

Я перестаю бороться.

Скажи это. Давай же.

Я плотно сжимаю губы. Я не буду молиться.

Мне больше некому молиться.

Я колеблюсь.

Скажи…

Чужие руки дергают меня вверх, сжимая с невероятной силой до тех пор, пока ветер снова не касается кожи и я не начинаю чувствовать твердую поверхность.

Легкие словно обвязали колючей проволокой. Боль настолько сильная, что хочется просто умереть.

Сердце бешено колотится в груди, и кто-то говорит мне на ухо, хрипло и с силой, заставляющей молиться на коленях:

– На берега скалистые, но я / Остался жив. О, где же смерть моя?[8] – Его тон тихий, даже насмешливый. – Ты не закончила монолог.

– Иди… – Сильная порция воды выплескивается наружу, когда он бьет меня по спине. – На хуй…

Он смеется, наблюдая за тем, как мое тело борется за шанс на жизнь.

Ублюдок.

– Ты очень груба со мной, дорогая, – продолжает он глубоким безжизненным голосом. – Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас?

– Я никому не скажу… – Грудь жжет от едкого страха. В конце концов сейчас я слишком слаба, и он мог бы перерезать мне сонную артерию или раздробить череп так же легко, как яичную скорлупу. – Я буду держать язык за зубами.

– Ты никому не расскажешь? – В его тоне слышится насмешка, но в нем нет ни капли человеческих эмоций.

– Да.

– Разве ты не должна поблагодарить меня?

– Что?..

– Поблагодари меня за спасение.

Я сжимаю зубы после того, как меня в очередной раз тошнит грязной водой.

– Спасибо.

– Очень хорошо. Теперь назови свое имя.

– Изабелла, – молниеносно слетает с моих онемевших губ, прежде чем я успеваю подумать.

Почему я такая… послушная?

– Изабелла… Ты похожа на маленькую птицу. – Его палец отводит мои мокрые волосы и нежно проводит по щеке, я дергаюсь. – Изящная, порхающая, блаженно не осознающая, как угодила в чью-то клетку.

Прикосновения становятся грубее и требовательнее.

Он толкает меня, переворачивая на спину, а затем его рука сжимает мое горло – в хватке, достаточной, чтобы придушить. Мои глаза расширяются, когда его красивое дьявольское лицо нависает над моим и он шепчет мне прямо в губы:

– Теперь мы будем хранить секреты друг друга, милая…

Я отсчитываю один громкий удар сердца.

Его хватка медленно слабеет.

Тень от его фигуры отрывается от моего тела, и в следующую секунду я остаюсь одна – лежащая на спине, с пульсом в горле и чужим зловещим обещанием в ушах.

Что… что, мать твою, только что произошло?..

Примечание:

Персеверация (лат. perseveratio – настойчивость, упорство) в контексте нейропсихологии означает навязчивое повторение одних и тех же слов, мыслей, действий или образов.

Кроме клинических факторов причинами возникновения могут быть также физические и психические переутомления, экстремальные ситуации. Термин ввел К. Нейссер (1894 г.).

Сцена 2. Дисфорическая мания

«…If you walk with Jesus

Иисус спасет твою душу,

He's gonna save your soul

Если составишь ему компанию.

You gotta keep the devil

Ты должен оставить дьявола

Way down in the hole

На дне глубокой ямы»

Tom Waits – Way Down in the Hole

Кингстон, Шотландия.

Феникс

От: Изабелла Ашборн

Дата: 01.02.2017, 09:20

Кому: Бенджамин Картрайт

Здравствуйте, профессор Картрайт.

Вы будете присутствовать на этой неделе? Я бы хотела обсудить с вами важный вопрос.

Нет ответа.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 03.02.2017, 19:01

Кому: Бенджамин Картрайт

Добрый вечер, профессор.

Надеюсь, ваше здоровье улучшилось.

Вы можете перезвонить мне?

Нет ответа.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 11.02.2017, 07:54

Кому: Бенджамин Картрайт

Доброе утро, профессор.

Не могли бы вы написать свой адрес? В связи с новыми строгими правилами Кингстон отказывается разглашать ваши личные данные. Я могла бы принести вам лекарства.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 28.02.2017, 09:01

Кому: Бенджамин Картрайт

Профессор?..

От: Изабелла Ашборн

Дата: 28.02.2017, 23:42

Кому: Бенджамин Картрайт

ГДЕ ВЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!!!!!!!!!

Десять восклицательных знаков были лишними? Я так не думаю.

Яркий экран ноутбука выбивается из полумрака библиотеки. Я меняю вкладку и смотрю на баланс счета, машинально пересчитывая в голове, на сколько этого хватит.

Пятьдесят восемь фунтов. Немного. Намного меньше, чем хотелось бы.

Черт побери, да это почти ничего. Я рассчитывала на помощь лучшего друга моего отца – пока Картрайт не исчез без всякой причины.

Мне нужны чертовы деньги.

Ты умрешь с голоду, Ашборн. И, вероятно, попадешь в тюрьму, если не поймешь, где достать пару тысяч.

Я беру ручку и ритмично постукиваю ею по столу, пытаясь подражать бешеной мелодии собственного пульса. Маниакальные фазы бывают приятными: несмотря на дезорганизацию мыслей и интенсивную раздражительность, эйфория от дисфорической мании приводит к действиям и повышает эндорфин.

Но сейчас я определенно не в порядке.

Ярость паразитически циркулирует по венам, и я закрываю глаза, чтобы прогнать завораживающий холодный голос.

…Теперь мы будем хранить секреты друг друга, милая.

Прошел месяц с тех пор, как я проснулась в лесу, но воспоминание об убийстве не отпускало меня.

Галлюцинации могли быть результатом смешивания таблеток и алкоголя, но я слишком отчетливо помнила его образ. Его взгляд… его тон. Его сильные руки.

Как бы ни было развито мое воображение, было бы трудно придумать такое пугающе совершенное лицо. На самом деле оно показалось мне знакомым.

Вы сочтете меня идиоткой, но я не стала обращаться в полицию. Чтобы я им сказала? Найдя тело, было бы проще свалить вину на единственного свидетеля. Я не могу похвастаться своим послужным списком, к тому же, если верить заключениям докторов, я немного сумасшедшая.

Мой моральный компас – та еще сволочь.

Пикап каким-то чудом нашли на шоссе, а я все это время пролежала в больнице, ожидая, что убийца запрыгнет в окно и вонзит нож мне в трахею.

Забудь.

Смутное, отвратительное предчувствие поселяется в желудке, затем вызывает тошноту и кашель, который в полной тишине доносится как звуки мучеников из преисподней.

Щелчок ингалятора подобен второму дыханию. Вдох. Глубокий выдох. И так, пока мои чертовы легкие не налаживают работу.

Я ненавижу ожидание.

Терпение никогда не было моей сильной стороной, особенно в дни, когда от него зависит мой драгоценный сон. Последние два дня я спала только на занятиях, периодически засыпая под монотонный голос преподавателя философии.

Что?

Любимой игрой моего отца было обучение меня экзистенциализму с тех пор, как мне исполнилось четыре года и я еще едва могла писать алфавит.

Так кто был тогда на кладбище? Мужчина или женщина?

Я сжимаю зубы, а затем собираю вещи, встаю и направляюсь к своему старому «Форду».

Сегодня ваша преданная злодейка определенно в настроении для хаоса.

Администрация предлагает сплошные оправдания вместо ответов. Сначала Картрайт был «болен». Потом он был «в отпуске». Ради бога, ему сорок, он здоров и не способен бросить свою работу.

Впрочем, их трудно в этом винить.

В конце концов, я тоже лгу.

Я еду в Элгин, в небольшой город, расположенный совсем недалеко от Кингстона. Бар переполнен, музыка гремит из каждого угла. Я улыбаюсь, ловя на себе чужие взгляды.

Поскольку у меня паршивое настроение, пришлось нарядиться. Это мой ритуал экзорцизма. Единственный способ отпугнуть демонов, нашептывающих мне на ухо всякие гадости.

Делай то. Делай это. К черту их!

Я выбрала белые колготки с черным ромбовидным узором, черное мини-платье, вдохновленное викторианским трауром, и экстравагантные каблуки – все в стиле клоунской эстетики.

Ах да, добавьте белую пудру, длинные накладные ресницы и кровавую помаду – идеальный набор для элегантной кражи, верно?

Дамы и господа, Люцифер устраивает игры! Располагайтесь поудобнее!

Вы заинтригованы?

Иисус Христос, благослови деньги и Шекспира. Аминь.

Мой брат-близнец встречает меня за последним столиком у маленького окна. Конечно, его уже окружает толпа людей. Они улыбаются ему и стараются угодить. Полагаю, привлекать внимание – семейная черта всех Ашборнов. Но в отличие от Лукаса, который, по моему авторитетному мнению, писался радугой, моя энергетика была отталкивающей.

Я ношу щит, позволяя себе быть антагонистом.

– Привет, злой монстр.

Двухметровая мускулистая фигура крепко сжимает мою талию и подкидывает наверх, я визжу.

– Какого черта?..

– Ты всегда такая вежливая, Изабелла. Ты могла бы сделать вид, что рада меня видеть. Так, для разнообразия.

– Если ты сейчас поставишь меня обратно на землю, я не ударю тебя в челюсть.

Он смеется, заставляя несколько проходящих девушек обернуться.

Мой близнец – это совокупность высокого, натренированного за многолетние занятия плаванием тела, незаурядного ума, уникального музыкального таланта и бешеного обаяния, которое подчиняет себе каждого в радиусе нескольких миль.

Добавьте к этому темные волосы, голубые глаза и добрую белоснежную улыбку – устоять невозможно. Лукас Ашборн – золотой мальчик, подающий большие надежды, образец для подражания и определенно не грешник.

Я поправляю одежду и спрашиваю:

– Как Мириам?

Его улыбка медленно тускнеет.

– Что с тобой?

– Что ты имеешь в виду?

– Не ври мне, Иса. Когда в последний раз ты интересовалась ее делами?

– Разве меня не должно интересовать благополучие семьи?

– Семьи? Ты забыла это слово давным-давно. C тобой что-то не так. Ты можешь лгать другим сколько угодно, но я знаю тебя как свои пять пальцев. Поэтому спрошу еще раз: в чем дело?

Чертова связь близнецов. Я раздраженно вздыхаю, переводя взгляд на толпу, а затем дрожь пробегает по позвоночнику, сопровождаемая всплеском адреналина. Просто показалось. Это реакция на новые таблетки.

Лукас сжимает мои плечи, привлекая к себе внимание.

– Изабелла, черт побери. Ты хочешь, чтобы у Мириам снова были проблемы? Просто скажи мне, с чем тебе нужно помочь, – и я сделаю это.

– Не беспокойся. Я больше не собираюсь быть паршивой овцой. – Я широко улыбаюсь, наслаждаясь чужой злостью. – Но вот что меня интересует: ты рад, что я вернулась в Кингстон? Скажи честно, твоя жизнь была куда проще, когда я жила в Чикаго, не так ли?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Это не так. Прекрати нападать.

– Я даже не начинала.

– Тебе нужно перестать злиться на весь мир безо всякой причины.

Я вздрагиваю, как будто мне дали пощечину – такую сильную, что моя загоревшаяся щека ноет от невыносимой боли.

– Вот это да! – Внезапно рядом со мной оказывается блондинка модельной внешности. Она сжимает меня в объятиях и кричит: – Моя любимая сучка вернулась!

Аромат сладких цветочных духов проникает в ноздри, и я хлопаю ее по спине.

Чертовски вовремя.

– Флоренс, ради бога, ты меня задушишь.

Она прищуривается и говорит голосом мамы-медведицы:

– Имею право, Ашборн. В последний раз мы виделись с тобой полтора года назад, в опере на Ковент-Гарден.

– Разве?

– Тебя рвало в мужском туалете. И после того, как я держала твои волосы, ты мне даже не перезвонила.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как горечь обволакивает язык.

– Ну, помнишь, я последняя сука Соединенного Королевства, и все такое.

– Ты сдала этот пост четыре года назад.

– И кому же?

– У Флоренс негласная война с Эммой Кларк. – Розоволосая голова появляется в моем поле зрения, и я позволяю еще одним рукам обнять меня. – Привет, Иса. Рада, что ты снова с нами.

Все, что вам нужно знать о Вивьен Кинг, – это то, что она неприлично богата, питает слабость к розовому цвету и увлекается криминалистикой.

Я помню эти карие глаза – на первый взгляд они не такие мертвые, как у ее старшего брата-социопата, но все же оставляют неизгладимое впечатление. Может быть, она даже безумнее, чем Аарон, однако Вив слишком хорошо прячется за маской тщательно выстроенного образа.

– Я должен идти. – Лукас извиняюще улыбается девушкам и, поцеловав меня в макушку, едва слышно шепчет: – Мы еще не закончили.

– Знаешь, это несправедливо, что вы оба такие привлекательные, – ворчит Фло, провожая моего брата взглядом. Это так. Иисус щедро отсыпал мне впечатляющей внешности взамен здравого смысла. – Почему ты нам не написала? Я бы вернулась в Шотландию раньше.

– Но ты отлично провела время в Швейцарии. – Вив скрещивает руки на груди. – Я видела новости. Женатый судья, Фло? Ты серьезно? У него есть дети, и один из них – твой ровесник.

Ее губы бледнеют.

– Я не знала, что он женат.

– Мы тебе верим. – Я переплетаю свои пальцы с пальцами Флоренс, хотя ненавижу, когда меня трогают другие люди, и холодно смотрю на Вивьен. – Да, Кинг?

Она вздыхает и сжимает переносицу.

– Да… Черт, прости. Я просто на взводе.

На самом деле Флоренс – неплохая девушка. Я знаю, что многие считают ее поверхностной, кто-то даже называет шлюхой, но она лишь отчаянно нуждается во внимании. Такова ее сущность.

Я никогда не буду судить кого-то за его ошибки, не говоря уже о недостатках. Так делают только идиоты с низкой самооценкой и жалким эго размером с планету, считающие, что их пустые замечания кому-то небезразличны.

– Это из-за инцидента? – спрашивает Флоренс. – Или болезни твоего отца? Поэтому ты так долго была в Лондоне?

Волоски на затылке встают дыбом. Я снова осматриваю бар, ощущая зловещие ноты в воздухе:

– Что за инцидент?

– Ее кто-то преследует, – отвечает Фло. – Его поймали?

Вивьен отрицательно мотает головой. Я шокирующе наблюдаю за ее выражением лица, впервые видя ее… напуганной. Все так серьезно?

– Нет. Но это неважно.

– Неважно? – Голос Фло повышается. – Ты попала в чертову аварию.

– Полиция разберется.

Мой телефон вибрирует, и я читаю загоревшееся уведомление.

Неизвестный номер: Я знаю, что ты сделала.

И еще одно.

Неизвестный номер: Неужели ты совсем не боишься? Тебе не страшно? Где мои деньги, гребаная сука?

Мои пальцы дрожат. Мне хочется очистить содержимое желудка, но вместо этого я прочищаю горло и широко улыбаюсь, незаметно сжимая ингалятор в скрытом кармане платья.

– Я хочу танцевать.

Мне что-то говорят в ответ, но я не слышу.

Взяв у бармена рюмку текилы, я мгновенно выпиваю ее. Стенки горла невыносимо горят, а по телу пробегает волна дрожи. Я делаю это снова. И снова. Конечно, все напитки для меня бесплатны: один парень с неприметной внешностью бросил на стол двести фунтов в тот момент, когда я ему улыбнулась.

Громкая музыка бьет по нервам. Я покачиваюсь в такт и танцую, пока несколько парней извиваются вокруг, словно змеи.

Мне просто нужно заполнить чертову пустоту. Хотя бы на время.

После пяти шотов у меня нарушается координация, но это не мешает танцевать. Это не моя заслуга, а моей матери, бывшей примы-балерины, которая передала мне свои удивительные гены вместе с трагической красотой.

Я купаюсь в чужих комплиментах, улыбках, заискиваниях, получая нужную мне дофаминовую дозу.

А потом приступаю к плану.

Моя цель на сегодня: трое часов и, может быть, одно женское кольцо. Продавать мужские кольца непросто – у большинства здесь фамильные украшения, а оставлять такие нелепые следы совсем не элегантно.

– Твою мать, ты такая красивая. Как тебя зовут? – Один из студентов кладет свою грязную руку мне на талию. Я стискиваю зубы, чтобы не ударить его по яйцам, а затем натягиваю фальшивую улыбку, отточенную годами до совершенства.

Я искусственная и лживая. Вся – от макушки головы до ног.

В глазах окружающих я выгляжу как праздник. Как нечто, к чему невозможно прикоснуться и что ускользает сквозь пальцы, как только ты к нему приближаешься.

…Ты похожа на маленькую птицу… Изящная, порхающая, блаженно не осознающая, как угодила в чью-то клетку.

Мое дыхание обрывается.

Мне определенно стоит сменить таблетки.

– Иса.

– А полное имя?

– Изабелла.

– Не хочешь узнать мое? – Он улыбается и наклоняется ближе, рассматривая мои сиськи.

Нет.

– Хочу.

Я смеюсь, моя рука мягко перемещается с его плеча к запястью. Прикосновение быстрое, даже мимолетное, так что он не успевает понять, что происходит.

Я увидела их сразу, как только он вошел в бар. Такие часы стоят тысячу, если не больше. Я люблю Rolex, как и все, что можно продать. Мой большой палец ловко и нежно расстегивает застежку.

– Филипп Гольдберг.

Что за придурок. Ну, конечно, он не преминет похвастаться фамилией своего папочки.

Я наступаю ему на ногу десятисантиметровой шпилькой и бормочу извиняющимся тоном:

– Ой, прости-прости! Мне нравится твое имя. Чем занимается твоя семья?

Все, что он говорит, я пропускаю мимо ушей – мне неинтересен разговор, но я делаю вид, что почти влюблена в Филиппа. Мне даже жаль его. Совсем немного – они все такие наивные до скрежета зубов, что глупо было бы этим не воспользоваться, правда?

Так происходит со вторым. И с третьим.

А потом я вижу их.

Клянусь, в моих глазах загораются сердечки.

Редкие наручные часы из нержавеющей стали с вечным календарем и хронографом от Patek Philippe. Выпущены в 1941 году, проданы на аукционе в 2016 году.

Я знаю, потому что охотилась за ними.

Пометка: восемь миллионов девятьсот двенадцать тысяч фунтов стерлингов.

Они выглядят неброско и вовсе не кричат о богатстве, но шепчут о родословной, которая могла бы сравниться с наследием гребаного бога. Их владелец – высокий темноволосый мужчина с внушительной фигурой. На первый взгляд он элегантен, но при движении из-под темного кашемирового свитера проступают стальные мышцы.

Он мог бы раздавить меня пальцами, даже не напрягаясь.

Странная дрожь пробегает по телу. Он стоит позади меня, лениво прислонившись к стойке, так что мне сложно составить целостный образ.

Янтарный цвет жидкости плавно скользит по стенкам его стакана. Я подхожу ближе, завороженная танцем длинных пальцев, медленно сжимающих запотевшее стекло.

Даже не видя лица, я могу сказать, что он красивый.

У меня перехватывает дыхание. Он – словно ангел в изгнании и дьявол в элегантном обличии.

Черт побери, что с тобой не так? Соберись и обчисти его, Ашборн.

Несколько минут я пытаюсь уловить подходящий момент и, когда из бара начинает доноситься громкая музыка, тянусь к запястью, заслоняя своим телом предмет кражи.

Мой палец нащупывает отверстие. Затаив дыхание, я медленно вытягиваю язычок пряжки и тяну за кожаный ремешок. Еще немного… Я едва дышу, двигая дрожащими пальцами так осторожно, как только могу.

Почти… еще чуть-чуть… Блядь, да!

Тихий бархатный смех врезается в грудь подобно фуре, а затем сильная рука с удивительной скоростью хватает меня за запястье.

Мои глаза расширяются, когда я встречаюсь взглядом с безжизненными карими глазами, которые я считала лишь плодом воспаленного воображения.

Это он.

Тот самый человек, что жестоко изуродовал чье-то тело на заброшенном кладбище, а затем натравил на меня собак и чуть не убил.

Дыхание застревает в горле, когда тишину пространства разрезает его голос – низкий, холодный и до дрожи знакомый:

– Теперь мне придется называть тебя воровкой, милая? Я разочарован…

Примечание:

Дисфорическая мания – это разновидность маниакального эпизода при биполярном расстройстве, характеризующаяся преобладанием негативных эмоций, таких как раздражительность, злость, тревога и недовольство, наряду с типичными для мании симптомами, такими как повышенное настроение и ускоренное мышление.

Сцена 3. Мортидо

«…Did you have to do this?

Тебе обязательно нужно было это сделать?

Did you have to ruin?

Тебе обязательно нужно было все разрушить?»

Black Math – Bad Blood

Элгин, Шотландия.

Феникс

Этого не может быть.

Я пячусь, борясь с дрожью, которая охватывает всю мою сущность. Чужое интенсивное внимание вспыхивает на коже и оседает внизу живота.

Все в нем выбивает из колеи.

Это идеальное, будто высеченное из камня лицо, острые скулы, атлетическое тело, сшитые на заказ брюки и холодная усмешка, которая кривит его губы, когда он видит мою реакцию.

Он чуть не убил меня.

Мать твою, он чуть не убил меня!

В понедельник, когда меня выписали, все мое тело было покрыто синяками, багровыми гематомами и бесконечными следами от уколов. Медсестра сказала, что я чудом не схватила пневмонию. Мой рацион состоял из одного чертова ибупрофена, и мне хотелось кричать от боли, потому что кашель не прекращался.

Однажды мне приснился кошмар, и я до сих пор не уверена, то ли это было реальностью, то ли галлюцинацией, вызванной на фоне стресса и моего небольшого безумия.

Я проснулась от странного звука, словно кто-то поворачивал дверную ручку. Я закричала и выбежала в коридор, но там никого не было. Из-за моих угроз коменданту общежития пришлось сменить замки, потому что я не хотела, чтобы меня зарезали в моей постели.

И вот он здесь.

Мой личный кошмар обрел плоть и теперь изучает меня, как коллекционер, любующийся новой жертвой перед созданием очередного творения.

Трансформация тела – это часть изощренной фантазии, в которой убийцы играют роль режиссера, Творца или даже Бога, контролируя смерть и судьбу другого.

Но в увиденном на кладбище не было смысла.

Не было ни красоты, ни его восхищения.

Он не оставил убийство на показ. Он хотел похоронить кого-то униженным, забрав его душу и облик.

Каково это – быть жестоко убитым и превратиться в монстра? Когда твою плоть оскверняют до чего-то настолько отвратительного?

Кровь приливает к щекам из-за едва сдерживаемого гнева. Я душу в себе крик.

– Не трогай… меня.

Он поднимает бровь, а затем берет меня за локоть и ведет к выходу. Прикосновение мягкое, но когда я пытаюсь вырваться, его пальцы сжимаются сильнее и он останавливается, чтобы сказать всего одно слово, от которого мое сердце падает к ногам:

– Нет.

– Что нет?

– Здесь нет твоего брата.

Подавляя панику, я еще раз осматриваю бар.

– Что ты с ним сделал, ублюдок?

– Разве я сказал, что что-то с ним сделал?

– Что тебе, мать твою, надо?

– Следи за языком. – Его голос спокоен.

– Я закричу.

Садистская полуулыбка приподнимает уголки его губ.

– Тем интереснее. Кричи. Зови на помощь. Можешь даже вызвать полицию. И тогда я расскажу им о вещах в твоей сумке. Это мой бар. – Он кивает в сторону, указывая мне на дополнительную камеру, висящую там, где я не заметила. Блядь. – Но сперва извинись передо мной как следует.

Мы выходим за порог. На улице падает мокрый снег, хаос музыки и громких разговоров уходит на второй план, и остаются лишь мои шумные вдохи и звуки редко проезжающих машин.

Холод проникает до самых костей, а может, дело вовсе не в погоде. Я ненавижу нашу разницу в росте, тон его красивого голоса и приятный мужской запах, оседающий на легких удушливой волной.

Извинись как следует.

Я повторяю эти слова снова и снова, убеждая себя, что мне не послышалось.

Не говори с ним, Ашборн. Уйди и позвони копам. Сейчас же.

– Что, прости?.. – Иисус, я когда-нибудь была благоразумной? – Ты убил другого человека. Ты чуть не убил меня. Ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за это, гребаный психопат?

Его ледяные глаза темнеют, и противная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Ложь – это грех, Изабелла.

– Да пошел ты. Тогда откуда ты знаешь мое имя? – Я делаю шаг назад, высвобождая свой локоть.

Он убирает руки в карманы черных брюк. Разница между нами просто поразительна.

Вот что пугает в нем больше всего.

Этот человек воплощает абсолютное убийственное спокойствие, в то время как я дрожу перед ним, охваченная эмоциями.

– Откуда я знаю твое имя? – Он спрашивает медленно, немного задумчиво. – Твои друзья произнесли его в баре. Изабелла Ашборн. Я прав?

Больше не в силах терпеть это дерьмо, я разворачиваюсь, чтобы уйти. А затем он произносит снова:

– Нет.

Снова всего одно тихое, сдержанное слово – даже не приказ, но каждый дюйм меня застывает, будто заколдованный. Словно я собака Павлова, у которой сработал условный рефлекс.

Я поворачиваю голову, ощущая, как страх тянется ко мне липкими щупальцами.

Кто этот человек? У него, кажется, есть японские корни – акцент отчетливо британский, но взгляд цепляет: глаза чуть прищурены, с формой как у лисы. Вероятно, ему нет тридцати. Он моложе, чем я думала вначале, но это не значит, что он невинен.

– Я не собираюсь играть в твои тупые игры. Я заявлю на тебя – и ты сядешь в тюрьму.

Его внимание перетекает на мои губы. Я с шумом выдыхаю, понимая, что из-за снега у меня потекла помада.

– Почему же ты не обратилась в полицию раньше?

– Тебя это не касается.

– Верно… – Он открывает пачку сигарет, вставляет одну в рот и, щелкнув серебряной зажигалкой, медленно закуривает. Его карие глаза сталкиваются с моими. – Если бы меня это касалось, ты бы не стояла здесь, милая. И в чем конкретно я виновен?

Я хочу уйти отсюда.

Мне нужно убежать от него. Но что-то не дает мне покоя – то, о чем, я уверена, когда-то пожалею. Страх? Интерес? Любопытство?..

– Хватит. Ты знаешь.

– Нет, я не знаю. Кого же я убил?

Сжав зубы, я подхожу ближе, позволяя сигаретному дыму окружить меня как второй коже. Я должна спросить.

Это не дает мне покоя.

– Я задаю себе этот вопрос каждую чертову минуту в течение последних недель. Ранним утром одиннадцатого января я видела тебя возле кладбища недалеко от Джон-о, Гротс[10]. Твои бешеные псы чуть не убили меня, но была еще одна жертва. Кто ты? И что ты сделал?

Он молчит, стоит предельно близко, и это убивает меня. Его длинные пальцы вдруг дотрагиваются до моих волос, я дергаюсь.

– Ш-ш-ш. – Он откидывает мои волосы за спину, затем мимолетно проводит по шее, растирая следы тональника и пудры. – Это последствия?

– Да. Я ответила на твои вопросы, теперь ты должен ответить на мои.

Мой пульс быстро стучит в горле, и я перевожу взгляд на проходящих мимо людей: впервые все смотрят не на меня, а на него – слишком долго, слишком громко, особенно женщины.

Не буду отрицать: он красив настолько, что больно смотреть.

Дело даже не в идеальном внешнем обличии, а в его харизме и опасной ледяной ауре, которая влияет на каждого в радиусе нескольких миль.

Он силен, высок и элегантен.

Он может носить социальную маску и быть обаятельным. Но за этим нет никакого участия: все его действия – холодный расчет. Такое поведение свойственно людям с расстройствами антисоциального спектра, например, высокофункциональным психопатам.

Поэтому он идеальный убийца.

– Вот что поразительно, Изабелла. – Его тихий тон задевает каждый дюйм моей сущности. – Мы видимся впервые, но ты позволяешь себе разговаривать со мной в неуважительном тоне… И я позволяю. Хотя наказывал и за меньшее. Ты развлекла меня, маленькая красивая лгунья, поэтому я дам тебе шанс и спрошу лишь об одном…

Его указательный и большой палец сжимают мой подбородок, заставляя меня запрокинуть голову. Я никогда не боялась людей. Я боялась лжи, клетки, стыда, но он…

Этот человек вызывает мортидо. Желание исчезнуть и быть проглоченной чужой волей.

– …Чего ты хочешь?

– Правды, – отвечаю я злым голосом. – Я хочу правды.

– Хм. – Уголки его тонких губ приподнимаются. – Слишком дорого. Что-то еще?

– Иса? Что ты здесь делаешь? – Я быстро делаю несколько шагов назад, оборачиваясь на голос Лукаса.

Мой близнец переводит удивленный взгляд с меня на манипулятивного ублюдка и обратно.

Тот, чье имя я до сих пор не знаю, мягким движением возвращает мои волосы, скрывая следы зубов, и, прежде чем уйти, бесчувственно улыбается и шепчет мне на ухо:

– До встречи, милая.

Дверь бара открывается и закрывается с легким звоном, оставляя после себя мертвую тишину и слабый запах его дорогого парфюма.

Я остаюсь наедине с Лукасом. И только через долгое мгновение делаю первый глубокий вдох, чувствуя, как дьявольский отпечаток уже намертво въелся в мою кожу.

Обратный путь до женского общежития сопровождается поверхностными разговорами Флоренс, пока Лукас ведет мою машину, параллельно читая бесконечные нотации.

Всю дорогу меня тошнит. И даже несколько обезболивающих не спасают от боли, разрывающей мою голову. Я держу ингалятор наготове, ожидая приступа. Когда машина останавливается у подъездной аллеи, Лукас поворачивается ко мне:

– О чем ты с ним разговаривала?

– О плохой погоде. Ты его знаешь?

– Да, я его знаю. Ты уверяла меня, что не хочешь проблем, тогда мой совет: не связывайся с Чоном.

При звуке его имени странное ощущение пронзает мое сердце, посылая галлоны адреналина через клапаны.

Лукас недовольно скользит взглядом по моей шее. Что он думает, увидев это? Что это новый реалистичный грим, нанесенный мной в потрясающей манере? Или что мы грубо трахались и дошли до укусов?

Из меня вырывается истерический смех, и я держусь за живот, чтобы остановить истерику.

Чон.

Конечно, вот где я его видела. Его семья владеет «Рейвенскрофт Глобал». Он британец, но с корейским происхождением – редкое сочетание, которое делает его особенно заметным.

Я не говорю ни слова, когда выхожу из пикапа. У меня такое чувство, будто я скоро потеряю сознание, что неудивительно, учитывая переохлаждение и долгую задержку дыхания, но я заставляю себя сохранять остатки рассудка, пока не оказываюсь в своей комнате.

Я забыла выключить настольную лампу.

Тусклый свет поглощает догоревшую свечу с остатками воска на столе и потрепанный том «Гамлета», открытый на втором действии. Страницы изогнуты, а буквы тонут в тяжелых тенях:

Достав телефон, я набираю номер Картрайта.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

А потом еще раз.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

И еще.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

Капли дождя бьют по стеклу с беспощадным ритмом. Ветер гудит за окном, отчего то дрожит и скрипит, словно двери в старом доме. Каждый звонок сопровождается сухим голосом автоответчика.

Я чувствую, как воздух становится тяжелее, заполняя пространство и заставляя меня дрожать от холода, и медленно тянусь к дневнику.

А затем густые темные чернила впитываются в страницы, словно кровь.

Дневник Изабеллы Ашборн

Дата: 28.02.2017

Запись:

ЧОН РЕЙВЕНСКРОФТ – УБИЙЦА.

Примечание:

Мортидо (от лат. mors – смерть) – термин, используемый в психоанализе для обозначения вида психической энергии, источником которой является гипотетический инстинкт смерти. Введен в 1936 году Паулем Федерном, одним из учеников Зигмунда Фрейда.

Сцена 4. Якорение

«…She said, You think the devil has horns? Well, so did I

Она сказала: „Ты думаешь, у дьявола есть рога?“

Что ж, я тоже так думала.

But I was wrong, his hair is combed and he wears a suit and tie

Но я ошибалась: у него причесанные волосы,

он носит костюм и галстук»

Marino – Devil in Disguise

Кингстон, Шотландия.

Феникс

Я в дерьме.

Pedicabo ego te et irrumabo.

Жизнь меня вытрахает и заставит отсосать.

Я поняла это в тот момент, когда мой пикап пересек границу Шотландии и я снова увидела город, населенный призраками, усеянный средневековыми замками и болотами, в которых так легко утонуть заблудшей душе.

Всю неделю меня лихорадило, и я просыпалась в холодном поту, чувствуя, как отметка пульса добирается до критической. К тому же один и тот же кошмар не давал мне покоя: мне снилось, будто я Офелия.

Я тонула в декорациях картины Джона Эверетта Милле, окруженная цветами и в предельном состоянии безумия.

Вода заливалась в нос, рот, уши и даже в глаза. Она была везде, и я задыхалась, видя перед собой сардоническую улыбку дьявола, однако теперь у него было имя.

Чон-мать-его-Рейвенскрофт.

Непризнанный Люцифер в потрясающем обличье змея-искусителя, с изысканными манерами и прогнившим сердцем, в котором ползают черви.

Реальность вспыхивает ярко-алым при одном воспоминании о темных глазах. Призрак этого ублюдка преследует меня повсюду. Особенно голос, звучащий так бездушно, будто он не принадлежит человеку:

«…Ты развлекла меня, маленькая красивая лгунья».

Мое чертово сердцебиение учащается, но я продолжаю собирать информацию, забравшись в кресло с ногами и положив перед собой старый ноутбук. Он издает пугающий звук, похожий на запуск самолета, и перегревается так, что у меня пылают конечности.

Что? Я не сталкер, разве вас не учили, что врага надо знать в лицо?

Я не поддаюсь манипуляциям, но по какой-то причине этот человек наполняет меня ужасом, заставляя интуицию громко кричать об опасности.

В тюрьме Чикаго я находилась в вакууме, чтобы демоны перестали терзать мою больную голову. Я не читала газет, не вела светской жизни и уж точно не вмешивалась в дела элиты.

Но он самый привилегированный ублюдок, который когда-либо существовал, происходящий из могущественной семьи с многовековой историей, сочетающей в себе богатство, власть и политические связи.

Я знаю его настоящее имя, но газеты и «Гугл» представляют его как Чон Хван. Хван – фамилия его матери. По всей видимости, он родился вне брака, но является единственным наследником и часто появляется на публике в компании известного английского бизнесмена Аларика Рейвенскрофта.

Ходят слухи, что однажды он унаследует медиахолдинг, контролирующий основные средства массовой информации Великобритании. Так же как и один из крупнейших независимых медицинских фондов мира.

Удерживая во рту сэндвич, я перехожу на главный сайт их фонда.

Публичная деятельность:

Исследования рака, вирусных заболеваний, аутоиммунных и нейродегенеративных состояний.

Гранты на биомедицинские исследования.

Партнерства с крупными университетами (Кембридж, Оксфорд, Империал Колледж).

Публичные кампании в СМИ.

Спонсорство нейроэтических конференций.

Фонд Вейлана, как они сами с пафосом пишут, «существует для того, чтобы искоренить самые разрушительные заболевания и понять структуру самой жизни».