Вы читаете книгу «Маньчжурский гамбит. Книга шестая» онлайн

Глава 1

Я поблагодарил Селиванова за скорость, с которой он примчался сообщить новость. Потому как управляющий и правда мчался, это было видно по его раскрасневшемуся лицу и сбивающемуся дыханию. Затем велел Петру спокойно идти заниматься своими делами. Мол, ничего из ряда вон выходящего не произошло.

Пусть он думает, что все хорошо. А то пойдет волна народного переживания по лесопилке. Я своих людей знаю. Они еще чего доброго с вилами на этих военных попрут, искренне желая защитить “его сиятельство”.

Как только Селиванов покинул кабинет, подошел к топчану, подхватил шубу, развернулся к Корфу.

– Владимир Николаевич, идёте со мной. Оружие брать не будем, оно нам ни к чему.

– Ваше сиятельство, думаю, вам все-таки нужно взять “маузер”… – осторожно начал Корф.

– Нет, я сказал. Мы с вами законопослушные коммерсанты. К нам прибыли гости. Давайте встретим их вежливо. К тому же, вы сами пять минут назад убеждали меня не воевать с китайской армией.

Барон недовольно поджал губы, но спорить больше не стал. Мы вышли из кабинета и спустились вниз по лестнице.

Пока двигались к воротам, я успел прокрутить в голове одну простую вещь.

Трое – это не обыск и уж тем более не нападение. Для обыска они бы припёрлись целой ротой, с подводами, с оцеплением и с телегой под изъятое. Трое верхом – это почта. Значит, сейчас мне что-то вручат.

У створок переминался Макар с винтовкой на плече. Увидев меня, сразу вытянулся.

– Ваше сиятельство, без приказу никого не пускаем.

– Молодец, – кивнул я ему, – Открывай калитку.

– Ваше сиятельство, может…

– Открывай.

Парень молча подошел к воротам и откинул засов.

Шагах в пяти от въезда на лесопилку, маячили трое верховых. Лошади под ними переступали и парили в морозном воздухе. Впереди – офицер. Молодой, лет тридцати, в аккуратной шинели с портупеей, при сабле. Поручик, если по-нашему. Двое солдат в шинелях мышиного цвета, с винтовками за спиной, держались чуть позади. Субординация в чистом виде.

Я вышел за створку. Корф встал слева, но чуть сзади.

– Князь Арсеньев? – спросил офицер, изучая меня высокомерным взглядом.

Русский у него оказался ровный, без запинок, только слегка деревянный. Слишком правильный.

– Он самый, – согласился я.

Попутно обратил внимание, что китайский командир не спешился. Хотя в присутствии русского дворянина обязан это сделать. Благодаря Тимохе я начал разбираться в подобных тонкостях. Однако конкретно этот вояка оставался в седле и смотрел на меня сверху вниз. Ровно смотрел, без вражды и без интереса, но будто на пустое место. Как почтальон смотрит на дверь, в которую сейчас сунет конверт.

Он расстегнул полевую сумку и вынул три сложенных листа.

– Управление харбинского гарнизона. Прошу принять документацию.

Я мысленно усмехнулся. Вот ведь сволочь китайская. Теперь мне придется подойти ближе, протянуть руку вверх. И выглядеть в таком положении князь Арсеньев будет как проситель перед барином. Ну ладно. Черт с ним.

Офицер отделил первое послание от двух других.

– Предписание, – сообщил он все таким же ублюдски равнодушным голосом, – Завтра к двенадцати часам пополудни, на территорию лесопилки прибудет комиссия для осмотра построек, складов и подсобных помещений. Основание – заявление о хранении похищенного военного имущества. Владельцу надлежит обеспечить беспрепятственный доступ во все помещения без исключения.

Протянул листок вниз. Я подошел, взял.

– Вторая. – Китаец развернул следующую. – Повестка. Князю Арсеньеву Павлу Александровичу надлежит явиться лично в управление гарнизона завтра, к двенадцати часам пополудни. При себе иметь купчую на землю, промысловое свидетельство и документы, удостоверяющие личность и подданство. Явка обязательна.

Я забрал вторую бумажку.

Промысловое свидетельство. Хорошо хоть не спросили лицензию на винокурение. И документы о подданстве. Занятно. Ещё летом ни одному китайцу в этом городе в голову бы не пришло спрашивать у русского, кто он такой и по какому праву тут живёт. Полоса отчуждения строилась на наши деньги, и чувствовали мы себя здесь как дома. А осенью Пекин перестал признавать наших дипломатов, консульства закрылись, и двести тысяч русских в Маньчжурии в одну ночь превратились в людей без роду и племени. Теперь мы гости.

– Третья, – продолжал офицер, – Требование. К завтрашнему дню, к двенадцати часам, предоставить в управление посемейный список всех лиц, проживающих на территории. Имена, возраст. особые отличия. Список подписывает владелец и несёт за него ответственность.

Последняя бумажка перекочевала мне в руки.

– Распишитесь в получении, – заявил офицер, затем достал из сумки книжечку в темной обложке и карандаш. Наклонился в седле, протянул.

Я молча взял его дурацкий блокнот, расписался, не снимая перчатки. Буквы вышли кривые. Ничего страшного, и так сойдет. Пусть скажут спасибо, что вместо автографа не написал “идите на хрен”.

– Господин офицер, – вернул книжечку. – Могу задать один вопрос?

Он убрал её в сумку, застегнул клапан. Снова уставился на меня сверху вниз. Совершенно бесячий тип. Считает себя хозяином положения.

– Всё, что могу сообщить, изложено в бумагах, – ответил китаец сухо.

– Я лишь хотел уточнить…

– Всё изложено в бумагах, – повторил он, как попугай.

Затем развернул коня и тронул шагом. Ни слова прощания, ни намека на вежливость.

Солдаты, которые за время этой чудной беседы истуканами маячили за его спиной, двинулись следом. Через минуту вся троица скрылась за поворотом, остались только вытоптанный снег да пар, висящий там, где стояли лошади.

Я замер у распахнутых ворот, внимательно рассматривая три листа, полученных от военного.

Бумага казённая, серая. Текст написан по-русски. Оттиск круглой печати, канцелярский номер, дата в верхнем углу.

Но самое главное – подпись.

Пробежал глазами по строчке внизу и прочёл вслух – для Корфа, а больше для себя самого:

– Начальник харбинского гарнизона полковник Цзин Юань.

Барон многозначительно хмыкнул. Мол, что и требовалось доказать.

Ну вот и всё. Прошло, значит, часов двенадцать с того момента, как майор Хондзё упылил к полковнику. Двенадцать часов – и этот чертов самурай уже успел подсуетиться, настроить Юаня. Быстро работает сволочь. Уважаю, чего уж там. Профессионал своего дела.

– Закрывай, Макар, – велел караульному и пошел к конторе.

Стоять у ворот дурак-дураком можно бесконечно. Надо заниматься делами, которых стало теперь в разы больше.

Створка стукнула, засов лёг на место.

Обратно через двор мы с Корфом топали молча. Я думал над произошедшим, барон не мешал. Где-то на половине пути меня вдруг осенило. Вернее, понял одну вещь, на которую не обратил внимания сразу, когда китайский выскочка играл в хозяина жизни.

Я остановился так резко, что генерал успел на пару шагов уйти вперед.

– Владимир Николаевич, – позвал барона, – Посмотрите сюда. Обе бумаги. Время.

Корф вернулся назад, взял листы, поднёс к глазам, прищурился. И через секунду тихо, но очень отчётливо выругался.

Первый раз при мне, между прочим.

– Пятница, двенадцать пополудни, – произнёс он. – То есть завтра. Эта дата и это время стоят во всех трех документах.

– Именно, – щелкнул я пальцами в воздухе, – Комиссия приезжает на лесопилку. А в это время князь Арсеньев обязан сидеть в управлении гарнизона на другом конце города.

– Вы можете отказаться от явки, – с сомнением предложил Корф.

– Могу. Но тогда нарушу предписание. За нарушителем присылают уже не почтальонов и не комиссию, а конвой. Или могу поехать. Но тогда мою лесопилку будут обыскивать без хозяина. Отличный выбор.

Корф вернул бумаги.

– Изящно, – сказал он глухо.

– Изящно, – согласился я. – Мне даже нравится их подход. Умно пытаются загнать нас в ловушку. Только и это ещё не всё.

Развернул третий лист. Тот самый, безобидный, канцелярский, про который любой на моём месте забыл бы через минуту.

– Смотрите сюда. Они требуют посемейный список всех проживающих. Имена, возраст. К завтрашнему полудню. – Я посмотрел на барона. – Владимир Николаевич, скажите мне как военный человек. Зачем гарнизону поимённый перечень двухсот душ, которые сидят за забором и никуда не денутся?

Барон открыл рот. Закрыл. Медленно снял фуражку и провёл ладонью по седому ёжику.

Он сразу все понял. Раньше, чем я ответил на свой же вопрос.

Список нужен не для порядка. Список нужен затем, чтобы потом, разбирая трупы, кто-то мог сверить казенные строчки с телами. Чтобы никто не потерялся. Чтобы ни одна фамилия не осталась незачёркнутой.

Барон снова выругался, вернул фуражку на место. Руки у него слегка подрагивали, но голос прозвучал ровно:

– Какие будут распоряжения, ваше сиятельство?

– Ступайте к постам. Проверьте нашу готовность к любым нестандартным ситуациям. Мне надо кое-чем заняться и подумать. Позову вас, когда понадобитесь.

Корф козырнул и двинулся обратно к воротам.

Я покрутил головой, затем громко крикнул на весь двор.

– Пётр!

Селиванов возник рядом мгновенно, будто прятался за углом в ожидании приказов.

– Воскресенье отменяется. Крестины проведём завтра утром, часов в девять.

Управляющий растерянно моргнул.

– Завтра? Так ведь пятница, Павел Александрович.

– Значит, в пятницу. Ступай к Вере Николаевне, скажи как есть: переносим на завтра. Пусть готовит купель, рубашку и всё, что там у неё положено по чину.

– А батюшка?

– Батюшка… Отправишь человека на Пристань, к отцу Иоанну. Пусть передаст мою личную просьбу. Мол, князь Арсеньев просит и извиняется за спешку. И денег дай на нужды храма, не скупясь.

– Сделаю. – Селиванов помялся. – А народу что говорить? Спросят ведь, почему перенесли.

– Скажешь, князь ваш чистой воды дворянин и аристократ. Мы же, дворяне и аристократы, любим что-нибудь этакое отчебучить. Вот такая зашла мне блажь.

– Ваше сиятельство, так никто не поверит, – с укоризной произнес Селиванов, – Зачем вы на себя наговариваете?

– Затем, что если мы озвучим настоящую причину, народ заволнуется. Не надо. Просто скажи им мое решение и все. Да… минут через двадцать жду тебя в своем кабинете. Так что поторопись.

Селиванов сдвинул шапку на затылок, крякнул и рванул к баракам.

Я поднялся в контору, скинул шубу, разложил все три листа на столе.

Все это мероприятие выглядит как хорошо продуманный план. Более того, думаю, предупредили меня всеми официальными бумагами тоже не просто так. Логика предельно ясна. Сейчас я занервничаю и кинусь вывозить с лесопилки то, чего тут быть не должно.

Уверен, где-нибудь за поворотом нас уже ждут военные, чтобы под былы рученьки отвезти князя Арсеньева вместе с оружием в комендатуру. И с большой долей вероятности посадить под арест. Пока я буду чалиться в комендатуре, моих людей тут убьют. Как это грамотно выставить перед всем Харбином – придумают.

Единственный плюс – Красильников завтра утром точно не явится. Хондзё переиграл не только план с санитарами, но и время нападения. Сначала им надо убрать меня.

Однако я суетиться не буду. Вернее, буду, но не так как думает Хондзё. Осталось дождаться Петра и дать нужные указания.

Управляющий явился минута в минуту. Румяный с мороза, в распахнутом полушубке, готовый бежать дальше.

– Всё исполнено. Княгиня уже командует женщинами. Еремея отправил на Пристань к батюшке.

– Садись, Пётр, – велел я.

Селиванов насторожился. Медленно подошел к стулу, опустился на краешек.

– Слушай внимательно и не перебивай, – начал я, – Тебе надо кое-что узнать. С японских складов мы вывезли не только медь, это ты в курсе. Сейчас золото спрятано в топливной яме, об этом я тебе не говорил. Только Тимофей в курсе.

Управляющий издал непонятный звук, похожий на всхлип.

– Второе, – продолжал я, – И вот это для тебя гораздо больший сюрприз. В медчасти, в бывшей комнате Манью, под половицами есть лаз. Подземный ход. Тянется от лесопилки и разветвляется. Левый рукав выходит в овраг за лесопосадкой, правый – в город.

Селиванов удрученно покачал головой.

– Золото… – произнёс он тихо. – Под углем, где кочегары крутятся без присмотра… И тайный ход прямо в город. По которому и враги прийти могли…

– Пётр, – осек я его, – Сейчас не время для драмы.

– Виноват, ваше сиятельство.

Он замолчал, уставился на меня очень грустным взглядом. Прямо побитая собака. Селиванов из моего рассказа сделал лишь один вывод – я ему не доверяю, раз не рассказал сразу. И это задело Петра до глубины души. Просто он старался не показать виду.

– Задача следующая, – продолжил я, – Сегодня всё оружие и все золото необходимо перенести в туннель. В левый рукав. Сложить, накрыть брезентом. Людей возьмёшь только тех, кого Осеев в прошлый раз брал к мельнице, на встречу с хунхузами и триадой. Они чего уже только не видели. Проверенные. Потому что знать всей лесопилке о нашем золотом запасе и о подземном ходе не надо. Это лишнее.

Селиванов моментально взял себя в руки и деловито поинтересовался.

– Сначала выносим оружие или золото?

– Начните с оружия. Золото еще из-под угля надо вытащить. И вот тут для остальных требуется придумать отвлекающий маневр. Чтобы не таскали у всех лесопилки на глазах.

– Понял, ваше сиятельство, – Селиванов вскочил на ноги, – разрешите заняться подготовкой? Парней найду, придумаю суету хозяйственную. Займу народец делом.

– Действуй, Петр.

Управляющий попятился к выходу и через мгновение я уже слышал как он топочет по ступеням.

Посидел минут десять в тишине, прикидывая план дальнейших действий, затем позвал Михаила.

Грузинский аристократ явился быстро, свежий, выбритый, вполне бодрый. Выспался, значит. В отличие от некоторых.

– Доброе утро, Павел. Что-то случилось? – спросил он с порога.

– А должно? – усмехнулся я, чем слегка озадачил грузина, – Садитесь, князь. Есть срочное дело, и кроме вас его доверить некому.

Манджгаладзе опустился на стул, сложил руки на коленях. Никакой суетливости, никакого лишнего любопытства.

Я пододвинул к нему казённые серые листы.

– Вот, полюбуйтесь. Требование из гарнизона. К завтрашнему полудню мы должны предоставить посемейный список всех, кто живёт на территории. Имена, возраст, ну и, видимо, приметы. Вы человек грамотный, почерк у вас лучше моего, да и с китайскими канцеляриями вы имели дело чаще. Составьте.

Грузин взял лежащую сверху бумагу с требованием, пробежал глазами. Брови его чуть сдвинулись.

– Двести человек, Павел. Нужно записать двести человек.

– Знаю, – кивнул я, – Но выхода нет. Завтра с этой дурацкой переписью населения я поеду в гарнизон. Обходите бараки, спрашивайте, записывайте. К вечеру покажете, что вышло.

– Сделаю.

Он поднялся, и тут я задал вопрос, который вертелся на языке с момента, как грузинский аристократ вошел. Чисто ради интереса захотелось уточнить кое-что. И посмотреть на реакцию Манджгаладзе.

– Михаил. А скажите мне такую вещь. Много ли народу знает, что мы вынесли с японских складов не только медь?

Князь замер.

Всего на мгновение. Ровно на то, за которое человек либо вспоминает, либо соображает, как ответить.

– Те, кто там был, – сказал он спокойно. – И я. Больше никто, насколько мне известно.

– И вы никому об этом не говорили?

– Никому. – Грузин посмотрел мне прямо в глаза. – Павел, если вы хотите спросить о чём-то конкретном, спросите прямо. Я отвечу.

Хотел. Ясное дело, хотел.

Например, спросить про кафе на Китайской, про чернявого господина с испанской бородкой, про плоский свёрток из внутреннего кармана. А еще сильнее хотел рубануть прямо в лоб – Михаил, вы предатель? Работаете на губернатора Бао?

Но, конечно же, не спросил. Потому что сейчас еще не время. Да и проблема нарисовалась не менее серьезная.

– Так и мы и говорим о конкретном, – небрежно пожал я плечами. – О золоте. Вы ответили. Ступайте, Михаил, займитесь списком.

Манджгаладзе несколько секунд пристально смотрел мне в лицо, затем развернулся и вышел.

Глава 2

Дальше день покатился, как телега с горы. Телега, которую со всего разгона отправили вниз.

Селиванов свою часть отработал безупречно. Через двадцать минут после нашего разговора по лесопилке пронеслось распоряжение: генеральная уборка территории перед приездом важных гостей. Мести жилые и хозяйственные помещения, чистить снег у бараков, разбирать завал горбыля за пилорамой, вывозить мусор к дальнему забору. Народ, конечно, поворчал из-за неожиданного распоряжения, но взялся за дело с энтузиазмом.

В итоге получилось ровно то, что мне и требовалось. Толпа с лопатами и метлами кружилась по лесопилке, все заняты и никому нет никакого интереса, кто там чего таскает через двор. Даже если обратят внимание, как из одного здания в другое перемещаются какие-то короба, можно списать на часть уборки.

Начали с оружия.

Оно было спрятано в конторе, в чулане под лестницей. Заворачивали ящики в мешковину, тащили их в лазарет. По два человека на короб. На третьем ходе один из парней поскользнулся на укатанном снегу и грохнул свою ношу углом о крыльцо конторы. Внутри звякнуло. Мы все замерли.

– Ноги переставляй аккуратнее, – тихо сказал Осеев парню. – Там гранаты, дурень.

В лазарете к этому времени было пусто. Лебедев с Шэнем ушли обедать, дежурную Пётр за пять минут до начала нашей “операции” отправил на кухню за кипятком. Оставался только Тимофей, но он все знает.

Я заглянул к вахмистру, пока парни таскали груз мимо его палаты.

– Не спишь?

– Куда там, Павел Саныч, – казак лежал, повернув голову к выходу, и внимательно слушал шаги в коридоре. – Доктор сказал, чтобы я не напрягался и не волновался. Так я и не напрягаюсь. Только считаю.

– Чего считаешь? – с усмешкой поинтересовался я.

– Дык сколько ходок, ваше сиятельство. А значит, сколько ящиков. Пока шесть. А, нет. Семь, – исправился вахмистр, прислушиваясь к звукам, – Седьмой понесли. Много у нас добра.

– Много, Тимоха, – согласился я, – В том и беда.

За час мы перетаскали все оружие. Сначала в прежнюю комнату Манью, уже оттуда – в туннель.

С золотом вышло сложнее.

Котельная – единственное место на лесопилке, которое нельзя вывести из рабочего процесса надолго. «Ланц» даёт пар в цех и тепло в бараки. Погаси его – через два часа замёрзнут все, и в первую очередь – содержимое бродильных чанов.

Кроме того, ящики со слитками лежат в топливной яме, под слоем шлака и угля. То есть, это все еще надо перекидать в сторону.

– На час кочегаров убрал, ваше сиятельство, – предупредил Пётр, когда мы вошли в котельную. – Дольше нельзя, давление упадёт, будет плохо.

– Значит, за час и управимся, – уверенно ответил я.

Внутри стояла одуряющая жара. Мы с Осеевым и управляющим взяли лопаты, полезли в яму втроём. Я решил наплевать на титулы и помочь парням физически.

Работа оказалась не сахарная. Мелкий шлак ухитрялся засыпаться под одежду, угольная пыль висела в воздухе так плотно, что через десять минут мы стали похожи на чертей.

Наконец, полотно моей лопаты глухо стукнуло о дерево.

– Есть, – выдохнул Осеев.

Мы с удвоенной скоростью принялись перекидывать уголь. Через несколько минут откопали все пять ящиков. Четыре полных и один початый. Тащили по одному, через двор, завёрнутыми всё в ту же мешковину. Внешне – обычные ящики с чем-то тяжёлым.

Красные папки, ларец с печатями Чжан Жуна и документы я отнес после того, как закончили с золотом. Сам.

Затем спустился в туннель, в ту его часть, которая ведет к оврагу. Проверил, насколько хорошо сложили и укрыли наше “хозяйство”.

Уже на выходе из лазарета меня перехватил Осеев.

– Ваше сиятельство. А с пулемётами что?

Я остановился, задумался.

«Максим» стоял на вышке, «Льюис» – вообще на крыше конторы. Их видел каждый, кто въезжал в эти ворота: Дин Сян, Соломон, приказчики, извозчики. И китайский поручик сегодня прекрасно мог рассмотреть хотя бы тот, что у караульных.

Варианта два и оба с последствиями. Спрятать – значит признать, что прятать было что. Оставить – значит подарить комиссии готовую статью.

Однако соображение тут простое, в прошлой жизни оно меня выручало не раз. Видеть и зафиксировать – разные вещи. Китаец-поручик приехал вручить бумаги, а не составлять опись чужого имущества. Даже если заикнется, что пулемет был, скажу, пусть голову лечит.

Нет предмета – нет статьи. Слова «а вчера мы у него что-то видели» к протоколу не подшиваются.

– Снимаем, – решил я. – Только не сейчас, при всех. Ночью. Разберёшь, смажешь, замотаешь в промасленную холстину и туда же, в левый рукав. Станки, коробки, ленты, диски – всё. Чтоб на вышках к утру ни гайки не осталось.

Осеев подумал секунду, кивнул. Потом почесал затылок и посмотрел куда-то мне за плечо, в дальний конец двора.

– Ваше сиятельство. А танк?

Я медленно повернулся.

Вдалеке маячил товарный вагон, над которым еще висел сизый дымок – Гастон полчаса как заглушил мотор.

– Мать твою, – сказал с чувством.

Про танк я забыл. Совершенно. Начисто. Как там говорят? Слона не заметил? Вот уж точно.

Причём это даже не смешно. Маузеры – статья. Золото – очень тяжёлая статья, но всё-таки статья. А танк – это уже не хранение краденого имущества. Это вооружённое формирование в полосе отчуждения. За такое не судят. За такое ставят к стенке в тот же день, во дворе, и потом сообщают в газете, что мятеж подавлен.

И что с этим делать?

В тоннель не запихнешь. Тут вообще без вариантов.

За ворота, к Сунгари, утопить в полынье? Во-первых, у Гастона сердце остановится от такого. У меня, кстати, тоже. Да и чисто физически, начнем перегонять, всю округу оповестим. К вечеру об этом будет знать весь Харбин, включая тех, кто сидит за поворотом и ждёт, когда князь Арсеньев начнёт вывозить компромат.

Разобрать? Двое суток работы, как минимум. А у нас в распоряжении от силы двадцать часов.

Закопать? Сейчас начало декабря. Земля такая, что весь инструмент обломаем. Убьёмся к чертям собачьим, а толку не будет.

– Ваше сиятельство, – осторожно позвал Алексей. – Может, башню хотя бы снимем? Без пушки оно вроде как не совсем военная машина.

– Ну да, – усмехнулся я, – Гусеничный трактор. Клёпаный. С броневым листом в полтора пальца. Ты сам-то много таких хозяйственных агрегатов видел на лесопилках?

Осеев виновато засопел.

– Иди пока, Алексей. С танком что-нибудь придумаю.

Инженер ушёл, а я ещё минут пять пялился на этот чертов вагон.

Ничего не придумывалось. Плюнул, решил взять паузу. Если в башке пусто, надо переждать. Идея непременно придет.

В итоге сначала отправился в баню, чтобы смыть “угольные последствия”, затем в столовую. Физическая работа весьма взбодрила аппетит.

Ближе к двум часам, когда вернулся в контору, появился Селиванов. В руках он держал стопку амбарных книг, перевязанную бечёвкой.

Физиономия у Петра Ивановича была такая, будто он несёт на казнь собственного ребёнка.

– Ваше сиятельство. Книги.

– Что книги?

– Расходные. – Управляющий тяжело вздохнул. – Вы же сами велели записывать. Я и записывал. Всё как есть, статья за статьёй. «Полковнику Игнатову за арсенал – четыре тысячи иен». И ниже: «Ему же за пулемёты – четыре тысячи». Число, месяц, моей рукой.

Очень хорошо. Ящики мы перетаскали в тоннель, а моя собственная бухгалтерия всё это время преспокойно лежала в конторе на видном месте. И первое, что берёт в руки любой проверяющий, – это как раз книги. Не половицы простукивает, не уголь ворошит. Садится за стол и читает.

Значит, уносим.

– В тоннель, – сказал я. – Все. И старые, и текущие.

Селиванов моргнул.

– А если спросят? Хозяйство без учёта – это не хозяйство, а бардак.

– А если спросят, скажем, что вся отчётность лесопилки находится у Соломона Марковича Блауна, кредитора и компаньона предприятия. У него контора на Артиллерийской, вывеска, печать и двадцать лет репутации. Пусть едут туда и требуют книги у него.

Управляющий несколько секунд соображал. Потом на его физиономии медленно расплылась улыбка.

– А ведь и правда. Он же нам и медь оформлял, и купчую заверял.

– Именно. И заодно отправь к нему человека прямо сейчас. Пусть Соломон Маркович будет в курсе, что у него теперь есть наша бухгалтерия. Не думаю, что они к нему сунутся. Не рискнут. У старого еврея слишком могущественные друзья. Но предупредить надо. Пусть будет в курсе.

Пётр подхватил свою стопку и умчался.

А я подошёл к окну и снова уставился в сторону дальней части территории. Туда, где стоит вагон с танком.

Эта железная зараза по-прежнему сидела у меня в голове занозой. Вывезти нельзя, спрятать некуда, разобрать некогда. Замуровать штабелем горбыля? Разберут, если захотят. Комиссия придёт не вежливые поклоны бить, а искать оружие, и первое, куда полезет любой военный, – это как раз закрытый вагон в тупике. К тому же, вагон, который мы так-то угнали у японцев.

Значит, надо не прятать.

Надо сделать так, чтобы в этот вагон никто не полез добровольно.

И вот тут меня осенило.

Есть на свете вещи, которые не станет трогать ни один проверяющий в мире. Ни в тысяча девятьсот двадцатом году, ни в двухтысячном. Я это знаю точно, потому что в прошлой жизни у меня был партнёр, возивший через две границы контрабанду в цистернах ассенизационной машины. Пятнадцать лет возил. Ни один таможенник ни разу не открыл люк. Никто не хочет ковыряться в дерьме. Просто по-человечески не хочет.

Я подскочил к окну, открыл его, высунулся и заорал на весь двор:

– Пётр! Бегом ко мне!

Селиванов примчался через пять минут, запыхавшийся, со стопкой книг под мышкой.

– Слушай задачу, – с порога объявил ему. – Бросай книги, как Еремей вернется от батюшки, бери его и дуй в Затон, к молочникам. Мне нужен навоз. Коровий.

Управляющий несколько раз моргнул, сделал осторожный шажок вперед.

– Ваше сиятельство… навоз? – переспросил он с сомнением.

– Навоз, Пётр Иванович. Дерьмо. Экскременты крупного рогатого скота.

– Так… эээ… зачем? – искренне удивился он.

– Затем, что будем ставить парники, как появится возможность. – Я говорил абсолютно серьёзным тоном, каким в прошлой жизни объяснял налоговой происхождение неуказанных в декларации доходов, – У нас в общине полным-полно народу. И детей навалом. К марту может быть повальная цинга. А в парнике, да с хорошим навозом, редиска с луком идут уже в феврале. Заодно завалинки у бараков утеплим, а то дует.

Селиванов смотрел на меня, как на буйнопомешанного. Минуты две. Потом с тревогой в голосе поинтересовался:

– Сколько брать-то?

– Возов двадцать.

Управляющий крякнул. Чуть не уронил книги на пол от неожиданности. Взгляд у него стал совсем взволнованный. Он, похоже, решил, что “его сиятельство” на почве нервного стресса в одно мгновение сошел с ума. Такая беда похлеще любых проверок.

– Двадцать?! Павел Александрович, это ж… это ж почитай пятьсот пудов дерьма!

– Пятьсот… – я задумался, переводил чертовы пуды в тонны. – Так и есть, все верно.

– Да у одного хозяина столько сроду не наберётся! И китайцы, вы поймите, китайцы весь навоз в округе под себя гребут, у них в Фуцзядяне парников этих несчитано. Они мне цену набьют втрое!

– Значит, пусть набьют, – категорично заявил я, – Плати не торгуясь. Бери у трех хозяев, а лучше у четверых.

Пётр Иванович сдвинул шапку на затылок, потер свободной рукой лоб. Он никак не мог сообразить, что за вожжа попала князю под хвост.

– И вот что самое главное, – продолжил я. – Сегодня не везём. Ни в коем случае.

– Как не везём? – окончательно потерялся в моей замысловатой логике Селиванов.

– Так. Сегодня договариваешься, платишь задаток и уезжаешь. А привезут завтра. Ровно к десяти утра, своими санями, обозом. Не в девять и не в одиннадцать. Ровно в десять.

Управляющий нахмурился, подумал немного.

– Потому что смёрзнется, – произнес он медленно. – Привези сегодня – к утру камень будет.

– Именно. Мне нужен горячий, из середины бурта. Чтоб дымился. Скажи хозяевам: возьму только парной, мёрзлый разворачиваю обратно и денег не плачу.

И вот тут до Петра Ивановича дошла вся глубина моего дьявольского плана. Взгляд его посветлел, лицо стало радостным.

Он медленно повернул голову. Посмотрел в окно, на дальний конец двора. На товарный вагон, стоящий в тупике.

Потом обратно на меня.

– Танк, – выдохнул он. – Ваше сиятельство. Вы навоз… в вагон его хотите? Ох ты ж, слава тебе господи. Я грешным делом подумал, прихворал наш князь.

– В вагон, Пётр, – кивнул я с усмешкой, – Ставим перегородку из горбыля, внутри, метрах в трёх от дверей. За перегородкой брезент, за брезентом наша железка. А от перегородки до самых дверей – навоз. По самую притолоку. И снаружи ещё возок вывалить, чтоб куча смотрелась естественно.

– А дверь?

– А дверь оставим открытой. Запертую всякий проверяющий норовит открыть, это у них в крови. Открытую, из которой на тебя вываливается коровье дерьмо, обойдут по широкой дуге и в протоколе напишут: осмотрено, ничего не обнаружено.

Управляющий громко рассмеялся, хлопнул себя свободной рукой по бедру.

– Ох, Павел Александрович, – высказался он радостно, – Вот ведь голова у вас. А ведь и правда никто не полезет.

– Никто, Пётр. И вот ещё что. Пусть завтра везут коровье дерьмо прямо по главной дороге, не таясь. Если там соглядатаев оставили, нам будет полезно, когда они такую процессию увидят. Все. Езжай.

Селиванов поклонился, перехватил свои драгоценные книги поудобнее и вылетел за дверь.

Я посмотрел ему вслед, покачал головой.

Тридцать лет отжимал заводы и топил конкурентов, а теперь спасаю собственную шкуру коровьим дерьмом.

Ну и ладно. Главное, чтоб сработало.

Гастона решил пока не расстраивать. Человек всю душу себе порвал, пока отогревал эту машину жаровнями, обкалывал ломами примёрзшие траки. Разговаривал с ней, как с больной лошадью, пару раз слышал его бубнеж. А тут он узнает, что его колесницу победы завалят навозом по самую башню. Перегородку мы, конечно, поставим, но сам факт. Да и часть все равно протечет.

Пусть бедолага француз хоть ночь поспит спокойно.

Прошёлся по кабинету, еще раз мысленно проверяя список возможных проблем.

Оружие в тоннеле. Золото в тоннеле. Папки и печати там же. Книги уедут к ящикам. Танк завтра к полудню превратится в кучу дерьма.

Твою же мать. А водка?

Вернулся к окну, посмотрел на цех. Над крышей ровно стоял парок. Колонна работала.

У меня нет никаких бумаг на производство. Ни на партию Ковальского, ни на любую другую. Ни акциза, ни патента, ни казённого дозволения на винокурение. Договор между двумя частными лицами – это не разрешение. Это всего лишь доказательство, что я продаю то, что не имею права производить. Мой расчет был на поддержку Дин Сяна. А с недавнего времени и на губернатора. Кто же знал, что Хондзё окажется настолько настойчивым и подтянет военных.

Но даже не в этом главная беда.

Дело в человеческой природе. Приедет завтра китайский капитан с солдатами, обыщет постройки, ничего не найдёт и затоскует. Потом откроет склад, а там ящики, в которых в древесной стружке, ровными рядами лежат пьянковские гранёные штофы, полные кристально прозрачного продукта.

И что он сделает?

Составит акт об изъятии до выяснения. Погрузит на подводы. Половину сдаст в казну, половину утащит в свою норку.

Значит, дразнить гусей нельзя. Ни одним ящиком.

Схватил шубу и отправился в цех.

Внутри ровно гудело. Где-то наверху шипел пар, в дальнем углу двое парней возились с угольными фильтрами. Бессонов обнаружился у приёмного узла – стоял, сгорбившись над стеклянным «попугаем», и разглядывал ареометр с таким выражением, будто там вот-вот появится неразменный рубль.

– Семён Андреевич, – позвал я химика.

– Девяносто шесть и одна, – не оборачиваясь, сообщил профессор. – Просела на десятую. Уголь садится, я вам говорил.

– Говорили. – я не стал спорить, – Сколько у нас готового продукта?

Бессонов, наконец, повернулся.

– Сорок два ведра, – ответил он с явным удовольствием. – Двадцать разлито в штофы, укупорено и уложено в ящики. Это Ковальскому, десять ящиков стоят на складе под замком. Остальное пока в бутылях, ждёт розлива.

Сорок два ведра. Пятьсот с лишним литров чистейшего продукта.

– Всё это сегодня уезжает с лесопилки, – категорично заявил я.

Профессор моргнул. Медленно выпрямился, лицо у него стало очень нехорошее.

– То есть как – уезжает? – Бессонов даже голос повысил, чего за ним отродясь не водилось. – Павел Александрович! Сортировка должна отстояться! Ей после угля положено минимум трое суток покоя, иначе вкус будет резкий, незавершённый! Мы с вами не сивуху для мужиков гоним!

– Семён Андреевич…

– И тара! В чём я повезу двадцать два ведра? Штофы под остаток не готовы, укупорка не сделана, а бутыли я не отдам, в них идёт следующая партия!

Он раскраснелся, снял очки и принялся протирать их полой фартука. Верный признак, что профессор на грани нервного срыва.

– Продукт уезжает не с лесопилки, а со склада, – пояснил я спокойно, – За ворота сегодня не выедет ни одна подвода.

Химик замер с очками в руках.

– Куда же тогда?

– В определенное место.

Бессонов открыл рот, собираясь возмутиться, что ему, как “начальнику цеха”, в первую очередь положено знать о всех местах.

– Семён Андреевич. – Я взял с верстака пустой штоф, повертел в пальцах. Тяжёлое толстое стекло, чёткие грани, клеймо Пьянковых на донышке. – Вы работаете на меня. Не так ли?

– Разумеется, но…

– Вот и не будем путать наши роли. Ваше дело – колонна, фильтры и качество продукта. Куда этот продукт денется до завтрашнего полудня – моя ответственность. Сейчас пришлю парней, покажете, что и как грузить.

Профессор медленно водрузил очки обратно на нос.

Секунды три он смотрел на меня молча. Обиделся, разумеется. Но Бессонов человек умный, а умные быстро понимают, когда разговор перестал быть дружеской беседой.

– Слушаюсь, – сказал он наконец.

– Вот и славно. А теперь объясню, зачем всё это, чтобы вы не считали меня самодуром.

Поставил штоф обратно на верстак.

– Завтра в полдень сюда придут военные с предписанием об обыске. Всех помещений без исключения. И цех, и склад. Разрешения на винокурение у нас нет. Теперь по делу. Ящики Ковальского уходят как есть, запечатанные, их всего десять. С остатком сложнее. Бутыли не годятся, стекло побьём. Что есть покрепче?

Профессор помолчал, соображая.

– У Петра есть бочонки, – ответил он, – Дубовые, из-под масла. Штук восемь наберётся, если поискать. Отмыть содой, ошпарить кипятком… – Химик поморщился, как от зубной боли. – Дуба продукт нахватается, конечно. Но не пропадёт.

– Сколько времени вам потребуется, чтобы все подготовить?

– Часа три. Если дадите четверых в помощь.

– Дам шестерых. И вот ещё что. Вёдра три оставьте на складе.

Химик удивлённо поднял брови.

– Зачем? Вы же сами велели убрать всё.

– Затем, что пустой склад под замком выглядит подозрительнее полного. Приходит человек с обыском, отпирает дверь, а там гулкая пустота. Пусть будет три ведра. И попросите Сергея Петровича написать бумажку, что спирт затребован в лазарет на перевязочные нужды. Раненый у нас настоящий, доктор настоящий.

Бессонов оправил фартук и посмотрел на меня поверх очков.

– Вы, Павел Александрович, страшный человек.

– Я осторожный человек, Семён Андреевич. Это разные вещи, просто выглядят похоже.

Глава 3

Когда последний пункт моего “преступного” списка был реализован и водка переехала в туннель к золоту и оружию, я, наконец, выдохнул. Отпустило. Теперь китайские вояки могут хоть всю лесопилку перевернуть с ног на голову, хрен они что найдут. Будут вопросы по производству, все спишу на нужды лазарета. Вот такой я чудаковатый тип. Чтобы обеспечить медчасть спиртом, замутил свой цех. И поди докажи, что все совсем не так.

Потом настроение улучшилось еще больше. Вернулся Еремей после разговора с батюшкой. Отец Иоанн согласился провести крестины завтра утром. Правда, по заверению Ерёмы, священник сдался не с первого раза. Поупирался для порядку. Мол, в пятницу с утра не положено, и вообще, как же так, за один день. Но обещанные на нужды храма денежные вливания склонили отца Иоанна в нужную сторону.

Мало того, обещал быть к утру, так еще сказал, что пролетку за ним присылать не надо, у прихода есть свой транспорт. Только попросил, чтоб к его приезду всё было готово, потому как ему к полудню надо вернуться обратно, требы служить.

Я выслушал доклад Еремея и велел ему срочно найти Селиванова. Оставалось еще одно дело, самое “дерьмовое”. В прямом смысле.

Не успели Петр и возница выехать с территории лесопилки, как у ворот раздался автомобильный клаксон.

Створки снова поехали в стороны, во двор вкатился автомобиль. Чёрный, блестящий и мне хорошо знакомый.

Это пожаловал Линь Чжао собственной персоной. Следом за первой машиной ехала вторая. Чуть попроще и поскромнее. Обе тачки развернулись у крыльца и встали.

Глава харбинской Триады выбрался на улицу, поправил перчатки. Увидел меня в окне конторы, кивнул и сделал приглашающий жест рукой. Я шустро спустился вниз. Появление мафиози на сегодня точно не было запланировано. А значит, случилось нечто крайне важное. Вряд ли он примчался за авансом. Да и не оговаривали мы с ним такие детали. По умолчанию я должен был оплатить услуги Цинбана после выполненной работы.

– Господин Чжао, – я спустился с крыльца. – Признаться, не ждал такой чести.

– Князь.

Китаец коротко поклонился. Дёрнул сначала одной щекой, потом второй – у него это означает улыбку.

– Деньги для оплаты готовы, – продолжил я. – Обе суммы, как условились. Если ты по этому поводу.

– Перестань, – мафиози небрежно махнул рукой. – Оплату я заберу по факту и точно не здесь. Сначала о деле. Как говорят у вас, у русских, принес тебе две новости, князь. Одна хорошая, вторая плохая. Начну с плохой. Для выполнения первого заказа мне потребуется чуть больше времени. Есаул исчез. Он и его люди стояли на старой заимке за Затоном, четыре версты вниз по Сунгари. Мои “братья” быстро нашли их. Но… Вчера вечером заимка опустела.

– Как опустела?

– Полностью. – Чжао пожал плечами. – Ни людей, ни коней, ни повозок. Печь холодная, следы затёрты. Ушли разными дорогами, не по тракту.

Я на мгновение задумался. В принципе удивляться не стоит. Майор Хондзё глобально меняет свой план. После отмены кордона мог забеспокоиться насчет Красильникова и велеть тому покинуть место дислокации.

– Сколько нужно времени, чтобы найти? – спросил китайца.

– Двое суток сверху. Может, трое. – Чжао говорил спокойно, без тени сомнения. – Толпа всадников не иголка, князь. Они где-то едят, где-то поят лошадей, где-то покупают овёс. Люди видят. Люди говорят. Но за пределами города моим “братьям” сложнее.

– Хорошо, – кивнул я. – Главное, чтобы нашли.

– Насчет этого не волнуйся, – Чжао снова дернул щекой. Типа улыбается. – Оплату за Красильникова отдашь, когда заказ будет выполнен. Мы берём деньги за выполненную работу, а не за обещание. Ну а теперь вторая новость. Хорошая.

Мафиози развернулся к той машине, что поскромнее, и посигнализировал своим парням.

Дверца открылась. Из тачки вылез сначала крепкий китаец, а потом, как смачный плевок, на улицу буквально вылетел господин Приходько собственной персоной. Так понимаю, его подпихнули сзади.

Руки у очкарика были связаны спереди, тонкой бечёвкой, лицо в некоторых местах отливало синевой.

– Мои люди старались его не трогать, – пояснил Чжао. – Но этот неразумный человек пытался сначала убежать, а потом решил выстрелить в одного из “братьев”. Сам понимаешь, князь, пришлось провести с господином беседу.

Я слушал Чжао, кивал, а сам смотрел на Приходько и думал.

Новость действительно прекрасная. Вот она, та сволочь, что трижды пыталась мне нагадить. Человек, который лично носил есаулу задаток от майора Хондзё, кого я обещал предъявить губернатору Бао. Из него можно вытрясти много интересного.

Но!

Чжао привез его на лесопилку в крайне неудобный момент. Завтра приедет комиссия, а у меня тут связанный человек майора. И главное, обратно его теперь не отправить даже с Чжао. Если где-то поблизости трутся военные, а я почти уверен, что это так, они непременно под каким-либо предлогом остановят машину мафиози и проверят, не помогает ли он князю Арсеньеву избавляться от “запрещенки”.

То есть Приходько нужно оставлять здесь и, судя по всему, тоже засовывать в туннель. А я бы очень не хотел светить его перед гнидой.

– Осеев! – окликнул инженера, который уже топтался неподалёку. – Этого отвести в подвал. Туда же, где семёновец сидел. Двоих на дверь, воды дать, руки не развязывать. И чтоб ни одна живая душа с ним не разговаривала.

Приходько дёрнулся было, открыл рот. Судя по несчастной физиономии и заискивающему взгляду, хотел пасть в ноги, чтобы просить милости. Осеев не дал очкарику развернуться с драматической сценой. Молча взял его за шиворот и повёл к пакгаузу.

Не до допросов мне сегодня. Совсем не до допросов. Пусть посидит на прелом сене, подумает о жизни. Ему полезно. Что делать с пленником дальше, буду решать после отъезда триады.

– Благодарю, господин Чжао, – повернулся я к китайцу. – Работу по этому человеку ты сделал быстрее, чем обещал. Не откажешься от чаю?

– Откажусь, – ответил китаец. – Но не потому, что не уважаю тебя и твой дом. Приеду пить чай, когда у тебя на лесопилке будет спокойно. А в ближайшее время покоя точно не будет.

Я насторожился.

– То есть?

– То есть я привёз твоего человека сам, а не прислал людей, исключительно потому, что хочу предупредить. – Чжао посмотрел мне в глаза. – Ты хороший партнёр, князь. Платишь вовремя, слов на ветер не бросаешь. Поэтому скажу то, чего мог бы не говорить. Завтра к тебе придут военные.

– Знаю, – я махнул рукой в сторону конторы. – Вон, у меня лежат их бумажки. Оповестили о своем завтрашнем прибытии.

– Хорошо, что знаешь. – Мафиози кивнул. – Только, думаю, не обо всем. Гарнизон вчера нанял подводы. Через людей с Пристани, а те работают с нами. Восемь саней с возчиками. Оплата вперёд, на весь завтрашний день, с полудня и до темноты.

– Восемь подвод, – повторил я.

– Восемь. А людей поедет пятеро.

Вот тут реально было над чем подумать.

Пятеро. На лесопилку, где двести душ, шесть строений, цех, пакгаузы, пилорама. Пятеро задолбаются обыскивать лесопилку. Им на это потребуется дня три, не меньше.

Но восемь саней под пятерых – это уже не просто обыск. Это вывоз.

– У меня в Фуцзядяне обыски бывают по три раза в год, – обронил Чжао. – Смотреть приезжают верхом. А когда заказывают обоз, значит, уже решили, что именно повезут.

И тут у меня в голове всё сошлось. Сложилось разом, за пару секунд, как костяшки домино.

Они приедут, походят, ничего не найдут. Находить нечего, я сегодня об этом позаботился. И тогда составят акт. Производство без патента, склад без описи, пожарных мер нет. Всё чистая правда, между прочим.

А дальше начнут грузить все добро, которое имеется на лесопилке.

Цех разберут. Инструмент вынут. Продовольствие со склада, хозяйственные запасы. Дойдут до котельной, где стоит «Ланц». Его, уверен, тоже заберут. И все исключительно с обоснованием.

Если остановить немецкую машину – встанет цех, а потом замёрзнут бараки. К ночи двести человек при минус двадцати пяти окажутся в промёрзших коробках. Буржуйки есть, но их слишком мало.

Значит, когда начнут разбирать «Ланц», тот же Селиванов встанет в дверях котельной. А за ним – все остальные. С топорами, вилами и тем самым оружием, которое у меня, по мнению Хондзё, где-то припрятано.

Вот почему военные приедут впятером.

Это приманка. Их мало ровно настолько, чтобы толпа решила, будто справится, и достаточно, чтобы потом было кому написать рапорт о вооружённом нападении на военный караул.

Меня к этому времени на лесопилке не будет. Без хозяина сорвутся быстрее, тут и гадать нечего.

А когда сорвутся, на территорию заявятся люди Красильникова, которые вчера ночью снялись с заимки за Затоном и растворились в поле.

Подавление бунта. Прискорбный инцидент. Русские беженцы напали на караул, пришлось применить силу. К счастью, совершенно случайно рядом оказался отряд семеновцев. Так что русских убили русские. Что поделаешь, бывает и такое.

К утру от лесопилки останется дымящаяся куча, а от двухсот человек – тот самый посемейный список, который сейчас составляет Михаил.

Всё, что я сегодня делал, не стоит ни хрена. Я готовился к обыску, а эти сволочи уже все решили.

– Господин Чжао, – я вежливо улыбнулся мафиози. – У меня к тебе просьба. Личная.

– Говори, князь, – кивнул он в ответ.

– Будь добр, прямо сейчас, когда покинешь лесопилку, заедь на Артиллерийскую, к Соломону Марковичу Блауну. Передай на словах: князь Арсеньев просит немедленно доставить приглашение генерал-губернатору Бао Гуйцину. Завтра, к девяти утра, он ждет его в гости на крестины и по вопросам сватовства. Приглашение личное, семейное, от меня. И пусть Соломон Маркович непременно укажет, что наш последний разговор о совместных интересах должен вступить в силу. Срочно.

Чжао не шелохнулся. Постоял, разглядывая меня своими чёрными глазами.

– Губернатор Бао, – произнёс он ровно. – На крестины. К девяти утра. Передам.

Чжао направился к автомобилю, открыл дверцу.

– Скажу твоему Блауну, чтоб поспешил. До вечера успеет.

– Спасибо. Я твой должник.

– Нет, князь. – Китаец забрался в машину, но дверь пока не закрывал. – Ты мой партнёр. Это выгоднее для нас обоих.

Взревели моторы, автомобили развернулись и покатили к воротам.

Я смотрел им вслед и активно думал.

Теперь нет смысла прятать Приходько. Более того, он нужен мне под рукой. Завтра очкарику выпадет удивительная возможность познакомиться с губернатором Харбина. Приходько еще не знает об этом, но он расскажет Бао все, что знает о планах и действиях Хондзё. Искренне и очень достоверно.

Только вот незадача.

Русский князь заявляет китайскому губернатору, что японский майор Хондзё нанял есаула Красильникова для убийства полковника Цзин Юаня, а теперь с этим самым Цзином подружился, но водит его за нос. Звучит, конечно, красиво. А доказательства где?

Про то, как мы с Манью сидели в шкафу и слушали весь разговор от начала до конца, рассказывать нельзя. Придётся объяснять, каким образом я попал ночью в кабинет японского разведчика. Такое объяснение мне самому дорого выйдет.

Значит, нужны такие факты, которые убедят Бао в правдивости моих слов. И в том, что Приходько реально связан с самураем, а не актер, которого я нанял разыграть спектакль.

Я посмотрел еще раз на закрывшиеся ворота, а затем отправился к подвалу, куда только что увели очкарика.

Да уж… Тимофей сейчас был бы как нельзя кстати.

Разговор с очкариком нужен сегодня, потому что я должен понимать, насколько он ценен как источник информации.

У спуска в подвал столкнулся с Осеевым. Инженер как раз поднимался по обледенелым ступеням, застёгивая на ходу полушубок.

– Посадил, ваше сиятельство. Двоих сейчас поставлю в охранение. Руки не развязывали, как велели.

– Хорошо. Алексей, стой.

Он остановился.

– Мы ведь не всё оружие снесли вниз? – поинтересовался я безмятежным тоном.

Осеев нахмурился, соображая.

– Ящики все до единого, ваше сиятельство. Караульные винтовки оставил, две штуки, иначе совсем глупо выглядит. Ну и по мелочи, что у людей при себе.

– Вот про мелочь и говорю. У тебя что?

– «Наган», – ответил инженер после небольшой заминки. Он никак не мог понять, к чему все идет.

– Давай сюда.

Осеев молча расстегнул полушубок, вытащил револьвер и протянул рукоятью вперёд. Ни одного вопроса. Тем и ценен.

– Все, ступай. Верну через час.

Я сунул оружие за пояс, кивнул Алексею и пошел вниз по ступеням.

В подвале было сыро, холодно и воняло прелым сеном. Приходько сидел в углу, там же, где совсем недавно грустил подхорунжий Зверев. Услышав шаги, дёрнулся и попытался встать на ноги. Не вышло.

Я придвинул ногой перевёрнутый ящик, сел напротив и с полминуты просто смотрел на очкарика.

Разглядывал внимательно, по-хозяйски.

Скула разбита, под левым глазом наливается. Губа рассечена. Парни Чжао работали от души, но без фанатизма – руки и корпус не трогали, били только по физиономии.

Скверно. Завтра эта физиономия будет сидеть перед очень важным гостем, и гость должен видеть человека, который говорит добровольно. Синяки придется как-то объяснить. Но новых быть не должно. Ни одного.

– Матвей Семёнович, – начал я. – Третьего дня вы получили в игорном доме на Пристани кожаный портфель и отвезли его в «Заимку», есаулу Красильникову. Пять тысяч иен. Расскажите подробно.

Очкарик заморгал. Следом началось то, что я и ожидал.

– Ваше сиятельство, помилуйте… какой портфель? Господь с вами! Меня оболгали, я человек честный, я в конторе служил семнадцать лет…

Дальше он говорил ещё что-то. Про то, как страдал, как голодал, как прибился к ночлежке на Пристани и как его все обижали.

Я дослушал до половины, затем встал на ноги.

Спорить с такими бесполезно. У человека, который врёт из трусости, слова не кончаются никогда. Такого надо не переубеждать, а “выключать”.

Подошёл, взял его за воротник пальто, рывком поставил на ноги.

Приходько ойкнул, дёрнулся. Со связанными руками сопротивляться неудобно, а он ещё и мужичок хлипкий, конторский.

Без предисловий я резко ударил гниду. Снизу, правым кулаком под нижнее ребро. В печень.

Он не закричал. Он вообще не издал ни звука, потому что при таком ударе воздух из человека уходит целиком. Ноги Приходько подломились, я разжал пальцы, и очкарик сложился на сено.

Постоял, задумчиво посмотрел на него сверху.

Хороший удар получился. Правильный. Опыт не пропьешь.

В девяностые меня учил один человек, бывший спортсмен, который потом работал на очень серьёзных людей. Первое, что он объяснил: морду бить – это для дураков и для кино. Морда заживает три недели, но человек очень быстро забывает, как это было. А вот печень хорошо помнит каждый удар, при этом снаружи ни единого пятнышка.

Дождался, пока Приходько начнёт хватать ртом воздух. Взял за шиворот, снова поставил на ноги.

Он попытался что-то сказать. Не успел.

Второй раз я ударил основанием ладони под ложечку.

Очкарик рухнул на четвереньки, его начало выворачивать прямо на сено.

Я сел обратно на ящик, принялся разглядывать стены подвала. Утеплить их, что ли? Место становится слишком популярным.

– Матвей Семёнович, – сказал спокойно, когда Приходько перестал булькать. – Хочу, чтобы вы уяснили две вещи.

Очкарик поднял на меня мокрое, перекошенное лицо.

– Первая. Я могу заниматься этим до утра. Печень, солнечное сплетение, почки. Больно нечеловечески, а следов нет. Ни синяка, ни ссадины. Завтра вы будете выглядеть точно так же, как сейчас, только внутри у вас всё будет отбито.

Он мелко затрясся.

– И вторая, – продолжал я спокойно. – Самым большим заблуждением с вашей стороны будет думать, будто аристократу и дворянину неприятно марать руки о такую погань, как вы. Я менее чистоплотен в таких вопросах, чем остальные. Ах, да… Есть еще третья.

Моя рука скользнула под шубу, оттуда на свет божий появился “наган”.

– Если руками не смогу вас убедить, то придется все же стрелять. Например, в коленные чашечки. Потом посадим вас в креслице, укроем пледиком. И все. Со стороны просто приболевший господин.

– Заче-е-ем… – просипел очкарик.

– Затем, что завтра сюда придёт человек, и вы ему расскажете всё, что успели узнать о майоре Хондзё и его делах. Сами, добровольно. Ну а если начнёте вилять, путаться или выторговывать себе что-нибудь у моего гостя, я вас отпущу. Открою ворота и скажу: ступайте, Матвей Семёнович, вы свободны. И пойдёте по морозу в город, к своему японцу, объяснять, где провели эти двое суток.

Вот тут Приходько наконец накрыло по-настоящему. Он всё понял. Сообразительный малый, когда припечёт.

– Не надо… – прошептал очкарик. – Не надо отпускать. И стрелять не надо. Я всё скажу. Всё, что знаю.

– Тогда начинайте, – коротко велел я.

Приходько буквально прорвало. Он вывалил все. Рассказал, как на него вышли люди Хондзё и чем занимался при самурае. Что за минувшие три недели выполнил поручений шесть или семь: письма, свёртки, деньги. В том числе в таких вопросах, которые Бао будут очень интересны.

Я выслушал исповедь продажной сволочи до конца. Затем поднялся с ящика.

– Это было неплохо, господин Приходько. Мне понравилось. Завтра повторите слово в слово, когда вам скажу. Сейчас распоряжусь, получите воды и хлеба.

Вышел из подвала на мороз, вдохнул полной грудью. После общения с очкариком осталось неприятное “послевкусие”.

Впрочем, это все мелочи. Главное другое. Теперь у меня есть то, что губернатор непременно оценит и натянет Юаня по самые, прости господи, помидоры.

Глава 4

Проснулся я в начале седьмого. Сам. В комнате было тепло. На этот раз Селиванов раскочегарил печь с вечера, чтобы «его сиятельство» не мёрз.

Причём проснулся так, как не просыпался, пожалуй, с самого приезда в этот чёртов город. Ни тяжести в голове, ни ватной мути, ни желания перевернуться на другой бок и сдохнуть. Наоборот, меня переполняла энергия и потребность что-то делать.

Сел на топчане, потянулся до хруста в позвоночнике и понял, что мне хорошо. А ещё понял, что прекрасно знаю это чувство.

Так было много раз в самые сложные периоды. Но не сразу. Например, в две тысячи первом, когда у меня собирались отжать завод одни крайне неразумные люди. Я тогда почти неделю не спал. Вырубался на пару часов, а потом снова с головой нырял в дела. Времена изменились, вот так запросто на стрелку никого не вызовешь. Надо было действовать тоньше, по уму. И вот спустя неделю я тогда проснулся с этой самой лёгкостью в башке. Потому что наконец всё сложилось. Сообразил, где у каждого из моих врагов слабое место и как этим воспользоваться.

Азарт это называется. Предвкушение драки. Не физической, конечно, а в глобальном смысле. Опасное, между прочим, чувство. От него люди дуреют и теряют контроль. Но пока оно есть – я живой.

На самом деле всё упиралось в Приходько. Именно он стал последним винтиком, последним кусочком пазла. После его вчерашней исповеди у меня на руках оказалась презабавная информация, которая сильно поменяет весь расклад. В голове выстроилась конечная схема моих действий. Красиво выстроилась. Аж зубы заныли, до чего красиво.

Ну что, майор Хондзё. Посмотрим сегодня, кто кого нагнёт.

Умылся ледяной водой из кувшина, оделся и вышел на мороз.

Лесопилка, несмотря на раннее время, уже активно просыпалась. Народ суетился во дворе, а от кухни тянуло таким духом, что желудок немедленно напомнил о себе. Жители общины готовились к крестинам. Для них это настоящий праздник. Сегодня мы в первый раз крестим младенца, рождённого здесь, в нашем новом доме.

Я сразу отправился на поиски Шаховской. Княгиня обнаружилась в столовой. Вера Николаевна стояла посреди пакгауза, заложив руки за спину, и негромко отдавала распоряжения по поводу предстоящего обеда. Потому как это не просто обед, а праздничная трапеза. Женщины носились вокруг неё, как матросы вокруг капитана корабля.

– Павел Александрович, – заметив меня, Шаховская сразу двинулась навстречу.

– Доброе утро, Вера Николаевна. Как у нас дела?

– Всё готово, ваше сиятельство. Крестик, что вы велели купить, ещё со вчерашнего дня лежит у меня. – Княгиня чуть склонила голову. – Александра с вечера волнуется. Сами понимаете, она рассчитывала, что в этот прекрасный день муж будет рядом, но…

Вера Николаевна на мгновение прикрыла глаза.

– На всё воля божья, – продолжила она, – Главное, что ребёнок здоров.

Я в который раз удивился стойкости этой женщины. Потеряла единственного сына, но не ноет, не страдает, не ударилась в тоску. Живёт дальше ради внука и невестки.

– Хорошо, – кивнул я княгине. – Давайте тогда обсудим вот ещё что. У меня к вам два дела. Первое – люди. Хотелось бы, чтобы нарядились и от души сегодня повеселились.

– Уже. – Вера Николаевна позволила себе едва заметную усмешку. – Все сундуки перерыли со вчерашнего вечера. Вытащили самое лучшее. Не извольте беспокоиться.

– Тем лучше. Тогда второе. К девяти часам у нас будет ещё один гость. Кроме батюшки.

– Кто же? – Шаховская удивлённо приподняла одну бровь.

– Генерал-губернатор Бао Гуйцин.

Вторая бровь княгини медленно поползла вверх. Тут даже она не смогла сдержать настоящие эмоции. Помолчала немного, а потом уточнила:

– С охраной, надо полагать? На сколько персон рассчитывать за столом?

– Человек пять, думаю. Вряд ли больше.

– Значит, стол на десять персон ставим отдельно, – произнесла она задумчиво, будто прикидывая вслух. – Для общины сдвинем столы в углу, будут садиться в несколько заходов. А вам, батюшке и гостям само собой отдельно. Скатерть красивую найду. Посуда приличная тоже разыщется. Мяса не будет, но пироги Арина испечёт отменные.

– Вера Николаевна, – я поднял ладонь, останавливая этот поток. – Погодите. Тут вот какое дело. Просветите меня. Я на крестинах ни разу в жизни не был. Как-то не сложилось. По молодости больше науками увлекался, а потом революция и все, что за ней последовало. Расскажите, как всё должно проходить по канону. Мне важно знать порядок.

Шаховская несколько секунд молчала, разглядывая меня с непонятным выражением.

Я мысленно чертыхнулся. Ляпнул, не подумав. Русский князь, православный дворянин, который ни разу в жизни не бывал на крестинах, – это, мягко говоря, странно.

Но Вера Николаевна ничего не сказала. Только едва заметно качнула головой, будто отвечая на какие-то свои мысли.

– Извольте. Начнём с того, что после таинства непременно бывает крестинный обед. В народе его называют бабиными кашами или просто кашей. И это, Павел Александрович, не блажь и не застолье. Это часть обычая.

– Настолько обязательная?

– Настолько. – Княгиня поджала губы. – Уйти с крестин, не сев за стол, – тяжкое оскорбление. И хозяевам, и младенцу. За такое могут и отвернуться от человека. Гостя, который засобирался домой сразу от купели, удерживали всем домом.

Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, какая прекрасная традиция, а главное – удивительно вовремя. Как раз соображал, чем притормозить китайского губернатора на лесопилке до полудня. Искал предлоги, прикидывал темы для разговоров, готовился врать и изворачиваться. Потому что сразу показывать ему Приходько не планирую. Оказывается, ничего придумывать не надо. За меня всё придумали давным-давно.

Значит, сначала у нас будет «бабина каша», а потом можно уже очкарика в дело запускать. К тому моменту вояки припрутся на лесопилку, увидят меня в компании Бао и ни с чем свалят обратно. Наличие губернатора как раз объяснит моё отсутствие в гарнизоне. Потому как князь не может уехать с лесопилки и бросить столь важного гостя даже ради предписания, полученного от Юаня. Вот тут азиаты точно слова против не скажут.

Проведём крестины, усадим Бао за стол. Обычай, ничего не попишешь. А обычай для восточного человека – вещь святая. Он свои соблюдает и чужие уважает.

– Продолжайте, Вера Николаевна, – с умным видом закивал я. – Очень интересно.

– Стол постный, – она говорила уже деловито, загибая пальцы. – Пятница, да и Филиппов пост нынче. Батюшка всё видит. Хотя на крестинный стол послабление всегда делали, но лучше не искушать. Рыба, каша, пироги с капустой и с грибами, кутья, блины.

– Блины?

– Обязательно. И кутья обязательно. – Княгиня чуть улыбнулась. – А главное блюдо подают в самом конце. Бабина каша. Гречневая, крутая, в горшке. Её выносят, когда все уже сыты и благодушны.

– И что с ней делают?

– А вот тут, Павел Александрович, самое любопытное. – Шаховская посмотрела мне прямо в глаза. – Горшок ставят на блюдо и обносят гостей. Каждый кладёт деньги на блюдо, рядом с кашей. Как бы выкупает право её отведать. На зубок младенцу, бабке на мыло, куму на сапоги – кто как назовёт. И скупиться нельзя ни в коем случае, дурная примета. Обычно мужчины начинают меж собой соревноваться, кто больше положит. Только вы, князь, одного не путайте. Каша эта – не церковное установление, а народное. Бабкина выдумка, от повитух пошло. Батюшка на такое смотрит косо, но не запрещает. Пусть, говорит, тешатся, лишь бы не упились.

Я рассмеялся. Вот это уже даже не удача. Это подарок.

Представим картину. Сидит генерал-губернатор Маньчжурии за русским столом. Вокруг него две сотни людей. И вдруг к нему подходят с горшком каши, и надо положить денег на зубок русскому младенцу.

Отказаться нельзя – обидит хозяев. Положит мало – потеряет лицо. А лицо для китайца такого ранга дороже всяких денег.

Значит, положит щедро. Причём не мне положит, а ребёнку. Публично. При двухстах свидетелях. Бао Гуйцин больше не сможет сделать вид, будто впервые слышит про лесопилку князя Арсеньева. Не связь, конечно, но публичный факт, от которого не отвертишься.

– Вера Николаевна, – произнёс я, не скрывая своего отличного настроения. – Скажу честно, вы меня удивили. Княгиня, дворянка, аристократка – и столько знаете о народных обычаях.

– Я в Тамбовской губернии двадцать лет прожила, князь. У старосты нашего в кумовьях была, у кучера дочку крестила. А что княгиня… так это ничего не меняет. Все эти сказки про голубую кровь – увольте. Все мы в первую очередь люди. И кровь у нас у всех одинаковая, – Шаховская подалась вперёд, улыбнулась и тихонько добавила: – Я проверяла.

– Отлично. – В моей голове уже существующий план обрастал всё новыми и новыми деталями, весьма упрощающими задачу. – А кто обносит гостей кашей?

– Обычно повитуха. Но у нас её нет, стало быть, крёстная мать или кто из старших женщин.

– А мы в этот раз хлеб-соль выносить будем?

– Так встречают дорогого гостя в русском доме, – Вера Николаевна пожала плечами. – Думаю, надо уважить губернатора.

– Тогда вот вам ещё одна моя просьба. И хлеб-соль на крыльце, и кашу пусть выносит Дарья.

Княгиня нахмурилась, недовольно поджала губы.

– Дарья, – повторила она таким тоном, каким говорят «крысы в амбаре». – Князь, у нас есть Матрёна. Женщина степенная, вдова, из хорошей семьи. Либо крёстная мать юного князя – Мария Корф. А эта девица, простите великодушно, ведёт себя как…

Вера Николаевна деликатно замолчала, подбирая приличное слово. Не подобрала.

– Знаю, как она себя ведёт, – усмехнулся я. – Именно поэтому и Дарья. Помните, как к нам господин Дин Сян явился и она перед ним плясала?

– Помню, – княгиня поморщилась. – Мне до сих пор неловко.

– А ему нет. Господин Сян от этой пляски на седьмое небо вознёсся. Азиаты, Вера Николаевна, любят зрелище. Им нужна не степенность, им нужна картинка. Пышная русская красавица с караваем на рушнике – это ровно то, что губернатор увезёт с собой и будет вспоминать неделю. Давайте порадуем человека.

Шаховская помолчала.

– В таком изложении звучит разумно, – признала наконец. – Хорошо.

Я почти вышел из столовой, но в последний момент не удержался и вернулся к княгине. Мне просто стало любопытно.

– Вера Николаевна. Вы даже не спросите, зачем он сюда едет.

Она посмотрела на меня очень спокойно.

– Павел Александрович, я вчера видела, как ваши люди целый день таскали ящики через двор. И видела автомобили этого китайского господина, который к вам приезжает. И военных у ворот тоже видела. Я женщина почтенного возраста, но пока не выжила из ума. Если вы зовёте в дом генерал-губернатора Маньчжурии, значит, иначе нельзя. Мне достаточно.

Я с уважением посмотрел на эту удивительную женщину, потом не удержался и поцеловал ей руку. Искренне.

Из столовой направился прямиком к Осееву. Велел ему вытащить из подвала Приходько. Пора было привести наш главный козырь в подобающий вид.

Через десять минут пред мои светлые очи предстал очкарик. Я не стал заходить в контору, ждал его на улице. Нечего гниде делать в моём кабинете. Приходько зябко ёжился и мелко трясся – то ли от холода, то ли из-за страха.

Выглядел он, надо сказать, куда лучше вчерашнего.

Ночью я велел Шэню намазать ему физиономию какой-нибудь своей травяной дрянью. Старик поворчал, что тратить хорошее снадобье на такого человека – оскорбление для трав, но сделал. И теперь синева на скуле из густо-фиолетовой стала блёкло-жёлтой, а опухоль под глазом почти сошла.

Китайская медицина, чтоб её.

– В баню его, – распорядился я. – Отмыть, побрить, ногти постричь. Волосы причесать. Потом Селиванов выдаст чистое бельё и приличный костюм из наших запасов. Сорочку белую.

Приходько замер. Медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его физиономии отразился такой ужас, какого не было даже вчера в подвале во время нашей «дружеской» беседы.

– В-ваше сиятельство… – заголосил Приходько и попытался упасть мне в ноги. – Не надо… Господи, не надо…

– Чего не надо? – спросил я, попутно делая шаг назад. Этот придурок всё-таки ухитрился рухнуть на колени и теперь активно ловил мою руку, не иначе как для лобзания.

– Мыть не надо! И бельё чистое не надо! Я знаю, зачем это! Я всё понял!

Очкарик принялся раскачиваться из стороны в сторону и завыл ещё громче.

– Христом богом молю, не убивайте! Я всё сказал, всё, что знал! Я и завтра скажу, и послезавтра! Не надо меня обмывать!

Парни Осеева переглянулись. Один не удержался и хмыкнул.

А до меня наконец дошло.

Ну конечно. Покойников обмывают и одевают в чистое. Эта гнида решила, что его готовят к погребению. Заранее, чтобы потом не возиться.

– Матвей Семёнович, – позвал я бьющегося в истерике очкарика. – Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.

– Разговаривать… – эхом повторил очкарик.

– Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?

Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.

– Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!

– Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.

Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.

Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.

Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.

Отодвинул холстину и замер на пороге.

Тимофей стоял.

Не сидел, а именно стоял – держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.

– Ты чего вытворяешь? – рявкнул я.

Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.

– Тренируюсь, Павел Саныч.

– Ложись немедленно.

– Не могу, ваше сиятельство. – Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. – Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.

Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.

– Долго так стоишь?

– Дык… – Тимофей задумался. – Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.

Пять минут, выходит. Может, шесть.

– И как?

– Нормально, – соврал вахмистр.

Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.

Ну вот. Всё, как я и думал.

Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.

Такого человека спасать надо от него самого.

Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.

Через пять минут явились оба. Причём вместе – видимо, столкнулись во дворе.

Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.

– Вставал, – констатировал он мрачно.

– Вставал, – подтвердил я.

Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.

– Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?

– Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, – упрямо буркнул казак. – Постою чуток и всё.

– Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? – ласково поинтересовался Лебедев.

– Знаю. Тем, что я на крестинах буду.

Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.

– Господа. Давайте зайдём с другой стороны, – мне пришлось срочно искать выход из ситуации, – Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?

– Так вот же, в дальней комнате.

– А где мы планировали проводить крестины?

Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:

– Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.

– В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, – возразил я.

Управляющий крякнул, соглашаясь.

– А здесь что? – моя рука очертила круг в воздухе, – Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.

Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Логично, – признал он. – Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.

– Вымоем, – тут же отозвался Селиванов, оживившись. – Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.

– И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.

Тимофей вскинулся.

– Павел Саныч, я не сяду.

– Сядешь.

– Не сяду! – Вахмистр даже покраснел от возмущения. – Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?

– Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, – сурово отрезал я, – И чудом остался жив.

– Всё одно не сяду.

Вот же упёртый чёрт.

Я посмотрел на него в упор.

– Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.

Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.

– Я тебе предлагаю сделку. Сидишь всё таинство на стуле. Но когда батюшка начнёт погружать младенца в купель – встаёшь. Вот в этот самый момент. И стоишь, пока он нужные молитвы не прочитает.

Тимофей задумался. Я прямо видел, как в его башке крутятся шестеренки.

– И это… по-божески будет? – спросил он наконец.

– По-божески, – заверили мы казака хором.

– И слово моё выйдет исполненным?

– Полностью, – я похлопал Тимоху по руке, – Ты обещал встать. Встанешь.

Вахмистр помолчал ещё немного. Потом согласился.

– Тогда ладно. Тогда так и сделаем.

Лебедев с облегчением выдохнул.

– Ваше сиятельство, – сказал он тихо, когда мы вышли в коридор. – Я тут уже второй день пытаюсь ему объяснить простейшие вещи. И ни черта не выходит. А вы за три минуты справились.

– Так я же не объяснял, Сергей Петрович. Я торговался.

Доктор посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, потом улыбнулся. Видимо, мои ответ ему понравился.

Я оставил Лебедева и Селиванова возле лазарета, сам двинул к конторе. Оставалось самое сложное – сообщить Манью, что сегодня прибудет ее жених. И есть ощущение, девчонку это точно не обрадует.

Глава 5

Разговор с Манью состоялся в мастерской Шэня и, вопреки всем моим опасениям, мало того что занял ровно четыре минуты, так ещё и прошёл очень тихо. Я приготовился к буре. К битой посуде, к шипению сквозь зубы, к «вы меня продали, князь» и прочим прелестям, на которые эта особа большая мастерица.

В итоге получил абсолютно противоположную реакцию.

Китаянка выслушала новость про приезд Бао молча. Не перебила ни разу. Потом уточнила время. Потом спросила, надо ли ей присутствовать. Услышала, что надо и что вести себя следует тихо и скромно. В ответ склонила голову и милейшим голосом произнесла:

– Хорошо, князь. Как скажете.

После чего вернулась к своей ступке.

Я постоял на пороге ещё секунд десять, ожидая продолжения. Продолжения не последовало. И это, прямо скажем, сильно настораживало. Такая покорность точно не в духе китаянки. На полном серьёзе мелькнула мысль: может, она мне уже яду подсыпала и со спокойным сердцем ждёт, пока двину кони? Но я с утра в суете и пока во рту маковой росинки не было. Потом появилось второе предположение. Может, она приготовила яд для Бао? С этой дряни станется.

Подумал немного, заскочил в кухню и попросил Шаховскую, чтобы Манью к готовке не подпускали. Княгиня удивилась немного, но вопросов задавать не стала. И слава богу. Сложно было бы объяснить, чем я руководствуюсь для такой просьбы. Самому смешно, если честно. Но лучше перебдеть. Китаянка точно ведёт себя странно, ожидать от неё можно что угодно.

Вышел на улицу в глубокой задумчивости, но очень быстро забыл про девчонку. Слишком много было дел.

Вообще надо признать, сегодня лесопилка выглядела так, что радовался глаз.

Двор вычищен чуть ли не до земли. Снег у бараков откинут ровными валами. Народ высыпал наружу и стоял кучками, переговариваясь вполголоса, – все нарядные, отмытые, со счастливыми лицами. Даже пацанва притихла и не носилась по двору как обычно.

Медчасть тоже преобразилась. Селиванов с парнями раздвинули щиты, вымыли полы, натаскали лавок вдоль стен. Купель перенесли на середину и застелили белым. Карболкой больше не пахло – Шаховская распорядилась протопить и трижды проветрить, и теперь в пакгаузе стоял просто приятный запах чистоты.

Тимофей сидел на своём стуле у стены, в чистой рубахе, бледный, но торжественный. Рядом с ним, на всякий случай, топтался Осеев.

Вся моя община была готова к нашему первому празднику.

Отец Иоанн приехал ровно в восемь тридцать. На приходских санях, с крепким возницей и с сундучком, в котором находилось всё, что нужно для таинства.

Батюшка оказался мужиком лет пятидесяти, кряжистым, с широкими крестьянскими руками и абсолютно спокойным взглядом человека, который за минувшие три года отпел больше народу, чем окрестил за предыдущие двадцать. В принципе, с учётом того, как трясло Империю с тысяча девятьсот семнадцатого года, думаю, так оно и было.

– Ваше сиятельство, – поприветствовал он меня.

– Отец Иоанн, – кивнул я в ответ. – Благодарю, что согласились на такую спешку.

– Дело богоугодное, чего же тут. – Он окинул взглядом вычищенный двор. – А готовились вы, я смотрю, основательно.

– Стараемся, – скромно потупился я. – Повезло мне с людьми, отец Иоанн.

Батюшка прошёл в медчасть, осмотрелся, одобрительно покивал, велел переставить купель поближе к печке и начал раскладывать своё имущество.

Мне пришлось его оставить и выйти во двор, потому что от ворот донёсся звук автомобильного клаксона. Прибыл губернатор. Как я и думал, на двух машинах. Первая – большая, чёрная, с гербом на дверце. Вторая попроще, с гвардейцами. Караульные открыли створки, обе тачки въехали на территорию неспешно, солидно, как и полагается персоне такого уровня.

Народ во дворе притих.

Из первой машины выбрался генерал-губернатор Маньчжурии Бао Гуйцин собственной персоной. Тёмное европейское пальто, меховая шапка, начищенные штиблеты. Из второго автомобиля высыпали четверо гвардейцев и застыли в двух шагах позади хозяина.

Я двинулся навстречу.

– Ваше превосходительство. Для меня большая честь.

– Князь. – Бао поприветствовал меня кивком. – Приглашение ваше оказалось неожиданным. Но приятным.

Высказать свою мысль дальше он не успел, на крыльцо конторы вышла Дарья.

С караваем на рушнике.

Я, признаться, ожидал многого. Всё-таки просил именно её и понимал, кого прошу. Но реальность превзошла ожидания.

Кухарка нарядилась в лучших традициях русского народного творчества. Красный сарафан, белая рубаха с широкими рукавами, бусы в три ряда, платок сдвинут на затылок так, чтобы коса лежала на плече. Щёки горят, глаза сияют, грудь… ну, грудь у Дарьи и в будний день производит впечатление на неподготовленного человека. А сегодня она эту грудь ещё и подала так, что каравай на её фоне выглядел скромным дополнением. И никакой верхней одежды. Чтобы не смазать впечатление.

Спустилась по ступеням плавно, поклонилась в пояс – да так, чтобы гость всё как следует рассмотрел, – и мелодичным голосом, нараспев, произнесла:

– Гостю дорогому хлеб да соль!

Я наблюдал за физиономией Бао Гуйцина с научным интересом.

Генерал-губернатор Маньчжурии, человек, который двенадцать лет держит в кулаке полосу отчуждения, замер посреди двора и в течение полутора секунд был обыкновенным мужиком за пятьдесят, увидевшим то, чего в его жизни давно не случалось. А то может, и вообще ни разу.

Взгляд китайца в одно мгновение стал масляным, он машинально облизнул губы. Как кот на сметану. Правда, тут же взял себя в руки. С серьёзным видом отломил кусок, макнул в соль, съел. Кивнул.

– Благодарю. Красивый обычай. Я с ним знаком.

– Кушайте на здоровьичко, ваше высокое превосходительство, – пропела Дарья и стрельнула глазами настолько многообещающе, что один из гвардейцев губернатора подавился слюной и закашлялся.

Только я хотел предложить Бао проследовать в медчасть, как выяснилось, что мы увидели ещё не всё представление. На крыльце конторы появилась Манью.

И вот тут прихренел не только губернатор, но и я.

Потому что вместо китаянки, которая треплет мне нервы, по двору в нашу сторону шла совершенно незнакомая мне особа.

Для начала – она нарядилась в платье. Не в традиционное китайское, что было бы более уместно, а в европейское. Но и это не основная проблема. Платье вызывало вопросы своим очень легкомысленным кроем. Открытые плечи и глубокий вырез особенно казались неуместными.

Я с удивлением оглянулся на женщин, столпившихся в стороне. Мне даже стало интересно, это кто у нас такое носил в России-матушке? Для тысяча девятьсот двадцатого года подобный наряд, мягко говоря, можно назвать смелым. Потому как помимо декольте юбка оказалась заметно короче приличной, открывая щиколотки едва ли не до середины икры.

Дамы моих гневных взглядов не замечали. Они смотрели на Манью без малейшего удивления и даже с некоторой гордостью. То есть о её перформансе были предупреждены заранее и, возможно, даже помогали китайской стерве готовиться к встрече с женихом.

Так понимаю, смысл подготовки сводился к тому, что Манью поставила перед собой цель – отпугнуть Бао перспективой заполучить в жёны не приличную девушку, а особу весьма лёгкого поведения. Потому как в понимании азиатского мужчины никто другой подобное не наденет.

Девчонка, как и Дарья, не стала портить впечатление тулупом или ватником. Она героически терпела весьма приличный мороз. Единственное, что позволила себе, – оставить тёплые сапожки. Они, конечно, к платью не подходили вообще, но кто обращает внимание на такие мелочи, когда есть на что посмотреть повыше.

Волосы китаянка уложила в высокую причёску. Явно не сама. Губы подвела чем-то ярко-красным, глаза густо накрасила тёмно-зелёным. Так ярко, будто перепутала мероприятия и вместо карнавала случайно оказалась на лесопилке.

Я покосился на Шаховскую. Она стояла с серьёзным выражением лица, но я видел – княгиня из последних сил сдерживает смех. Ну точно, сговорились. Добрые русские женщины решили помочь китайской страдалице избавиться от ненавистного жениха.

Манью подплыла к нам, изобразила книксен, кривовато, но с большим воодушевлением, и защебетала.

Именно защебетала. Тонким, глупым голоском, растягивая гласные:

– Ах, господин губернатор! Как я рада, что вы приехали! У нас тут совершенно нечем заняться, я умираю от скуки! Скажите, а в Харбине бывают балы? Я так люблю музыку!

Бао Гуйцин посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

На его лице отразилась целая гамма чувств. Сначала узнавание, потом недоумение, потом что-то похожее на растерянность.

Насколько мне известно, сановник видел внучку Шэня от силы пару раз, издалека, и знал о ней ровно то, что она дочь Чжан Жуна, наследница, умница, добыча стоимостью в миллионы. Красивая, скромная, воспитанная в лучших традициях.

А получил хихикающую дурочку в декольте, которая интересуется балами и явно страдает отсутствием скромности.

Я мысленно усмехнулся. Умная, зараза.

Вот почему она так легко согласилась. Не спорила, не скандалила и даже про губернатора ничего не спросила. Потому что у неё уже был свой план, и план этот заключался в том, чтобы отбить у жениха всякое желание свататься.

Я мысленно поаплодировал. Красиво сработано. Женщине с таким прошлым, как у неё, изображать пустышку – единственный способ обесценить себя в глазах покупателя. Правда, был в этом изящном ходе один изъян, о котором девчонка не подумала. Мужчинам за пятьдесят такие идиотки нравятся ничуть не меньше умных. Иногда даже больше.

Ну и плюс, когда к невесте прилагается власть над Маньчжурией и очень много миллионов, взрослый, разумный и амбициозный мужчина поступится своими принципами. Хотя бы на время. Потом посадит жену под замок, вручит ей вязание или вышивание и благополучно забудет о её существовании. Ну или, как опасалась сама Манью, по-тихому её придушит ночью и останется богатым вдовцом, страдающим об утрате любимой.

– Манью Ивановна, – вклинился я, пока она не наговорила лишнего. – Ступайте, помогите Вере Николаевне. Ещё успеете поговорить с господином губернатором.

– Ивановна? – Бао сильно удивился.

– Конечно, – кивнул я. – Она же под покровительством русского князя. Практически младшая сестра.

Вообще хотел сказать «практически дочь», но, учитывая возраст князя Арсеньева, это, наверное, будет немного странно, поэтому изменил «родственные связи».

– Ваше превосходительство, прошу в медчасть. Батюшка уже готов.

Губернатор оглянулся по сторонам, потом наклонился и тихонько спросил:

– Князь, вы хотите сказать, что действительно пригласили меня на крестины? Я думал…

Он многозначительно замолчал. Мол, а что, никакого двойного дна в приглашении не было?

– Ваше превосходительство, у меня для вас сегодня имеется очень приятный сюрприз, но давайте об этом позже. Изначально я и правда позвал вас на крестины и ради укрепления будущих связей. У нас с Манью состоялся разговор, она сказала, что хотела бы узнать вас получше, я решил воспользоваться моментом. Сами понимаете, девушка она у нас… – Я помялся, подбирая слова. Желательно приличные. – Слегка эксцентричная. Сегодня говорит одно, завтра другое. Так что надо ковать железо, пока оно горячо.

Бао задумчиво посмотрел вслед «горячему железу», которое присоединилось к дамам, но продолжало бросать в сторону жениха весьма неприличные взгляды, и пошёл к медчасти.

Таинство заняло ровно час.

Внутрь пустили только своих. Народу и без того набилось человек двадцать пять, в пакгаузе сразу стало тесно и жарко. Остальные ждали на улице. Крещение это вам не карнавал, чтобы туда всей толпой ломиться. Да и много дел ещё имелось: столы носили, лавки таскали, Арина гоняла своих баб между кухней и столовой.

У купели встали Александра с сыном на руках, Мария Корф в качестве крёстной матери и я в качестве крёстного отца. Позади нас – Шаховская, Корф, Селиванов с сыновьями, Осеев, Лебедев. Гастона тоже позвали, но француз, к моему удивлению, скромно замер у самых дверей и держался так, будто здесь ему не место. Вроде как смущался.

Тимофей сидел на своём стуле у стены. Слева от него истуканом застыл Шэнь. Старый китаец, ясное дело, к православию отношения не имел никакого, но пришёл. Не столько ради обряда, сколько ради вахмистра.

А чуть в стороне, у противоположной стены, стоял генерал-губернатор Маньчжурии со своей свитой.

Отец Иоанн начал.

И вот тут я в полной мере ощутил, что понятия не имею, как себя вести.

Нет, порядок мне утром объяснили. Шаховская вкратце обрисовала, что и когда происходит. Только вот одно дело слушать, а совсем другое – стоять посреди всего этого и понимать, что двадцать пять человек смотрят на тебя, потому что ты тут крёстный отец, лицо ответственное.

Батюшка читал молитвы низким гудящим голосом. Слова были знакомые по звучанию и совершенно непонятные по смыслу.

Потом отец Иоанн повернулся к нам и потребовал отречься от сатаны.

Тут я, признаться, слегка прибалдел от внезапности поворота. К тому же говорил батюшка всё на том же церковнославянском, не сразу понял, о чём вообще идёт речь.

– Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

Мария Корф ответила бодро и уверенно. Видно, что не в первый раз. Я секунду промедлил, поймал взгляд Шаховской, которая едва заметно кивнула, и повторил за генеральшей.

– Отрицаюся.

Повторить пришлось трижды. Потом батюшка велел дунуть и плюнуть. Вот это меня добило окончательно.

Серьёзно. Стоишь посреди пакгауза, вокруг двадцать пять человек, включая китайского губернатора, а ты должен подуть и плюнуть в сторону запада. Вернее, сделать вид, что плюёшь. А не реально разбрызгивать слюну по полу.

Плюнул. Куда деваться.

Затем нас развернули лицом к востоку, и отец Иоанн трижды вопросил, сочетаемся ли мы Христу. Тут я снова повторял за Марией Корф, как попугай. Потому как снова половины не понял. Потом батюшка велел читать Символ веры. А мне такое не знакомо. Хорошо, генеральша начала первой, уверенно и наизусть, я благополучно пристроился следом, шевеля губами с самым проникновенным видом.

Пронесло.

Дальше пошло легче. Отец Иоанн освящал воду, и это заняло прилично времени. Читал, кадил, трижды дунул на воду, вылил в купель освящённый елей.

Александра держала сына, тот, надо отдать ему должное, вёл себя как настоящий Шаховской. Не орал, не капризничал, только таращился по сторонам глазёнками.

Я всё это время краем глаза наблюдал за Бао Гуйцином.

Губернатор Маньчжурии держался стойко.

Первые минут двадцать он разглядывал происходящее с искренним интересом. Как этнограф на экспедиции. Изучал купель, кадило, облачение священника, шевелящиеся губы прихожан.

Потом интерес начал угасать.

К середине службы сановник переступил с ноги на ногу. Ещё через пять минут – загрустил. Потом незаметно опёрся плечом о гвардейца, стоявшего рядом. Но тут же спохватился, снова принял более вертикальное положение, сообразив, что это, наверное, неприлично.

А ещё через некоторое время начал коситься на Тимофея. Взгляд у Бао был совершенно определённый. Так голодный смотрит на чужую тарелку.

Сидит себе русский казак на стуле, здоровенный, как медведь, руки на коленях, физиономия постная. И никого это не возмущает. А тут генерал-губернатор всея Маньчжурии, человек далеко не молодой, вынужден стоять и терпеть неудобства.

Судя по выражению лица Бао Гуйцина, он в этот момент был вполне готов получить удар в печень. Лишь бы дали присесть.