Вы читаете книгу «Поцелуй Снегурушки» онлайн

© Мария Тиамат, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 «Махаон»®

* * *

На гулянья да хороводы

Лишь бы не снилось

Polnalyubvi

Невольница

Ягода

Чудовище

Ягода

Царевич

Мельница

Парфюмер

Green Apelsin

Наперекор Вселенной

Джоконда

Шей

Хелависа

Жатва

Мещера

Волей моею

Sacrothorn вместе с Мари Штайнер

Зимним хладом

Мещера

Омут

Деревня Ивана

Семья Ивана: отец Борис Горностай, мать, братья Терентий и Никифор, сестра Марьянка.

Знахарка Агафья

Клим Митрич – резчик по дереву и наставник Ивана

Офимья – жена Клима Митрича

Верба – дочь Клима Митрича и Офимьи

Пантелей – староста деревни

Лемеховы: старик Яхонт и его жена-старуха

Кузнец Потап

Евмений-охотник

Кузьма – ровесник Ивана

Деревня Аксиньи

Двор I: Прокофий, его сын Сыгней, жена Сыгнея Ульяша

Двор II: супруги Емельян и Марфа, их дочери Аксинья и Милица

Двор III: тетка Настасья, ее муж, дочь Праскуша и сыновья

Двор IV: вдова Глафира, ее дочь Ежена и сыновья Егорка и Никифор

Двор V: вдовец Пахом и его дочь Феодора

Двор VI: старик Василь, трое его сыновей и дочь Есеня

Двор VII: Феофан и его семья

Пролог

Туман висел над болотом густой моросью, скрадывая очертания местности. Хилые, тянущиеся из трясины ели выплывали из него неясными тенями и тут же растворялись в небытии. Пару раз Иван чуть не остался без сапог, угодив по неосторожности в самую топь, но по большей части тут и там мелькали песчаные, поросшие осокой кочки, на которых нога стояла твердо. Дрожащее, едва пробивающееся сквозь плотную завесу солнце окрашивало пейзаж в пыльные, скучные цвета.

Тишина и безлюдье. За все то время, что длился путь – а он занял около часа, – в ушах Ивана даже не звенела мошкара. Ни разу не разразилась хриплым карканьем ворона, и эта охватившая мир немота казалась невероятной, будто дело происходило во сне. Впрочем, все, что творилось последние дни, напоминало сон – только сон кошмарный, неотступный. «Да где же эта Аксинья?» – недовольно подумал он про себя, и тут же в ответ на его мысли по правую руку замаячила деревушка. Обозначивший околицу колодец ощерился заплесневелым срубом[1], намекая, что тут давно никто не живет. Вздохнув, парень ускорил шаг.

Одно за другим выныривали из молочной дымки убогие строения: покосившиеся, потемневшие от сырости и времени бревенчатые стены, зияющие дырами крыши и проглядывающие сквозь прелую солому, точно скелет уродливого монстра, стропила. Тянуло гнильцой и речным илом. Без сомнений, селение заболотилось уже давно, поскольку даже и внятной тропки было не видать. Иван в недоумении постоял, рассматривая останки некогда цветущей деревушки. Здесь даже кошка жить не будет, не то что человек! Может, он пришел не туда?

Однако стоило ему все-таки ступить вглубь заброшенного селения, одна из ближайших изб – вытянутая, в четыре окна, и приземистая – вздрогнула, натужно затрещала, и из ее окон и дверей ринулись наружу десятки длинных рук и щупалец. Бледно-розовые, а местами даже сизые, как мертвечина, они струились, напоминая клубок змей.

Иван, даже в сказках не слышавший о подобной жути, подпрыгнул на месте, но страх не успел растечься по жилам: монстр окоченел. Хлопнули, моргая, ставни, исказился провал дверного проема, и Иван наконец сообразил, что внутри избы не скрывалось никакого чудовища. Само строение было живое и теперь уставилось на парня сразу четырьмя глазницами окон.

– Челове-е-ек… откель ты здесь? Как проник в чертоги духов? – недоверчиво проскрипело оно, и в его странном, таком же обезображенном, как и облик, голосе послышался испуг.

– Не твое дело, образина. – Подбоченившись для виду, Иван сдвинул шапку на затылок. – Я Аксинью ищу, не видал где? Меня за ней Плакальщица послала.

– Акси-и-инью? – переспросило чудище, точно сомневаясь, отвечать или нет. – Так я она и есть.

– Чудно́! – рассмеялся Иван. – Такому страшилищу и такое имя!

Чудовище почему-то вздохнуло – будто кузнечные мехи ухнули.

– Пошто кличет меня? – Печаль, прозвучавшая в его голосе, заставила Ивана устыдиться.

Тварь-то, пусть и уродлива, судя по всему, безобидна, а он от малодушия начал куражиться, нести невесть что. Разве таким его учили быть матушка да отец родной?

– Сам не знаю, – Иван примирительно развел руками. – Велела только, чтобы ты шла поживее, – добавил он, вспоминая, как долго старуха мяла да рассматривала срезанный с его головы клочок волос.

Иван поначалу оторопел, когда увидел, что Плакальщица взялась за ножницы, но та сердито втолковала, что таковы правила и нечего перечить, коли сам навязался на ее голову. Добыв желаемое, старуха недовольно уставилась на прядь, будто в ней была собрана сила молодца.

Иван тогда не выдержал, возмутился:

– Да сумею я по этим болотам пройти, вон какой крепкий! Чего ты, бабуль?

Плакальщица лишь смерила его неодобрительным взглядом, будто он стащил у нее крынку сливок. Но все-таки объяснила, где искать Аксинью…

– Ладно, пойдем, – смиренно пророкотала избушка. – Забирайся ко мне на охлупень[2], довезу.

Иван никак не мог понять, где в чреве этого чудовища рождаются слова. С виду вроде бы домина доминой, посеревшее дерево того и гляди рассыплется, что трухлявый пень, но вид поросших лишаем наличников неуловимо складывался в выражение лица. Интересно, если попробовать ему в брюхо забраться, там тоже будут полати, печь да лавки? Но спросить постеснялся.

Из темного оконного проема к Ивану протянулось одно из щупалец, предлагая помощь.

– А точно не сожрешь? – в последний момент осторожно уточнил парень.

– Кабы надо было, уж давно бы сожрала, – вздохнула изба.

Примерившись к полусгнившим бревнам, Иван ухватился за выщербины и полез наверх, подталкиваемый извивающимся отростком. Дерево было влажным и шершавым на ощупь – а он ожидал, что оно, возможно, теплое и дышит, как живой зверь. Хотя какой это зверь?

Уцепившись за водотечник, Иван подтянулся и оказался на покатой крыше. Быстро на четвереньках прополз по мшистому подстилку и оседлал конек.

– Готов! – крикнул он, крепко сжав деревяшку.

Изба пошатнулась и оглушительно затрещала. Просевший в топкую почву фундамент подымался, точно гигантский зверь выдергивал мощные лапищи из трясины. Хлипкий домишко ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону. Ивана замутило, и он стиснул зубы, еще пуще цепляясь за охлупень: не удержится – головы не сносить. Однако монстр, собравшись в гармошку, точно кот перед прыжком, вдруг распрямился и резво понесся, движениями напоминая гусеницу. Жесткая балка больно била по бедрам, но происходящее оставалось так чудно́ и невероятно, что Иван не обращал внимания на неудобства, вперившись взглядом в зыбкий горизонт. Влажный ветер бил в лицо, трепал волосы, и в оглушительной тишине громко чавкали проносящиеся по мшарам[3] щупальца. Монстр не боялся топей и мчал напролом. У Ивана только начали уставать руки, а избушка Плакальщицы уже вынырнула из вязкого тумана.

Небольшая, точно коробок, с крошечными наличниками и неприметным коньком в виде птицы, поднятая над водой четырьмя столбами, она возвышалась посреди кочек, поросших жидким кустарником. Клоки жемчужной дымки не спешили рассеиваться, создавая сизый полумрак. Ни огонька, ни мерцания невозможно было угадать за плотно завешенными оконцами… В тягостной тишине иного мира изба казалась нежилой. Однако стоило чудовищу остановиться и замереть, как дверь избушки отворилась, будто Плакальщица только и поджидала гостей.

Сухая, изъеденная годами, но пока еще сохраняющая моложавость старуха глядела на путников отстраненно. Из глаз ее беспрерывно текли слезы: они капали с подбородка, смачивая подол выцветшего, когда-то ярко-красного, а теперь грязно-розового сарафана, но она даже не пыталась утереть их, словно бы не замечая.

– Приехали наконец-то! Я уж думала, сожрал кто тебя, – угрюмо проворчала она, глядя на Ивана, пока тот скользил вниз по крыше.

– Бабушка, как это человек оказался в мире духов? – прогудело чудовище. – Не было такое возможно во веки веков!

– А ты сама не видишь, что ли? Глянь, что у парнишки на шее-то.

С угрожающим треском качнувшись вперед, чудовище прикрыло пустые глазницы окон ставнями – вероятно, это означало прищур – и изумленно охнуло: на шее Ивана висел оберег, сплетенный из кристаллов и веточек и испускающий едва уловимое мерцание. Тонкий шнурок удерживал его у груди, однако сам амулет не лежал поверх тулупа, а плыл в воздухе.

– Ох чудо, чудо-то какое! – благоговейно запричитал монстр.

– Ну раскудахталась! – Плакальщица хлопнула в ладоши, и брови ее грозно сошлись. – Не радуйся раньше времени. Не по праздности Иван к нам пожаловал, а с бедою. И сдается мне, что это судьба пришла за тобой, Аксинья. Хватит попусту слезы над мертвецами лить, пора тебе браться за ношу, что волей-неволей на себя взвалила.

И хоть многое оставалось для Ивана загадкой, с тех пор как он попал в это странное место, он сразу уловил сгустившуюся от слов Плакальщицы угрозу. Чудовище притихло, втягивая щупальца и становясь неотличимым от обычной избы-развалюхи.

– Расскажи ей, Иван, – велела Плакальщица.

– Да что уж… – Иван снял шапку, растерянно взъерошил светлые волосы. – Жаловать я к вам вообще-то не собирался, оно нечаянно вышло, так уж простите за беспокойство. – Он поклонился Аксинье, чувствуя себя по-дурацки и не в силах отделаться от ощущения, что разговаривает с обычным срубом. – Но помощи я и правда ищу. Появилась у нас в деревне вот как уж с седмицу дева, у проруби ее обнаружили. Ничего не помнит, роду-племени своего не знает. И с тех пор какая-то чертовщина творится. Люди у нас умирают, но… как будто бы сами.

– Как будто бы сами? – глухо переспросила изба, и Иван отпрянул от неожиданности.

А потом неуверенно кивнул. Его вдруг охватили озноб и робость, словно и сейчас темные глаза Снегурушки сверлили его спину, но он превозмог это ощущение, заставляя себя вспомнить все в мельчайших подробностях…

Глава 1

Под скорбные песни метели

В тот день жители деревни спорили до хрипоты, что делать со странной чужачкой. Нагую девушку обнаружили неподалеку от реки старики Лемеховы. Девица лежала запорошенная снегом, точно мертвец, но старик Яхонт, подняв шум, созвал мужиков, которые быстро отнесли пришелицу в тепло – и там распознали, что та еще дышит. Слабым, прерывающимся голосом она простонала, что не помнит ни своей семьи, ни как оказалась в этих землях. Что было еще чуднее, рядом с рекой не сумели найти ни единой цепочки следов, хотя ночь выдалась безмятежной и даже поземка не мела.

Выходило, будто пришелица и правда взялась из ниоткуда, и вскоре уж посреди избы стояла знахарка Агафья и чеканила низким властным голосом:

– Ни духи, ни уж тем более Бездна, о которой так любят разглагольствовать ваши жрецы, не способны породить человека! Откуда взялась она, нагая, посреди стылого бора, где бродит смерть? Не человека вы подобрали, а оборотня!

– Да будет тебе, Агафья, – строго стыдил ее староста Пантелей. – Лес у нас чистый, хороший. Сроду в нем не было Скверны. Не наговаривай на девчушку.

– И года ведь не минуло, как сыночка-то нашего деревом в лесу задавило, – вторила рядом старуха Лемехова. – И тут мы ее находим, одну, в снегу да без памяти – это ведь подарок Близнецов-Создателей нам за погибшего Арсеньюшку! Намолили, выплакали… Уймись, Агафья, совсем ты спятила со своими бреднями! И прежде чепуху молола, так хоть на потеху ребятишкам, а не на людей кидалась.

Иван встал на цыпочки и что есть сил вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за чужими макушками. Сегодня днем он, как обычно, работал в подмастерьях у резчика Клима, когда к ним в избу забежала его младшая сестра Марьянка и возбужденно закричала:

– У реки ничейную нашли! Зашлась[4] вся, к Лемеховым несут!

К сожалению, пока Иван с мастером натягивали тулупы да спешили в избу к старикам, туда успела натолкаться вся деревня. В сенях пахло прелой соломой и овечьей шерстью, от оглушительного гвалта мигом начала раскалываться голова. Настоящих жрецов в их захолустном селении не водилось, и долг блюстителя нравов возлагался на того же, кто по осени отчитывался перед сборщиками податей, то есть на старосту.

Пантелей на многое закрывал глаза, не видя большой беды в пристрастиях лекарки к стародавним поверьям. Точно так же, как и не гонял молодых девок или охотников, которые тайком наведывались к Агафье за любовными да охранными заговорами. В столице, поговаривали, за еретичество грозила смертная казнь, однако здесь, на самом краю империи, полузабытые обряды и правильная религия переплетались причудливым образом. И все же в моменты, когда Агафья начинала открыто отвергать истины Всевеликой Бездны, Пантелей, как и сейчас, резко ее одергивал.

Зычный, непоколебимый голос знахарки легко перекрывал возражения противников, однако столпившиеся в избе деревенские оставались на стороне главы села. Никто в самом деле не собирался выгонять чуть было не погибшего человека обратно на мороз.

Да и отношения селян с Агафьей всегда были непростые… Дети любили ее самозабвенно: за чудесные сказки, каких больше никто не знал, за вкусно пахнущий целебными травами дом и чудну́ю одежду. Только позже понял Иван, что были то вовсе не сказки, а ее истинная вера – диковинная, наполовину утраченная, однако Агафья ревностно оберегала уцелевшие заветы предков, проводя свои обряды и моленья духам в гордом одиночестве.

Жила она давным-давно одна, без детей, и шутила, что молодость свою завещала земле и небу, – мол, за то они наделяют ее силой. Впрочем, сказывали, что девкой Агафья кого-то любила, да тот выбрал другую, чье доброе имя не было запятнано ворожбой. Вот и отправилась Агафья на самый север, кормясь врачеванием, и дала зарок оставаться век незамужней. А свою веру предавать отказалась.

Не одному охотнику она страшные медвежьи раны залечила, не одной роженице муки облегчила, потому и привечали, и терпели ее странности. И все же взрослые относились к ней снисходительно, словно выражая здравое пренебрежение древними суевериями.

Из всей детворы Иван дружил с Агафьей дольше остальных: всегда, даже лютой зимой, когда мороз выхолащивал запахи, возле ее избы густо пахло медом, сдобным хлебом и – невероятно – свежей полынью. А стоило переступить порог, как сердце охватывали уют и благость. Иван, как и многие дети, старался хоть какой малостью угодить пожилой знахарке: за водой ли сбегать, дров ли наколоть. А потом придешь, зарумянившийся от жгучего холода, отряхнешь налипший на кудри иней и слушаешь, как Агафья забавно разговаривает с домовым, откладывая ему еду на блюдце:

– Откушай, хозяин милостивый. Ешь пироги, наш дом береги!

– А это правда? – смеялся маленький Иван, беззаботно болтая ногами на лавке.

– А как же! – щурилась Агафья. – Духи – они вокруг нас, просто не все умеют с ними сладить. Вот у тебя, Ванюша, зоркий глаз да чуткое сердце! Вырастешь – я тебя обучу.

И Ивану было лестно, что его хвалят и выделяют. Он прибегал всякий раз, как хотел поделиться простой детской радостью о пойманном жуке или первом сплетенном лапте, – и Агафья слушала его, как равного, величаво кивая. Но однажды отец повез товар на городскую ярмарку и взял младшего сына с собой. Иван пребывал в упоении, помогая отцу с лошадью, как взрослый, и следя за связками дорогой пушнины, переложенной пахучими травами в телеге. Он был абсолютно счастлив в свои десять лет, в своем первом путешествии, однако самое чудесное ждало впереди.

Город поразил Ивана обилием камня, высокими домами, мощными стенами детинца[5] и тьмой людей. Ему вмиг открылось, насколько на самом деле широк и многообразен мир. Он еще не успел охватить разумом многие вещи, но в душе его уже подспудно зародилось новое понимание того, как на самом деле устроена жизнь.

А вечером отец отвел его в диковинный, надежно укрытый стенами детинца храм Близнецов, и убеленный сединами жрец долго и обстоятельно беседовал с Иваном. Внутренний облик святилища с его узкими, напоминающими катакомбы коридорами, в нишах которых призрачно мерцали свечи, сперва показался Ивану мрачноватым. Однако миролюбивый тон служителя увлек его, и вскоре вместе с искусным рассказом ожили росписи и обрели значение символы. А затем в глубине храма раздалось пение, и Иван заплакал – настолько у него захватило дух: стройное многоголосье переливалось, подобно северному сиянию. И точно так же завораживало, увлекало душу ввысь и еще говорило о чем-то нежном, бесконечно добром и радостном, спящем в глубине теней.

Иван никогда не испытывал ничего подобного, наблюдая за ритуальными плясками Агафьи в лесной роще. Сопровождаемые диковатыми возгласами, они отдавали нелепостью. В крайнем случае в них угадывалась неукротимая мощь первозданной стихии, но не любовь к ближнему. И Иван понял: истинные божества, если они и создали этот мир, действительно могут быть только такими, как Близнецы – любящими и заботливыми, и духи не имеют с ними ничего общего.

Вернувшись из города, Иван брякнул в первой же беседе с Агафьей:

– Ты ошибаешься, духи ничем людям не помогают, и это давно доказано. А вот Трещины Бездны существуют, и магия, которая из них сочится, есть дыхание спящего в ее глубинах Зверя-Дракона. Он спит, убаюканный колыбельной Близнецов-Создателей, которые родились из его золотых рогов. И потому посягать на силы, называемые магией, грешно: колдуя, человек искажает замысел Близнецов. И те, кто грешен, всю жизнь носят на своем теле знаки уродства.

– Тебе-то откуда бы это знать, неуч! – рассердилась Агафья. – Даже если так, жрецы твои тоже мало что в Бездне понимают! Придумали сказку и талдычат ее людям. А ты, дурак, повторяешь. Моя мудрость народная, сокрытая в травах да наговорах, – она веками накопленная, вернее ее ничего нет.

– А что же ты, когда дождь призвать надо, смотришь на небо и говоришь: «Нет, не простили нас еще духи, не дадут дождя, надо дальше умащивать их»? И так много раз, пока не начнет пасмурнеть. Значит, не приходят они на помощь! Ты лишь на погоду надеешься, и больше ничего! Зачем же ты меня все это время обманывала?! – спросил он с обидой.

Агафья побледнела, точно от удара, плечи ее осели. Иван тут же понял, что сказал нечто непоправимое, но ему не хватило духу обнять знахарку, а она прошаркала тяжелыми шагами и опустилась на табурет.

– Ты прав, Ванюша, нет во мне таланта, – печально пробормотала она. – Не зря ходит молва, что духи своих отмечают: у кого шестой палец отрастает, у кого кожа чешуей покрывается или зенки на кошачьи похожи становятся. Но ритуалы, которые я храню, настоящие, и истинный колдун сумел бы вдохнуть в них силу. Давным-давно была ведунья, которая действительно умела призывать погоду по велению души, и врачевать, и грядущее предвидеть… Еще бабушка мне про нее рассказывала, а ей – ее бабушка. Очень давно она жила. Да только князь местный обозлился на силу ворожеи и повелел ее казнить, а с нею – и всю деревню отступников. Заплакала тогда знахарка горькими слезами и молвила: «Свет мой государь, хочешь – убей, от дара предков не отступлюсь. Помилуй только соседей и близких моих, неповинны они, что бок о бок со мной детей растили». Забрала ее дружина в лес, а как занесли над ее склоненной шеей меч, обратили духи свою любимицу в белую лебедушку, и улетела краса-девица на край земли лить вечные слезы о своей земной доле. Так прервался ее род, и больше не было ворожей, равных ей. А князь вскоре и сам сгинул, духами проклятый. Вот и в тебе, Ванюша, теплится такой же дар, точно тебе говорю! Соглашайся, иди ко мне в ученики, мне нужно кому-то передать последние крохи знаний, пока и их не извели проклятые жрецы!

Иван слушал, как завороженный, очередную легенду, которую Агафья, похоже, никому прежде не рассказывала. Но стоило ей с мольбою протянуть к нему руки, говоря про предназначение, как наваждение спало. Иван вновь увидел перед собой бредящую, немощную женщину.

– Нет, Агафья, не верю я во все это. И нет у меня никакого таланта, ты просто меня слишком любишь.

На самом деле он знал, почему знахарка считает, что у него дар: из всех ребятишек он единственный, протянув ладонь над водой и чуть пошевелив пальцами, мог заставить ее пойти рябью, будто задевал невидимые, недоступные для других струны. Но способность эта была столь бесполезна, что не вызывала ни у кого ни опасений, ни любопытства. Лишь малыши взвизгивали от восторга и просили Ивана повторить потеху. Его самого эта способность забавляла, но не более. В конце концов, во время этих фокусов он не ощущал ничего необычного, и физические уродства тоже обходили его стороной.

– Ты дурак! – закричала Агафья. – Ты самый большой дурак на свете, глупее, чем все жрецы вместе взятые!

Иван отшатнулся. Когда знахарка убеждала с таким неистовством, было трудно не испытывать трепета перед ее словами. Порой он задавался вопросом, почему именно чужая самоуверенность, даже безумная, обладает столь гипнотизирующей силой, неслышно проникает в сердце, берет над ним власть и глушит доводы рассудка. В чем ее секрет?

С тех пор Иван невольно начал сторониться избушки Агафьи. Стало как-то неловко раскрывать душу: то ли на «дурака» обиделся, то ли стыдился перед сверстниками, что когда-то самозабвенно верил в наивные ритуалы. Но Агафья, все поняв, по-прежнему иногда окликала его с ласковой укоризной:

– Здравствуй, Ванюша. Ну как же ты поживаешь? Зайди ко мне на чуток, уж больно я, старуха, соскучилась по тебе. Я надолго не задержу, чепухи болтать не буду.

А он от этого лишь еще больше замыкался в себе, не находя верных слов и мучаясь стыдом за то, что по-прежнему глубоко в душе любил ее, и за то, что не мог больше разделить со старой одинокой женщиной сказку, в которой она предпочитала оставаться. Однако родители Ивана вздохнули с облегчением, когда их сын перестал напевать колдовские частушки да заговоры. Как не существовало пути обратно в детство, так и человечество не стояло на месте, безжалостно избавляясь от шелухи пустых суеверий…

– Позвольте… – послышался слабый голосок.

Толпа чуть раздалась, и Иван наконец смог увидеть незнакомку. Была она лет восемнадцати, его ровесница. Болезненная бледность еще не сошла с ее щек, и оттого кожа действительно казалась белой, как снег, будто в ней не осталось ни кровинки. По плечам рассыпались удивительно светлые и мягкие, точно льняная ткань, волосы. Только глаза были черными, как угли, и смотрели отрешенно. Стоило мельком встретиться с пришелицей взглядом, как по коже бежали мурашки: она словно видела насквозь душу, все думы и потайные страхи. Девица казалась необычной, и в то же время веяло от нее чем-то таким, что вызывало жалость.

Пошатываясь от слабости, пришелица приблизилась к знахарке и поклонилась ей в пояс.

– Матушка, мне ведь многого не надо. Лишь дайте одежу дойти до соседнего селенья, и я уйду, больше не потревожу ваших владений.

– Что ты, что ты! – Яхонт Лемехов замахал на нее руками. – Ты наше благословение. Ты наша… наша Снегурушка! А Агафья вовсе и не владычица. Вот что хочешь со мной, то и делай, хоть проклинай. – Он грозно обернулся к знахарке. – А я от своей названой дочки не откажусь. Через мой труп!

Глаза старика неожиданно наполнились горькими слезами. Гибель сына сильно подкосила Лемеховых, которые внезапно остались в полном одиночестве: все дочери уж давным-давно разлетелись по чужим семьям, а наследник, последний и горячо любимый ребенок, был один.

– А я согласен со знахаркой! Раз неясно, откуда взялась, что-то тут нечисто, – неожиданно пробасил кузнец Потап.

Точно получив сигнал, люди разом загомонили, перекрикивая друг дружку. Иван задумчиво прислонился к дверному косяку, размышляя над словами Агафьи. На то, что девица ничего не помнит, могут быть разные причины, – это не казалось странным. Однако откуда бы ей взяться одной рядом с их селеньем, когда вокруг на десятки верст лишь промерзший лес, кишащий волками да рысями? А до ближайшего имперского города не один день пути.

Охотничью деревушку Волчий Хвост основали лет сто назад по указу императора для добычи ценной пушнины, меда да воска. Постепенно община укрепилась и разрослась, но до сих пор эти края считались захолустьем, а сообщение с центральными землями оставалось затруднено из-за худой дороги, которая осенью и весной становилась вовсе непроходимой. Кабы неподалеку от Снегурушки обнаружился замерзший обоз, правдоподобности было бы больше. Но она и в самом деле словно родилась среди снегов, где человек еще не чувствовал себя хозяином… Вот так загадка!

– Идем, Иван, и без нас разберутся, – Клим тронул Ивана за плечо.

Мастер был человеком немногословным, с головой погруженным в работу. Бессмысленных препирательств избегал, предпочитая оставлять их на совести других, а сам занимался плотницким ремеслом. Разумеется, топором владели и остальные мужики на селе. Что ж это за мужик, если он не может избу срубить или игрушку для ребятишек своих выстругать? Смех да и только. Но у Клима каждая работа выходила с характером, с присущим только ему огоньком. Зимой, когда жизнь становилась размереннее, он мог часами трудиться, сочиняя узоры на туески и мебель. Сама его изба была точно расписной, одной из самых нарядных на деревне. Даже в том, как Клим иной раз ходил по лесу, выбирая дерево – ощупывая, прислушиваясь, приглядываясь, – чувствовалось волшебство, которое он незримо пестовал в сердце. Поэтому к нему нередко обращались с заказами, а часть изделий Клим продавал на ярмарках. Одна проблема: некому было передать искусство. Жена Клима рожала уж который год одних девок, и, когда Иван попросился в подмастерья, тот сразу же согласился.

Послушно направляясь вслед за наставником прочь из избы, Иван все же обернулся – и его вдруг поразил удивительно спокойный, пытливый взгляд Снегурушки, которая будто и не дрожала от немощи несколько мгновений назад.

Снова он встретил Снегурушку через пару дней, когда погонял каурого конька с санями, полными поленьев. По белым просторам стелилась поземка, снежная крупа так и норовила сыпануть за шиворот, и крепкая, приземистая лошадка прядала ушами, бодро труся среди сугробов. Иван, подняв ворот, уверенно правил, изредка поглядывая по сторонам. Смотреть особо было не на что: белесое скучное небо сливалось с землей в одну мутную полосу. День, так и не разгоревшись, меркнул в преддверии сумерек.

Вот из этой-то серой мглы, прямо перед мордой коня, и вынырнула вдруг Снегурушка. Лемеховы нарядили названую дочь в светлый тулуп, из-за чего Иван не сразу приметил ее, но первое, что бросилось ему в глаза, – это непокрытая голова девицы в крепкий мороз. Одиноко стоя на обочине колеи, Снегурушка глядела за спину Ивана на безбрежное море снега, на краю которого бор чернел бесформенным пятном сажи.

– Зачем тебе столько порубленного дерева? – по-детски наивно спросила она, так что Иван удивился еще больше.

– Как же, избы топить. Без тепла-то в такую стужу долго не протянешь.

– Не протянешь? Не выживешь… – с задумчивой печалью вздохнула Снегурушка, словно осмысляя внезапно открывшуюся ей истину, и перевела тоскливый взгляд в сторону бора, как если бы ее туда что-то звало.

Странная она была какая-то, нелепая – точно не от мира сего. Опасаясь за ее безопасность – ну как опять отправится бродить по пустоши и сгинет? – Иван на всякий случай пояснил:

– Там мужики вместе с моим мастером поленья рубят, а я вожу. Мастер мой Клим Митрич, резчик.

– Резчик? – голос Снегурушки взволнованно зазвенел. Она посмотрела на Ивана широко распахнутыми глазами. – А ты тоже резчик?

– Что? Нет, я только учусь… – Он смущенно потормошил на голове шапку. – Клим Митрич знаешь какой мастер? Заходи к нам как-нибудь, я тебе покажу его чудеса. И откуда ты действительно тут такая взялась? Будто и не жила никогда среди людей… – невольно пробормотал он.

– А я же ничего не помню, – усмехнулась вдруг Снегурушка. – Забыл, что ли?

Иван вздрогнул: губы пришелицы растянулись в жутковатой ухмылке, взгляд, равнодушный и жестокий, пронизывал душу с проницательной расчетливостью. Иван хотел и не мог кричать, схваченный за горло животным страхом, какого еще никогда не испытывал…

Миг – и наваждение пропало: хищный блеск зрачков угас и сменился безоблачной мечтательностью.

– Что ж, Иван, пойдем в деревню вместе, замерзла я, – мягко пропела Снегурушка и, как ни в чем не бывало взяв коня под уздцы, потянула за собой, помогая животному пробираться по снегу.

Всю дорогу сердце Ивана билось часто-часто, как пойманный в силки заяц. Он сидел молча, подавленный и притихший, однако добрались они без происшествий. Ближайшая к реке и лесу изба принадлежала как раз Лемеховым, и Снегурушка, приветливо помахав на прощание, быстро скрылась в ней. До конца дня Иван на пришелицу больше не натыкался, и некая догадка, проклюнувшаяся, но так и не обретшая силу, мало-помалу истерлась из его памяти за усталостью и работой.

А к вечеру застонала вьюга – злая, непроглядная, и из всех лесорубов, возвращавшихся в деревню дружной гурьбой, один Клим не добрался до домашнего очага. Как потерялся, как пропал из виду – никто из товарищей не мог объяснить. Искать человека в буран было гиблой затеей, и поиски, несмотря на причитания его жены Офимьи, пришлось отложить.

Иван сильно тревожился за мастера, к которому успел привязаться, и, видимо, от этого, да и от дневного испуга ему приснился кошмар. Девица с косой, черной, как озерная гладь безлунной ночью, смутно напоминала Снегурушку – только лицо полнее, румяней. И лицо это блестело от бесчисленных дорожек слез и было обезображено горем. Упав на колени, девица в отчаянии заламывала руки. Над нею возвышалось, раскачиваясь, уродливое существо – высокое, точно столб, но серое и бесплотное, как туман, а на голове спереди и сзади выступало по женскому лицу. Оба наперебой причитали:

– Я скорблю по всякому, чья душа проносится через жерло. По каждому добру молодцу, по каждой красе-девице… Видишь прозрачный дым, сочащийся из трубы? То их жизнь в небо уходит, а что будет с нею далее – никто не ведает. Плачем мы, плачем, слез не жалеем… Только воспоминания умерших оседают копотью на печи…

Голоса сплетались в горестное завывание, подражая стону ветра. Иван огляделся: он находился в крохотной избе: потолок до странного низкий, стены вытянуты. В незакрытом устье полыхал жаркий огонь. Он же и служил единственным источником света, но даже так можно было понять, что, кроме печи, здесь ничего нет. Таких снов – пугающих своей явственностью – он прежде никогда не видел.

– Верни, верни мне его! – пронзительный крик черноволосой девицы разорвал ткань мироздания.

– Что утрачено, то не воротишь, – прошелестело существо.

Лицо незнакомки ожесточилось, превратившись в гримасу. Она с яростью выбросила руку в сторону печи, но огонь вдруг взволновался, угрожающе затрещал, и девицу обдало облаком горячей сажи. Она взвыла и задохнулась, отчаянно скребя ногтями по горлу. Выпученные глаза ее потускнели, и она начала проваливаться в непроглядный мрак. Ивана охватило чувство неизъяснимой близости смерти, от которого ему отчаянно захотелось позвать отца, найти опору в его сильных руках. Но с губ не сорвалось ни звука, юноша продолжал тонуть и задыхаться без надежды на спасение…

Прежде чем неумолимая хватка небытия сжала сердце, заставив его замереть, Иван очнулся с мучительным стоном на лавке. В избе стояла глубокая ночь. От окружающей темноты и безмолвия он еще долго не мог прийти в себя, при одном воспоминании о кошмаре покрываясь ледяным потом.

А наутро, когда сугробы намело выше человеческого роста, Клима нашли замерзшим на том самом месте, где валили сосны. Заиндевевшее тело затвердело, точно камень: лицо с плотно сжатыми губами не выражало ничего, кроме привычного спокойствия. Чувствуя заползающий в душу страх, Иван не мог избавиться от ощущения, что тошнотворный сон продолжается.

– И меня вместе с ним в могилу опускайте! Все одно пропадать! – выла Офимья, омывая слезами статую мужа.

Хоть Клим никогда ее этим не попрекал, она подспудно чувствовала вину за то, что не сумела родить ему сыновей. А теперь, оставшись с двумя малолетками да дочерью на выданье на руках, и вовсе пришла в отчаяние. Ивану было жаль эту скромную, добрую женщину с вечной тревогой на лице.

– Не переживайте, я не брошу вас. – Он подошел к Офимье, обнимая ее за плечи. – Чай не маленький, да и от Клима я многому научился. Вместе справимся.

– Да что ты, Офимья, в самом деле, – возмутился Пантелей. – Нешто мы тебе всем миром не пособим? Вставай и будь примером своим детям. Север раскисших не любит.

– А ведь что-то тут нечисто, – пробасил кузнец. – Такие лютые бураны у нас гораздо позднее случаются, перед самой весной. Не зря ходит поговорка: «Зима к уходу злится, а вьюга – что птица. Пляшет, летает, серебром осыпает. Да весна-девица за богатством не охотница: она сердце горячее ценит». А мы вчера как вышли на дорогу, такая темень настала, что я своей ладони у носа не увидел. Так бы все могли заплутать, а погиб один Клим. Права Агафья: кем бы ни была эта Снегурушка, а злого духа на нас накликала. Надобно вернуть ее обратно, где нашли.

– Вот точно: полоумная она какая-то! – выкрикнули из толпы.

– Не существует никаких злых духов! – рявкнул староста. – На все есть только воля Бездны – неисповедимой, но пронизывающей мироздание. Однако, подобно Близнецам-Создателям, пожертвовавшим своими телами ради рождения этого мира, мы должны стремиться к милосердию. Каждый добрый поступок, идущий от сердца, есть отголосок той песни, которой они сковали сон Зверя-Дракона. Каждый милосердный поступок отсрочивает его пробуждение. Что вы за нелюди, раз готовы выбросить хрупкую девицу на мороз из-за суеверий? А для тех, кто хочет упорствовать, я готов вызвать стражей Дозора: пусть они тогда разбираются, правда ли Снегурушка опасна. Но учтите, что и за ересь придется отвечать по всей строгости.

– Потап, зима всегда требовала крови, вспомни хотя бы сына Лемеховых, – примирительно поддержал Пантелея отец Ивана. – Его разве тоже Снегурушка забрала?

– Если б она и правда оборотнем была, прикончила бы в первую очередь тебя и Агафью. – Офимья поднялась с потемневшими, заплаканными глазами и осуждающе взглянула на потупившегося кузнеца. – А вы вон все ходите да плюете в ее сторону. Нет, в смерти Клима я никого не виню. Значит, так суждено мне: без испытаний не свить песню сердца, что удержит Зверя-Дракона. А Снегурушка – сиротинушка еще горемычней, чем я, и вы с Агафьей ее не троньте.

– Ну, простите, честные люди. Винюсь, неправ! – Окончательно пристыженный кузнец махнул рукой и досадливо сплюнул. – Зубы эта знахарка мне заговорила, будь она неладна.

– Что ж, на том и порешим, – кивнул староста. – Могилу копать сейчас невозможно, устроим погребальный костер. Собирайте дрова!

Возвращаясь в избу мастера вместе с вдовой, Иван сумрачно переживал горе утраты. Предстоящих трудностей оттого, что многие дела резчика в деревне теперь лягут на его плечи, он не боялся. Жизнь никогда не была легкой, наоборот, она ежедневно требовала от человека стойкости духа. Однако Иван впервые испытал чувство осиротелости: за минувшие годы Клим стал ему не только наставником, но и старшим другом, заняв место Агафьи. Заиндевевшее лицо мертвеца все еще стояло перед глазами, а вместе с ним проступала из темноты ухмылка пришелицы. Темные провалы глазниц, в которых горел злой огонь, неотрывно следили за ним, упиваясь первой кровью… Иван вздрогнул, затряс головой. Откуда этот морок? Не слишком ли у него разыгралось воображение?

Односельчане порой посмеивались над этим недостатком Ивана: ум у него был слишком прыткий и, точно от тесноты в собственном черепе, все небылицы выдумывал. Бывает, пособляет братьям на охоте, глухаря приманивая, а сам мыслями в облаках витает. А потом, вернувшись, вдруг рассказывает, как подкрался и схватил птицу за лапы, а глухарь с перепугу и полетел. А Иван-то держится, все выше, выше поднимается – и видит, что земля уж размером с блюдечко, и носит его по морям-океанам, из которых разные гады головы высовывают и зубы скалят. Чешуя у них изумрудная, когти серебряные, а глаза горят, что янтарь. Летит дальше – и видит, как царевичи живут в белокаменных хоромах, как змеелюды строят причудливые хижины на морских побережьях, как призрачные девы играют на дудочках резвые песни… как красен и необъятен мир! Еще выше взлетает глухарь со своей ношей и вдруг – бац! – о звезды разбивается и падает. Но Иван, не будь дурак, успевает выщипать у него перья и, помахивая ими, спланировать вниз, в родную деревню.

Мать только руками всплескивала: толку-то от такого таланта – чепуху молоть! А отец хмурился и велел заниматься делами. В кого Иван такой уродился – никто не мог уразуметь. В детстве его даже как-то раз подняли на смех за «вранье».

– Так уж и видел ты наших царевичей, – фыркнул Кузьма, живший от него через три дома. – А чем их потчуют, скажи-ка?

– Известно чем! – не растерялся Иван. – Царевичи наши – богатыри. Поросенка принесут, они целого проглотят и еще требуют. Яблоки моченые им бочками таскают, а медовухи выпивают столько, что вся дружина могла бы захмелеть.

– Врешь, как пьяница перед женой, – насмешливо бросил Кузьма. – Глухарь никогда не поднимет человека и не долетит до звезд. Правды в твоих россказнях столько же, сколько и в том, что сам ты царевич!

Но Иван тогда не обиделся. Только запустил в Кузьму крепким снежком; снаряд угодил верно в ухо, заставив врага вскрикнуть и пошатнуться. Завязалась перестрелка, к которой с азартом присоединились и остальные мальчишки. В этот день Ивану напихали за шиворот столько снега, что он стал похож на снеговика. На седмицу под оханья матери слег он с жаром, но с тех пор больше никто открыто не насмехался над его выдумками, уважая за смелый нрав. А затем, перестав ходить к знахарке и слушать ее сказки, Иван решил податься в ученики к Климу. Ему нравилось изучать витиеватую резьбу, рассказывать через рисунки истории. Отец наконец-то одобрил устремления юноши: охотников в семье хватало, а умелый резчик и правда лишним не будет.

– Нелегкую ты себе взял долю, Иван, – Офимья отвлекла его от напряженных дум. – Прими мою благодарность за твою песню сердца. Я и прежде хотела Климу это предложить, да все медлила. А теперь уж и разрешения у него не испросишь… Не хочешь ли взять в жены мою старшую дочь Вербу?

Иван от неожиданности запнулся, но предложение вдовы не было лишено здравого смысла. Та подтвердила:

– И что? Станешь полноправным главой в нашем доме, а мы с дочерями будем пособлять, чем можем. Без мужика-то в хозяйстве тяжко. И тебе отличная возможность от родителей отстроиться.

Иван был третьим сыном в семье. На самом деле четвертым, но его старший братик умер во младенчестве, как и еще две младших сестрички. Остались только Терентий, Никифор, Иван и сестра Марьянка. Марьянку, понятное дело, через несколько лет выдадут замуж, Терентий женится и по праву первенства унаследует отцовский дом. А вот остальным сыновьям придется заводить собственное хозяйство. Избу для молодой семьи обычно возводили за пару дней всей общиной, соседи и родственники одаривали утварью, отец мог при желании даже разделить имущество, если семья богата. Однако в большинстве случаев и сам мо́лодец должен был накопить определенный достаток.

А теперь вот Офимья предлагала Ивану взять под начало ее дочь и избу. Выходило, он мог зажить своим двором самый первый. Иван любил и отца, и мать, и братьев с Марьянкой и не стремился отколоться от родительского гнезда раньше времени. Но сейчас он понимал, что, став учеником Клима, нес ответственность за свой выбор. И не мог бросить людей, с которыми его успели связать тесные узы. Как он посмотрит в глаза этим женщинам, наблюдая издалека, как они надрываются от непосильного мужского труда? Как будет приходить на могилу мастера?

С Вербой Иван общался немного, знал только по посиделкам у костров, что девица эта приветлива да прилежна, а потому тут же решил, что сможет с ней прожить вполне счастливо. Жен сыновьям все равно выбирали старшие в роду, и мысль, что жену надо будет научиться любить уже во время семейной жизни, Иван принимал как данность.

– Верба хорошая. – Иван улыбнулся Офимье. – Коли отец благословит, после срока скорби пришлю сватов как полагается.

Несмотря на то что жрецы велели хоронить умерших в земле, возвращая их плоти Близнецов-Создателей, на севере, где морозы держались очень долго, усопших по-прежнему нередко предавали огню, хоть и не верили более, что благодаря правильным проводам и напутствиям душа присоединяется к торжественному танцу с духами. Однако погребальный костер в тот день так и не устроили: метель вновь поднялась такая, что задувала любое пламя. Тело резчика оттащили на время в домовину – вытянутое бревенчатое строение на дальней окраине погоста, поднятое на четырех столбах, чтобы покой усопших не потревожили голодные звери.

Оттого что мастера даже проводить как следует не удалось и он лежит теперь один, будто выброшенный за околицу, в ледяной кромешной тьме, без погребения и прощальных слез, на душе Ивана было неуютно. Зато отец одобрил идею женитьбы, согласившись, что сын должен взять на себя заботу о семье Клима.

– Вот и вырос мой сын. Раньше переживал я, что много ветра у тебя в голове, но теперь вижу, стал ты настоящим мужчиной. Благословляю. Пусть песня ваших с Вербой сердец убаюкивает Зверя-Дракона, – так сказал он и, порывшись в кованом сундуке, торжественно подарил Ивану костяной кинжал с вырезанными на нем родовыми знаками – символ совершеннолетия в их краях, а мать утерла радостные слезы.

Четырнадцатилетняя Марьянка весело захлопала в ладоши: она всегда радовалась успехам Ивана. Терентий и Никифор выслушали новость спокойно, склонив головы в знак почтения к воле отца. С Иваном они были не особо близки – уж слишком непохожие характеры, – но жили всегда дружно. Вторую половину дня семья провела в спокойствии: мужчины починяли сбрую и обновляли домашнюю утварь, Марьянка пряла, мать вышивала рубахи.

Иван работал над не законченной Климом шкатулкой, которую забрал у Офимьи. Возникшая преемственность между мертвым и живым, неумолимый бег времени, чью власть над человеком Иван впервые ощутил в полной мере, возвращали его мыслями к предстоящей семейной жизни. С новым трепетным чувством Иван обводил взглядом украшенную рушниками комнату, по которой ползал еще младенцем.

Избу умелого охотника выдавали прибитые к стенам в качестве украшения заячьи и беличьи хвосты, меховые подстилки на лавках; в сенях ветвились прибитые к бревнам лосиные рога, на которые вешали верхнюю одежду. Сколько нежных чувств было связано у Ивана с каждым уголком дома! Он помнил, как в детстве, разбуженный криком петуха, мог еще понежиться в тепле на полатях под ласковое воркование матери, а затем, вдруг опомнившись, мчался на реку к рыбакам, и восторг от хлещущих по икрам трав наполнял каждую жилку, а над долом клубился жемчужный, пронизанный солнцем туман. Как впервые во дворе, после многих проб и ошибок, с гордостью вырубил из чурбачка свое собственное топорище, заняв у старшего брата топор. Как однажды на спор тайком снял со стены отцовский лук, попытался натянуть тетиву – ух потом влетело! А теперь уже и его собственный лук, гладкий и изящный, точно шея коня, красуется над лавкой.

Теперь все эти воспоминания, не теряя очарования, будто отдалялись от Ивана. И детство, и отрочество закончились, пришла пора возмужать. Его ждали как новые обязанности, уклад и труд, так и новые поводы для радости. В смутных, тревожных мыслях провел он весь вечер.

Когда пришла пора готовить ужин, спохватились, что в кладовой закончилась мука, а новый мешок нужно было принести из амбара.

– Не гоняй Марьянку в стужу, – сказал Иван матери. – Я сам схожу.

Путь к амбару лежал через задний двор, а дальше, за калиткой – по протоптанной тропке к огородам и темнеющим за ними хозяйственным постройкам. Среди сараев и клетей ветер задувал не так сильно, да и с темнотой непогода будто бы присмирела. Снег теперь падал плотным бесшумным полотном. Рассыпчатый, как просеянная мука, он искрился на скатах крыш, но Иван знал, что стоит взять его в руки – и тот обожжет подобно раскаленному железу, протечет сквозь пальцы бесцветной водицей. Обманчивая, смертельно опасная красота. Ведь вместе со снегом приходит зима – самое лютое, страшное время года, когда голодные звери свирепеют, а прожить можно только за счет собранных летом запасов.

Таинственное небо оставалось набухшим, грязновато-сизым, в голове Ивана роились те мысли, что он усиленно от себя гнал: а ну как ухмылка Снегурушки ему не померещилась? Ему было стыдно за собственную суеверность, но он необъяснимым образом ощущал связь между тем странным разговором в поле и последующей смертью мастера. Еще больше тяготила невозможность поделиться с кем-либо наваждением, ведь после отповеди Пантелея это было равносильно признанию в ереси.

Вот если бы его выслушала Агафья… Но не опрометчиво ли это? Крепко поссорившись в этот раз со старостой и не найдя ни у кого поддержки, Агафья обиделась и даже не ходила на опушку, где обнаружили Клима. Не ровен час, после признания Ивана знахарка устроит переполох, и одни Близнецы-Создатели знают, во что это выльется… Вдруг Снегурушка все-таки окажется невиновна, а Агафью и вовсе погонят из селенья? А если пришелица опасна, то… нет, даже думать о таком жутко. Словом, не лучше ли пока выждать?

– О чем грустишь, Ванюша?

Иван вздрогнул, выхватывая из-за пояса резко топор: он только что вышел из амбара с мешком муки и теперь направлялся к золотистым огонькам окон. Снегурушка замерла у темной стены сруба и смотрела на Ивана со спокойным любопытством.

– Откуда ты тут? – нахмурившись, спросил он.

– Невежливо отвечать вопросом на вопрос, – улыбнулась та. – Но, так и быть, тебе отвечу. Старики послали меня отнести Офимье масла в знак сочувствия ее горю. Объяснили дорогу, да я по неопытности заплутала. А тут гляжу: в амбар кто-то заходит. Вот и побежала спросить.

Сейчас пришелица казалась особенно красивой: волосы, собранные в косу, струились лунным серебром; миловидные черты были словно выточены изо льда искусным резчиком; глаза загадочно мерцали, отражая созвездия, – ни дать ни взять ледяная княжна!

– Беспокоюсь я о тебе, что одна ночью бродишь, – смягчившись, пояснил Иван. – Тут волки иногда рыскают. Гляди, разорвут.

Может, дурак он и зря нагородил всякого вздора? Уже и к Агафье идти собрался… А Снегурушка вон какая стоит – ясная да приветливая, ни капли зла в ней не чувствуется.

Она вдруг звонко, но как-то чересчур громко рассмеялась. Колючий ветер налетел на Ивана, точно дал пощечину, заставил задохнуться от вползшей в легкие стужи.

– Что смешного? – раздраженно крикнул он.

– Какие же волки, если сейчас никого не слышно? – пояснила Снегурушка, а в глазах ее вспыхнул неуместный азарт. – А вот если…

Снег завихрился вокруг них все сильнее. Поднявшаяся вьюга, точно дикий зверь, рвала одежду. Иван вполне осознавал, насколько опасно выходить куда-то зимней ночью, да и вообще насколько коварна на самом деле зима. Время снежков и беспечных детских забав, когда он, карапуз, считал себя всемогущим, давно прошло. И все же сейчас Иван ощутил, что ночной мир – пусть недобрый, но вполне предсказуемый – вдруг стал по-настоящему враждебным, протянул к нему острые черные когти.

Жесткий снег ударил Ивану в лицо, заставил зажмуриться. От ледяного порыва вмиг окоченели губы, щеки, нос, а под одеждой не осталось и крохи тепла. Иван начал страшиться, что в самом деле замерзнет здесь, в двух шагах от родной избы, а Снегурушка продолжала заливисто хохотать своим красивым ртом, словно вокруг нее расцветала весна.

– Отпусти меня, Снегурушка, – из последних сил прохрипел Иван, не чуя ног. – Не знаю, что ты за колдунья, но отпусти, молю!

– Ой, что ты, озяб? – та испуганно всплеснула руками, и буран мигом улегся, даже мороз будто бы смягчился. – Ох, заболтала я тебя, непутевая, ты уж прости дурочку! Пойдем скорее.

Схватив Ивана под руку, Снегурушка с недюжинной для девицы силой потащила его вместе с мешком к деревне. Дома их встретили с причитаниями и оханьями. Иван совсем одеревенел, покрылся коркой налипшего снега, который не хотел таять. Все принялись его отогревать. Снегурушка старалась больше остальных: стащила с него сапоги, растерла лицо и ноги шерстяными варежками. В голове плыл туман, и сквозь него руки ее казались горячими, что ни на есть человеческими. За разговорами да объяснениями Снегурушка напоминала обычную хлопочущую в избе девку, и Иван, следя за ней из-под прикрытых век, вновь гадал, что правда, а что морок. Он долго не мог унять сотрясающую тело дрожь, так что отец даже удивился:

– Как же ты так продрог? В сугробах, что ли, валялся, а не за мукой ходил?

– Не знаю… – едва слышно простонал Иван.

К нему возвращалось тошнотворное ощущение дурного сна, из которого не выкарабкаться. Быть может, он сходит с ума? Из рассказов стариков он знал, что существует такая редкая болезнь, когда человек перестает отделять явь от вымысла. И никто не ведает ни ее причин, ни избавления от напасти. Вдруг и его постигает та же участь?