Вы читаете книгу «Магия неискажённых» онлайн

Глава 1. Рождение Первого Блика

Каменистая, изъеденная сушью почва Южного склона неохотно и со злым сопротивлением поддавалась старой лопате. Девятнадцатилетний Лука навалился всем своим худощавым телом на потрескавшийся, шершавый ясеневый черенок, чувствуя, как сквозь подошвы стоптанных, загрубевших от грязи кожаных поршней пробивается сырая глубинная прохлада упрямой земли.

Земля на этом холме всегда была скупой, тяжелой и дурной. Она кишела серыми известняковыми осколками и острыми кремнёвыми рёбрами, которые то и дело с противным, въедливым визгом черкали по зазубренному стальному лезвию инструмента. Каждое движение отзывалось тупой болью в пояснице и мышцах плеч.

Воздух в конце апреля всё ещё хранил в себе тень недавних заморозков — он пах колодезным льдом, сырым суглинком и прелой прошлогодней травой. Однако полуденное солнце, зависшее над холмами Нижнего Предела, уже начинало слепяще припекать затылок сквозь выцветший, протёртый на сгибах льняной капюшон.

Парень остановился, тяжело и рвано дыша. Он вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже темную полосу сажи и въевшейся пыли. На левой руке немилосердно ныл глубокий порез — следствие утренней оплошности, когда он в полутёмном сарае наспех правил ржавый лемех плуга. Рана заметно припухла, её края покраснели и смешались с мелкой серой песчаной пылью, сукровица продолжала проступать сквозь содранную кожу.

Лука болезненно поморщился, когда изъеденное временем и влагой дерево черенка с новой силой впилось в воспалённые края свежего рассечения. Парень на несколько долгих мгновений застыл, бесцельно глядя прямо себе под ноги, где среди сухих комьев земли копошились юркие жуки.

Сжав зубы до хруста в челюстях, Лука снова навалился на инструмент. Зазубренное железо с хищным хрустом въелось вглубь каменистой плоти холма и намертво застряло между двумя известняковыми валунами. Превозмогая сопротивление пласта, парень со скрежетом загнал стальное полотно глубоко под корни сорняков. Металл жалобно и тонко звякнул, едва не треснув по старому шву.

Оставив лопату торчать в этом упрямом пласте иссушенной грязи, юноша наконец выпрямился. Он вытер ладони о штаны, тяжело переводя дыхание, и поднял глаза к вершине склона. В прогретом, слегка дрожащем полуденном воздухе отчётливо проступали знакомые очертания родного крова.

Это были все его владения — скудные, сиротливые и выжженные неурожаем. Небольшой, покосившийся от свирепых осенних ветров хутор на самом юте холма представлял собой одинокую мазанку с просевшей, замшелой соломенной крышей, обнесённую полуразвалившейся изгородью из дикого плитняка.

Смысл этой каторжной, ежедневной работы с каждым днём казался всё более призрачным. Ровно через три недели, когда багровое марево аномалии у самого горизонта станет плотнее и опустится на долины, сюда поднимется деревенский староста. И придёт он не один, а в сопровождении конных клеймёных приставов от графа фон Редена. Налог за эту бесплодную землю простить никто не обещал, а платить Луке было решительно нечем.

Поняв, что снова застыл и ушёл в мрачные, отравляющие мысли, парень тряхнул головой, прогоняя наваждение, и перевёл тяжелый взгляд на торчащую из земли лопату. Думать об этом сейчас не имело смысла — от мыслей голодный желудок не наполнится, а земля не станет мягче.

Парень упёрся тогой в сухой комок грязи, с усилием выдернул застрявшее лезвие из плена камней и снова взялся за черенок.

Шаг. Нажим. Скрежет.

Каменистый склон неохотно отдавал каждый дюйм, словно само Искажение, о котором по вечерам шептались старые бродяги в корчме у подножия, навеки сковало и отравило эту сухую плоть земли. Но Лука упрямо продвигался вперёд, шаг за шагом, отмеривая борозду за бороздой.

На четвёртом десятке полос металл лопаты глухо и вязко наткнулся на что-то плоское и бóльшее, чем рядовой валун.

Звук вышел не звонким, а сухим и коротким — будто стальное лезвие с размаху ударило по вековой кости или сухой окаменелой древесине.

Лука нахмурился. Он опустился на колени прямо в мягкую грязь, не жалея поношенных, латанных-перелатанных штанов, и начал судорожно разгребать пальцами серые комья. Под слоем дерна и переплетённых сухих корней показался угол потемневшего от многолетней сырости, плотного футляра. Это был прямоугольный свёрток размером чуть больше человеческой ладони, туго перетянутый потемневшей кожаной стяжкой.

Пряжка на нём была круглой, выкованной из непонятного серого сплава. Она покрылась густым зеленоватым налётом времени, но на её поверхности всё ещё проглядывали едва заметные, стёртые рунические насечки, похожие на сплетение замерших молний.

Парень замер. На этих бедных холмах отродясь не находили кладов — лишь ржавые кости солдат времён древней Войны Витражей да битые глиняные черепки.

Лука осторожно, словно боясь вспугнуть живое существо, потянул свёрток на себя. Земля отпускала свою тайну неохотно, с глухим, натужным вздохом влажной пустоты. Парень сел на пятки, держа предмет на дрожащих коленях. Его пальцы оставляли влажные тёмные полосы на древней обёртке.

Он потянул за край кожаного пояска — тот с сухим треском поддался, обнажая несколько слоёв пропитанной пахучим воском и смолой ткани. Убрав этот последний защитный покров, парень едва не зажмурился от неожиданности.

Там, на его заскорузлой от труда ладони, лежало круглое стекло в массивной, чернёной металлической оправе. Это было зеркало, но совершенно не похожее на те мутные, пузырчатые, искривляющие лицо пластины из дешёвого олова, которые иногда возили купцы на осенние ярмарки в низинах. Его гладь была идеально ровной, глубокой и безупречной, словно Лука смотрел не в рукотворный предмет, а в замершую, прозрачную гладь лесного озера в безветренный день. Тёмный оклад покрывал едва заметный узор из переплетённых изящных линий, напоминавших корни древних деревьев или сетку кровеносных сосудов.

Заворожённый, парень поднял артефакт повыше к небу, чтобы лучше рассмотреть тонкое плетение оклада.

Стекло мгновенно поймало прямые лучи апрельского солнца. На секунду Луке показалось, что весь окружающий мир вокруг стал чуть блёклее, будто древняя вещь буквально пила и поглощала свет из самого пространства.

В следующий миг артефакт вытолкнул из своей глубины резкую, слепящую вспышку — тот самый чистый, ослепительно белый блик.

И этот первый блик упал прямо на его левую руку.

Лука отдёрнулся, инстинктивно ожидая дикой боли или ожога, но боли не последовало. Вместо неё под кожу, прямо в жилы и мышцы, плеснуло резким, леденящим, но удивительно приятным теплом — так ощущается глоток ледяной родниковой воды в лютый зной.

Грязная, воспалённая рана у основания большого пальца начала изменяться прямо на глазах. Кровянистая сукровица высохла за долю секунды, испарившись без следа. Края пореза сошлись с едва слышным, сухим шуршанием, словно невидимый ткач затягивал нити плоти. Через три удара бьющегося в рёбра сердца на месте глубокого рассечения осталась лишь чистая, ровная розовая полоска обновлённой кожи. Опухоль спала, а застарелая боль в кисти полностью растворилась.

Парень судорожно, со свистом выдохнул. Он застыл на коленях, переводя дикий, непонимающий взгляд со своей исцелённой руки на предмет. В безупречной, зеркальной глубине стекла отражался его собственный испуганный облик — взлохмаченные волосы, запавшие щёки, бледная кожа.

Но за его спиной в отражении…

Старый, полуразвалившийся сосновый сарай хутора выглядел абсолютно целым, крепким, сбитым из нового, пахнущего смолой бруса — таким, каким он, вероятно, стоял здесь тридцать или сорок лет назад.

Мир вокруг парня покачнулся. Это не было ремеслом обычных столичных стеклодувов или алхимиков, которые создавали витражные обереги для знати. Это было чем-то древним, пугающим и бесконечно опасным.

Сердце Луки заколотилось о рёбра, а к горлу подступил липкий, душащий страх. Парень прекрасно понимал простые законы Нижнего Предела: если об этой вещи узнает хотя бы один человек в деревне у подножия холма или графский слуга — не пройдёт и часа, как его найдут в собственном огороде с перерезанным горлом.

Он судорожно прижал зеркало к груди, пряча его за пазуху грубой шерстяной рубахи. Металл оправы сквозь нательную ткань сначала показался ледяным, а затем начал быстро и глубоко нагреваться, словно впитывая природное тепло его тела и подстраиваясь под его ритм.

В этот момент со стороны двора донёсся глухой, отчаянный скулёж.

Лука резко обернулся. У края изгороди, выскочив из своей деревянной конуры, прижал уши старый Барон. Обученный, верный пёс не выдал хозяина звонким лаем, но, чуя давящее дыхание древней, непостижимой магии, глухо хрипел, скребя когтями иссушенную землю.

А в следующий миг сквозь собачий хрип до Луки долетел иной звук — далёкий, тяжёлый, торопливый стук подкованных копыт по каменистому тракту.

Парень рывком поднялся с колен, выронив лопату, которая с сухим стуком упала в грязь. Ему не казалось — по заброшенной дороге кто-то мчался на пределе конских сил.

Из-за поворота заброшенного тракта, вырываясь из тени вековых елей, показался одинокий всадник. Конь шёл тяжёлым, сбивчивым, загнанным галопом; копыта выбивали из высыхающей колеи ошмётки жирной, вязкой грязи и серую пыль. Животное было на грани падения: круп покрывала густая белая мыльная пена, бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывался сухой пар.

Сам всадник низко клонился к переднему луку седла, почти сливаясь с намокшей гривой. На нём был тяжёлый дорожный плащ, полы которого были разорваны в клочья, а из-под тёмной, суконной ткани тускло и зловеще поблёскивали сочленения стальных пластин. Он ехал один — без знамён, без гербовых накидок и без оруженосцев. На его левом наплечнике ткань плаща полностью пропиталась тёмной, почти чёрной кровью, которая непрерывно капала на растерзанную конскую упряжь.

Не доехав до валунов изгороди десяток шагов, конь споткнулся о выступающий корень, жалобно, почти по-человечески заржал и подломил передние ноги. Всадник мешком вылетел из седла, тяжело покатился по каменистой земле и с оглушительным металлическим лязгом замер лицом вниз прямо у деревянной калитки хутора.

Лука застыл, не в силах сделать и вдоха. Весь его привычный, убогий мир сузился до размеров этой покосившейся калитки, перед которой в грязи лежал распластанный, неподвижный человек в боевой стали.

Медлить было нельзя. Если за этим человеком шла погоня, всадники графа окажутся здесь до того, как солнце успеет зайти за верхушки дальнего леса.

Превозмогая липкий страх, парень подошёл и опустился на одно колено перед неподвижным телом. От незнакомца разило острой гарью, старым потом, ржавой сталью и тяжёлым запахом пролитой крови. Доспехи рыцаря выглядели странно: они были выкованы из матовой, почти чёрной стали, лишённой каких-либо чеканок, позолоты или чеканных гербов.

Лука протянул дрожащую руку, ухватился за край тяжёлого ворота и с колоссальным трудом перевернул раненого на спину. Забрало его шлема было глухо закрыто. Из узкой смотровой щели не доносилось ни звука, кроме слабого, клокочущего дыхания.

Ответом на попытки Луки заговорить с беглецом был лишь далёкий, едва уловимый гул со стороны лесного массива. Ветер переменился, и теперь парень отчётливо услышал, как там, на опушке у подножия холма, заливаются злобным лаем гончие волкодавы — псы, которых стража использовала для поимки беглых каторжников и государственным преступников.

Паника ледяной волной покатилась по спине парня.

Прятать рыцаря в доме? Хлипкая сосновая дверь не выдержит и одного удара тяжелого солдатского сапога. Оставить его здесь, на виду? Тогда его самого немедленно казнят на воротах хутора как укрывателя и соучастника.

Рука парня невольно потянулась к вырезу рубахи. Пальцы коснулись тёплой, покрытой затейливыми узорами оправы. На секунду забыв об опасности, Лука вытащил зерцало из-за пазухи.

На открытом солнце идеально ровная стеклянная гладь вспыхнула так ярко и глубоко, что Барон в своей будке жалобно заскулил и закрыл морду лапами. Лука, повинуясь какому-то внутреннему, неосознанному порыву, перевернул артефакт отражением вниз.

Ослепительно-белый, сфокусированный луч света, похожий на тонкое зажжённое копьё, упал прямо на разорванное, залитое кровью плечо раненого незнакомца.

Чёрный металл боевого доспеха под этим лучом вдруг пошёл мелкой, дрожащей вибрацией. Разорванная суконная ткань плаща начала шевелиться сама собой, словно живая, стягиваясь рваными краями друг к другу. Спекшаяся, чёрная кровь на глазах растворялась, превращаясь в прозрачные капли чистой воды.

Но самое невероятное произошло со сталью: глубокая, рваная вмятина на латном наплечнике, пробитая чьим-то тяжёлым чеканом или булавой, начала медленно выправляться. С сухим металлическим щёлканьем и тихим скрежетом измятые пластины возвращали себе прежнюю идеальную форму.

Из-под закрытого забрала вырвался тяжёлый, судорожный вздох.

Рыцарь резко, всем телом выгнулся в спине. Его закованная в стальную перчатку рука взметнулась вверх и намертво сомкнулась на запястье Луки. Хватка оказалась такой страшной, нечеловеческой силы, что кости парня жалобно хрустнули, а из глаз от боли брызнули слёзы. Зеркало едва не выскочило из онемевших пальцев.

Лука вскрикнул, пытаясь вырваться, но железные пальцы незнакомца держали его, словно стальные тиски. В следующую секунду забрало шлема с лязгом взлетело вверх, открывая лицо беглеца.

На Луку смотрели два абсолютно безумных, налитых кровью и запавших глаза. Лицо рыцаря было бледным, истощённым, покрытым сетью старых боевых шрамов, но на нём больше не оставалось ни одной свежей раны. Свет артефакта полностью исправил его израненную плоть.

— Ты… — прохрипел рыцарь. Его зрачки сузились до размеров игольного ушка. Он перевёл дикий взгляд с бледного лица Луки на сияющее стекло в его ладони. — Ты нашел его… Прячь! Они идут на этот отсвет… Прячь, дурак!

Тяжёлая стальная хватка мгновенно разомкнулась. Рыцарь снова бессильно повалился на каменистую землю, потеряв сознание, но на этот раз его дыхание стало ровным, глубоким и спокойным.

Лука отпрянул назад, тяжело падая на сухую траву. Он тяжело дышал, потирая занемевшее запястье, на котором уже проступали багровые полосы от железных пальцев. Зеркало мгновенно скользнуло обратно под холщовую рубаху, обдав грудь защитным теплом.

Трубный рог у подножия холма проревел во второй раз — теперь намного ближе, отчётливее и злее.

Старый Барон забился на самое дно конуры. Конь рыцаря больше не хрипел: его бока вздымались ровно, а глубокая рваная рана на крупе затянулась чистой шерстью. Неискажённый свет зеркала исправил животное точно так же, как и его хозяина.

Но именно это спасение становилось смертным приговором! Любой опытный следопыт или пристав сразу поймёт, что смертельно загнанный скакун с пробитым крупом не мог исцелиться сам за пару минут. Ошалевший от вернувшихся сил конь резко вскочил на ноги, огласил окрестности громким ржанием и со всех ног рванул прочь по заросшему тракту, скрывшись за поворотом.

Времени больше не оставалось. Топот многочисленных копыт у Южного склона превратился в сплошной, нарастающий гул.

Лука подскочил к рыцарю и ухватил его под мышки. Стальные пластины боевых доспехов оказались невероятно тяжёлыми. Волоча беглеца по жухлой траве и пыли, парень хрипел и стонал от предельного напряжения. Кое-как дотащив раненого до открытых дверей соснового сарая, он вкатил его внутрь и завалил огромной копной прошлогодней соломы и обломками рассохшихся ящиков.

Выскочив обратно во двор, Лука схватил брошенную лопату. Ему требовалось немедленно уничтожить следы. Парень судорожно принялся засыпать серой землёй тёмные пятна крови у забора, наспех раскидывая сухую грязь и разравнивая каменистую крошку ногами.

Он закончил ровно в тот момент, когда из-за поворота старого тракта во двор на полном скаку вылетела первая тройка всадников.

Кони преследователей были подкованы тяжёлым городским железом, которое с оглушительным грохотом и искрами крушило известняковые валуны дороги. Это были гвардейцы графа — троица конных воинов в багрово-красных суконных колетах, надетых поверх лакированных нагрудников. На их длинных копьях трепетали узкие вымпелы с изображением расколотого витражного щита — герба дома фон Реден.

Впереди шёл крупный серый мерин. Сидящий в его седле грузный мужчина — графский пристав — резко осадил скакуна прямо у поваленного столба изгороди. Конь взвился на дыбы, выбивая пыль.

Лицо пристава выражало крайнюю степень раздражения и злобы. Из-под надвинутого кожаного шлема на Луку уставились маленькие, холодные, водянистые глаза. На широком боку у командира в такт дыханию лошади покачивался тяжёлый гранёный чекан, окованный тёмной медью.

— Эй, парень! — громкий, привыкший отдавать приказы голос пристава перекрыл тяжёлое дыхание загнанных лошадей. Он не соизволил слезть с седла, а лишь высокомерно указал кожаной плетью на Луку. — Полчаса назад со стороны столицы в эти холмы шёл всадник в чёрных латах. Конь вороной, с порванным ухом. Куда он свернул? Говори живо!

Лука сжал ясеневый черенок лопаты с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Под холщовой рубахой спрятанное зеркало вдруг сделалось ледяным, словно предупреждая своего нового владельца об смертельной опасности. Парень почувствовал, как к горлу подступает горький, тошнотворный ком страха.

Пристав смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не прослеживалось и намёка на сострадание. Один неверный жест, одна проскользнувшая заминка в голосе — и эти воины без колебаний обыщут здесь каждый уголок, а его самого вздёрнут на ближайшем суку.

— Я… я никого не видел, милорд, — Лука постарался, чтобы его голос звучал как можно более глухо и испуганно. Он слегка согнулся, демонстрируя покорность. — С самого рассвета здесь стою, каменистую землю ворочаю. Налог ведь скоро… Вот, ровняю. Только птицы над оврагом летали.

Пристав прищурился. Его взгляд стал острым и колючим. Он медленно перевёл взор с бледного лица Луки на лопату, затем на свежую, наспех вскопанную землю у калитки. Его серая лошадь сделала шаг вперёд, и тяжёлое копыто мерина наступило точно на то место, где Лука только что судорожно засыпал тёмную лужу крови.

— Врёшь, парень, — тихо, со зловещей напевностью произнёс пристав. Его рослая фигура подалась вперёд, а рука медленно и привычно легла на деревянную рукоять чекана. — Твой пёс выл так, что было слышно у самого подножия холма. А я знаю эту породу. Собаки никогда не лают на пролетающих птиц.

Пристав резко развернул коня к своим людям: — Обыщите сарай! И проверьте мазанку!

Двое гвардейцев мгновенно сорвались с сёдел, выхватывая из ножен широкие короткие мечи…

Воздух во дворе, казалось, превратился в густой, раскалённый кисель. Каждое мгновение растянулось до бесконечности. Лука видел, как двое гвардейцев тяжёлым, уверенным шагом приближаются к сосновому сараю. Один из них уже протянул руку в кожаной перчатке к перекошенной защёлке, а второй дергал носом, принюхиваясь к запаху свежепрелой соломы и скрытой под ней крови.

На груди у Луки разверзся настоящий ад. Древнее зеркало больше не просто грело — оно жеглось, вибрировало и наливалось тяжестью, словно превращаясь в кусок раскалённой жаровни. По рёбрам парня ударил мощный импульс. В глазах на секунду вспыхнула белая пелена, а в ушах вместо конского храпа и топота сапог зазвучал низкий, гудящий гул.

Пальцы Луки, сжимавшие ясеневый черенок лопаты, разжались сами собой. Дерево с сухим стуком упало в пыль. Правая рука инстинктивно нырнула под ворот холщовой рубахи, выхватывая сияющий артефакт наружу.

Пристав, всё ещё сидевший в седле, успел лишь недоумённо нахмуриться, заметив резкое движение крестьянского парня: — Погоди, что у тебя там…

Он не успел договорить.

Лука вскинул зеркало перед собой, выставив его ровной стеклянной гладью прямо в лицо командиру гвардейцев.

Из самого центра стеклянного диска вырвался неослепительный, но невероятно плотный, молочно-белый сноп света — второй, мощнейший Блик. Он не обжигал пламенем, он преломлял само пространство вокруг.

Удар волны пришёлся прямо в серого мерина пристава.

Конь не успел даже заржать. Свет прошёл сквозь животное и его всадника, словно сквозь прозрачную воду. На одно длинное, жуткое мгновение Лука увидел, как силуэт пристава и его коня стал полупрозрачным: сквозь багровый колет воина проглянули его кости, а сквозь плоть лошади — сухая земля. А в следующий миг время для них словно повернулось вспять.

Тяжёлый мерин, загнанный до полусмерти, с пробитыми копытами и пеной у рта, вдруг резко отпрянул назад. Его ноги выпрямились, мыльная пена на боках испарилась, дыхание стало ровным, а рваная сбруя на глазах сгладилась, приняв вид совершенно новой кожи. Но вместе со снаряжением изменился и сам пристав: гранёный чекан на его боку потерял тёмную медь патины, переливаясь свежим блеском, а сам мужчина осознал, что его старый шрам на подбородке полностью исчез.

Свет Исправления не убил их — он «открутил» их состояние назад, в идеальную форму, но сделано это было с такой колоссальной силой, что разум воина просто не выдержал.

Пристав закричал. Его конь, обретя силы молодого жеребца, взвился на дыбы, сбросил с себя ошалевшего хозяина и во весь опор рванул прочь по тракту, увлекая за собой остальных лошадей.

Двое гвардейцев у сарая резко обернулись. Мечи в их руках выбивали дробь — воины застыли в оцепенении, глядя на то, как их командир катается по пыльной земле, скуля и хватаясь за голову, а крестьянский парень стоит посреди двора с сияющим диском в руке.

— Магия… — прохрипел один из солдат. — Чернобожье колдовство!

Забыв о приказе обыскать хутор, забыв о раненом рыцаре и о своём командире, стражники бросились прочь пешком. Пристав, превозмогая ужас, кое-как поднялся с земли и, спотыкаясь о собственные поножи, побежал вслед за своими людьми, даже не оглядываясь.

На хуторе установилась оглушительная тишина.

Лишь пыль, поднятая лошадьми, медленно оседала на сухую траву.

Лука стоял неподвижно. Рука с зеркалом бессильно опустилась. Сияние артефакта угасло, превратившись в обычный прозрачный блеск.

Но отдача ударила не сразу. Она застряла где-то глубоко под рёбрами, пульсируя раскалённой жилой. Лука не мог сделать полный вдох — любая попытка втянуть воздух отзывалась острой болью в солнечном сплетении. Пальцы правой руки сводило судорогой. Подушечки потеряли чувствительность, казались деревянными.

Колени парня подкосились, и он мешком осел прямо на вскопанную землю, уперевшись лбом в сухой черенок лопаты. Его тошнило. В рту стоял стойкий металлический вкус. Каждая травинка под коленями казалась нереально чёткой и болезненной для глаз.

Из полумрака сарая, цепляясь за дверной косяк, тяжело вышел незнакомец. Чёрные доспехи рыцаря больше не были помяты, на его плече не оставалось и следа крови. Он выглядел так, словно только что вышел из королевской оружейной, но его лицо оставалось смертельно бледным.

Он медленно подошёл к сидящему на земле Луке и опустился на одно колено.

— Не дыши часто, — хриплым голосом произнёс рыцарь. — Отдача Первого Блика всегда бьёт по живой крови. Твоя плоть не привыкла пропускать через себя Чистый Свет.

— Что… что это было?.. — просипел Лука, вытирая губы рукавом. — Моё тело… оно будто замерзает.

— Это Откат, — рыцарь осторожно, но крепко взял Луку за плечо, заземляя его. — Ты призвал форму вещей, которой больше не существует в нашем мире. Ты заставил время и материю отступить назад. Артефакт выпил половину твоих сил.

Под рубахой Луки оправа зеркала всё ещё хранила опасный жар.

— Меня зовут сэр Райнер, — продолжить рыцарь, помогая парню судорожно перевести дыхание. — А то, что ты держишь в руках… это Неискажённое Зеркало. Первый Блик из Прежнего Мира. Единственная вещь в этих отравленных землях, способная возвращать вещам и людям их истинную форму.

Райнер поднял взгляд к горизонту, где багровое марево аномалии закручивалось в тяжёлый пурпурный смерч, медленно смещаясь к хутору.

— Ты обратил их в бегство, Лука. Но у каждого Блика есть цена. Каждая вспышка — это маяк для Искажения. И теперь они знают, где мы.

Рыцарь встал и протянул парню бронированную руку: — Нам нужно уходить. Твоя прежняя жизнь на этом холме окончена.

Глава 2. Эхо былых времён

Импульсы, идущие от Неискажённого света, становились всё горячее, превращаясь из мелкого, едва уловимого покалывания под холстиной в хлёсткие, жестокие и обжигающие толчки. Они пробивали грудную клетку Луки изнутри, отзываясь сухим, трескучим жаром прямо в рёбрах, будто под кожей растопили печь с еловыми углями. Парень застыл, чувствуя, как с каждым новым ударом этого невидимого пульса кровь в висках начинают разгонять тяжелые, тяжелейшие молоты.

Лука едва сдерживался, чтобы намякшими, немеющими пальцами не схватиться за грудь на глазах у пристава, застывшего в седле всего в пяти шагах от него. Кожа под грубой, исцарапанной холщовой тканью горела так, словно к ней приложили раскалённый докрасна пластовый лемех, но этот жар — дикий, пугающий, не принадлежащий этому миру — не ранил и не обугливал плоть. Напротив, он натягивал жилы, точно вощёные струны, наполняя каждую клетку тела странной, первобытной и неукротимой силой. В ушах зазвенело.

Воздух вокруг парня стал густым, сухим и настолько наэлектризованным, что на руках поднялись мелкие волоски, а сухие весенние травинки у его стоптанных поршней начали едва заметно клониться к затоптанной земле — не от майского сквозняка, а повинуясь невидимому притяжению, словно перед гибельной, уничтожающей всё на своём пути летней бурей.

Пристав на сером мерине слегка приподнялся на стременах, его блёклые, водянистые eyes сузились, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, ветхая сосновая дверь сарая с треском, грохотом и сухотным визгом ржавых петель распахнулась от яростного, с ходу, удара кованого сапога.

Двое стражников в багрово-красных суконных колетах ворвались в полумрак помещения, выставив перед собой обнажённые, тускло поблескивающие в пыльных лучах клинки. Их короткие пехотные мечи покрывала мешанина из старой сукровицы и маслянистой смазки, а от самих воинов разило кислым конским потом, немытыми телами и въевшимся в кожаные поддоспешники порохом.

— Обшарьте тут всё! — гаркнул один из них, усатый, с глубоким шрамом на подбородке. — Если этот дьявол в черной стали зарылся в труху — выковыривайте железом!

Пространство постройки тут же заполнилось звуками грубого, беспощадного и хаотичного поиска. Гвардейцы, не церемонясь, начали крушить старые деревянные ящики, в которых отец Луки когда-то держал сушёную мокрицу и связки драных ремней. С треском и щепками они стали пинать пустые рассохшиеся кадушки, выбивая из них давным-давно иссохшие обручи, и остервенело ворошить ржавыми остриями остатки тележной упряжи. Из-под подгнивших досок в воздух поднялись целые тучи вековой серой пыли, в которой заплясали редкие полуденные лучи, пробивавшиеся сквозь дырявую крышу.

Один из стражников — повыше, с перекошенным от злобы лицом — прищурился от летящей прямо в глаза сухой трухи. Он ругнулся сквозь зубы, утирая нос грязным рукавом, и, не останавливаясь, уверенно двинулся в самую глушь помещения. Металл его подкованных сапог с хрустом ломал сухие мышиные гнезда и трухлявые жерди. Он шёл прямо к тёмному, дальнему углу — туда, где за огромной, прелой копной прошлогодней слежавшейся соломы лежал обессилевший, задыхающийся рыцарь.

Лука, стоявший у входа с лопатой в руках, почувствовал, как его сердце сделало один глухой, невероятно болезненный удар… и оцепенело. Оно словно сковалось тем самым ледяным, могильным холодом, что исходил от оправы артефакта, когда парень впервые вытащил его из земли.

Древняя, неумолимая магия вытеснила весь остаток воздуха из лёгких юноши, оставив вместо привычного дыхания лишь звенящий, выжигающий внутренности болезненный вакуум. Парень отчаянно попытался сделать хоть один глубокий вдох, но горло перехватило невидимым, железным спазмом, словно сама реальность вокруг него сгустилась в плотную, невидимую воду, лишая возможности дышать, кричать и даже просто шевельнуть пальцами на ногах.

Каждый шаг гвардейца отзывался в черепе Луки эхом: Один. Два. Если стражники сделают ещё три шага, сталь их мечей с глухим ударом упрётся в воронёный, матовый доспех беглеца. И тогда всё будет кончено.

Парень судорожно, до хруста в суставах, сжал ладонь на черенке лопаты. Он чувствовал, как шершавая, потрескавшаяся древесина ясеня врезается в свежую, только что невероятным образом исцелённую кожу его ладони. Вся эта крестьянская щепка, этот убогий инструмент в его дрожащих руках был абсолютно бессилен против безупречной, закалённой в десятках грабежей и боёв гвардейской стали.

Лука отчётливо, со всей убийственной трезвостью понимал: для этих профессиональных, привыкших к крови убийц он — лишь мелкая, досадная помеха на пути, а его отчаянный, глупый бунт завершится быстрым взмахом клинка в горло, даже не успев толком начаться…

В этот самый миг артефакт на его груди запульсировал с невероятной, удерживаемой из последних сил мощью. Сквозь тонкие, истёртые нити поношенной льняной рубахи наружу начал пробиваться слабый, но режущий глаза леденящий белёсый отсвет. Зеркало требовало свободы. Оно словно кричало в самих мыслях парня — древним, беззвучным воплем, требуя выпустить наружу скопленную силу, пока она не испепелила его собственное тело изнутри, не превратила в горстку серого пепла.

Лука, повинуясь какому-то животному, первобытному инстинкту спасения, скользнул онемевшей, почти не слушающейся рукой под ворот, нащупал пальцами ледяные выступы оправы и резко выхватил артефакт наружу. Он вскинул его вперед, направляя безупречную стеклянную гладь прямо в сторону раскрытых дверей сарая.

Мир вокруг мгновенно изменился, потеряв всякую былую осязаемость. Воздух между хутором и далекой полосой леса натянулся, зазвенев с низким, вибрационным гулом, словно лопнувшая струна перегруженной лютни. Полуденное апрельское солнце на долю секунды полностью погасло, превратившись в иссиня-чёрный, мёртвый диск, а затем из самой глубины зеркала вырвался не просто направленный луч, но сплошная, концентрированная волна ослепительного белого света.

Она бесшумно, точно призрачный туман, накрыла и сосновый сарай, и застывшего на мерине пристава, и обыскивающих постройку стражников.

Парень зажмурился, сжавшись в комок и ожидая криков боли, лязга рассекаемой стали или оглушительного взрыва. Но вместо этого на хутор опустилась абсолютная, неестественная, звенящая тишина, в которой в один миг пропало даже щебетание апрельских птиц и шум весеннего ветра.

Лука медленно открыл глаза и опешил. Стражники внутри сарая замерли, словно увязли в невидимой, загустевшей смоле. Тот, что тянулся к соломе, застыл с поднятым клинком, но его взор больше не был устремлен в тёмный угол; второй гвардеец замер в паре шагов от него, занеся латную перчатку к лицу, будто отчаянно пытался протереть глаза от внезапно налетевшей пелены. Из безупречной глубины артефакта, который Лука всё ещё сжимал сводящими от холода пальцами, вырвалось искажение самой реальности.

Сарай внутри больше не был старым, полуразрушенным строением. Магия зеркала прямо на глазах переписала пространство, наложив на него отражение тридцатилетней давности. Гнилые, потрескавшиеся доски стен превратились в толстые, крепкие, сочащиеся свежей янтарной смолой брёвна, от которых пахло живой хвоей и срубленным лесом. Крыша, сквозь дыры в которой раньше пробивалось блёклое весеннее небо, стала цельной, плотной и надёжной, словно её покрыли дранкой только вчера. Но самое главное — планировка помещения изменилась до неузнаваемости.

Там, где секунду назад высилась грязная копна прошлогодней слежавшейся соломы, скрывавшая раненого, теперь стояла массивная деревянная перегородка для скота, идеально чистая и сухая. Рыцарь словно растворился в воздухе, оказавшись запертым в невидимой, недосягаемой складке между настоящим временем и ожившим прошлым.

Белёсое марево резко опало, зашипев, и сковавшее гвардейцев оцепенение исчезло так же внезапно, как и появилось. Время вновь обрело свой привычный ход.

— Эй, командир! — крикнул из глубины сарая второй стражник, растерянно опустив оружие. Его голос звучал глухо и неестественно, будто доносился сквозь толщу замерзшей воды. — Здесь ничего нет! Только пустые стойла и запах свежего дерева. Сарай пуст, тут даже мышам прятаться негде!

Пристав у изгороди нахмурился, его блёклый, привыкший к жестокости взгляд недоверчиво сузился, а по суровому лицу пробежала тень глубокого сомнения. Он резко дёрнул поводья серого мерина, заставляя лошадь подойти ближе к порогу, и заглянул внутрь с высоты своего седла. На его лице отразилось полное замешательство: он своими глазами видел полуразвалившуюся, прогнившую халупу, когда они поднимались по склону на холм, а теперь перед ним стояла крепкая, недавно отстроенная хозяйственная постройка, от которой веяло густым ароматом свежего сруба.

Пристав медленно перевёл тяжёлый, подозрительный взор на Луку. Парень стоял неподвижно, судорожно прижимая руку к груди, где под холщовой тканью рубахи скрывалось зеркало. Металл оправы продолжал мелко пульсировать, покалывая кожу, и Лука чувствовал, что сотворённая магия держится из последних сил — невидимая стена прошлого подрагивала, готовая в любой миг рухнуть и обнажить спрятанного беглеца. Капли холодного, липкого пота покатились по его виску.

— Странный у тебя хутор, парень, — тихо, с явной, леденящей угрозой в голосе произнёс пристав, медленно опуская руку с рукояти чекана. Он наклонился с седла, тяжело вглядываясь в бледное, перекошенное лицо юноши. — И постройки слишком новые для того, у кого нет денег на ежегодный налог. Откуда здесь взялся этот сруб?

В груди Луки всё сковало душным, давящим страхом — воздух застрял в лёгких, не позволяя сделать даже короткий вздох. Секундная заминка или дрожь в коленях стоили бы ему жизни. Пальцы сильнее сжали ледяные выступы оправы, и парень, заставив свой голос дрожать от наигранной, отчаянной покорности, низко поклонился:

— Отец перед смертью задолжал лесорубам из Нижнего Предела, милорд, — Лука почти касался лбом холодного черенка лопаты, а в его тоне зазвеняла слезливая, молящая фальшь. — Сруб привезли ещё прошлой осенью, да только собирать его было некому. Я всю зиму плотничал в одиночку, руки до кровавых мозолей сбивал, лишь бы староста не пустил хутор с молотка за недоимки. Каждая доска тут слезами да потом полита! Если не верите — забирайте этот сарай в счёт налога, забирайте всё, только единственную корову-кормилицу мою не трогайте…

Пристав замер, вглядываясь в полные отчаяния глаза юноши. Спесивый городской служака привык к бесконечным слезам, унижениям и жалобам нищих крестьян, и эта ложь, замешанная на искреннем, неподдельном страхе Луки, сработала идеально. Пристав брезгливо поморщился, выпрямляясь в седле и поправляя кожаный шлем.

— Нужен мне твой гнилой холм и эти пахнущие смолой доски, — процедил он сквозь зубы и резко развернул серого мерина к выезду с двора. — Графу нужно чистое серебро, а не твои кривые стойла. Уходим! Собаки потеряли след на каменистом тракте. Беглец, скорее всего, направился к Южным топям, шевелитесь!

Двое стражников неохотно вышли из сруба, на ходу пряча короткие мечи в ножны. Один из них на секунду задержал недовольный взгляд на Луке, сплюнул прямо под ноги парню и побежал к своему коню. Всадники сорвались с места единым клином. Тяжёлые копыта их скакунов снова взрывали валуны дороги, и вскоре яростный гул погони и злобный лай королевских волкодавов начали стремительно затихать у подножия холма, растворяясь в вечернем мареве леса.

Лука стоял неподвижно до тех пор, пока последняя струйка серой пыли не осела на жухлую траву у дороги. Как только тишина окончательно вернулась на холм, силы мгновенно оставили парня. Черенок лопаты выскользнул из его ослабевших, немеющих пальцев, и юноша тяжело рухнул на колени прямо в размокший грунт.

В этот же миг зеркало на его груди обожгло кожу финальной, яростной вспышкой сухого жара.

Воздух вокруг задрожал. Раздался протяжный, сухой треск, похожий на звук рвущегося старого холста. Наваждение тридцатилетней давности растаяло мгновенно, не оставив после себя даже запаха смолистой хвои. Стены сарая прямо на глазах почернели, покрылись глубокими трещинами и гнилью. Крепкая смоляная крыша с глухим шорохом просела, обнажая весеннее небо, а деревянная перегородка для скота рассыпалась в серую, трухлявую пыль.

Искажение реальности прекратилось. Прошлое вернуло долг настоящему.

Лука, превозмогая слабость в ногах и дрожь во всём теле, подполз к дверям постройки и заглянул внутрь. Там, на прежнем месте, посреди грязной соломы и обломков ящиков, опираясь спиной на подгнившую стену, сидел рыцарь в матовых чёрных латах.

Его тяжёлый шлем лежал в стороне, и теперь Лука мог отчётливо рассмотреть лицо незнакомца в тусклом, догорающем свете заката. Беглец окончательно пришёл в себя. Его налитые кровью глаза смотрели прямо на застывшего в дверях юношу, а на бледных, потрескавшихся губах играла мрачная, хищная усмешка.

— Ну здравствуй, спаситель, — тихо, но отчётливо произнёс рыцарь, и его огрубевший голос заставил Луку вздрогнуть. — Ты даже не представляешь, какую древнюю беду ты только что выпустил в этот мир.

Глава 3.Хранители разбитых эпох

Эхо его собственных слов всё ещё висело в сухом, пропитанном запахом прелого сена и озона воздухе сарая. Налитые кровью глаза рыцаря вспыхнули суровым, янтарным огнём. Он попытался сделать шаг вперёд, чтобы стать вровень с пареньком, но подраненное, истощенное тело подвело его — стальные доспехи с оглушительным лязгом качнулись, и воин едва не повалился обратно на прелую солому.

Охваченный внезапным приступом бессилия и страха перед тем, что держит в руках крестьянский юноша, рыцарь судорожно вытянул дрожащую руку в стальной перчатке. Его тяжёлый, сорванный голос сорвался на хрип:

— Отдай его мне! Пока ты не натворил беды, о которой пожалеешь в вечности!

— Держи карман шире, — процедил Лука сквозь сжатые зубы.

Скрытое, глухое упрямство, веками копившееся в жилах его предков-пахарей — упрямство людей, поколение за поколением ломавших ногти о каменистые склоны Южного хребта, — вдруг подняло голову. Оно выплеснулось наружу горячим, гордым порывом, затмившим прежний крестьянский страх перед людьми в доспехах. Парень плотнее прижал локоть к боку, чувствуя, как сквозь грубую льняную ткань рубахи ледяные, изрезанные рунами выступы оправы продолжают мелко, предупреждающе вибрировать. Зеркало на его груди отбивало чеканный, ритмичный пульс, отзывавшийся глубоко в рёбрах короткой, колющей болью.

— Я из-за этой штуки только что лишился дома, — продолжение слов далось Луке с трудом, голос дрогнул, но парень не отступил ни на шаг. — Если она так опасна, как ты говоришь, то в твоих слабеющих руках она погубит нас обоих ещё до того, как мы доберёмся до опушки.

Гедеон глухо, утробно зарычал. Это был звук раненого, загнанного в угол зверя, которому отказали в последнем милосердии. Стальные суставы его тяжелых доспехов со скрежетом и ворчанием задели сухие доски, когда рыцарь предпринял ещё одну попытку подняться во весь рост. Он упёрся закованным в железо локтём в подгнивший косяк, мышцы его шеи вздулись узловатыми канатами, но тело снова подвело его — рыцарь вновь тяжело повалился на солому, шумно выдыхая воздух сквозь плотно зажатые, израненные зубы. Исцелённая плоть требовала отдыха, а древняя магия не терпела спешки.

— Глупый, упрямый щенок, — прохрипел он, но в его изломанном голосе Луке на миг почудилась не злоба, а горькое, выжженное признание чужого права. — Ты не понимаешь, с чем играешь. Зеркало не подчиняется воле смертных. Оно…

Договорить Гедеон не успел.

С улицы, со стороны покосившегося крыльца избы, донёсся короткий, натянутый, как струна, скулёж Барона. Пёс не залаял — его дрессировали не выдавать себя на охоте, — но этот звук заставил Луку мгновенно метнуться к щели между почерневшими брёвнами сарая.

В сгущающейся темноте весеннего вечера, там, где заброшенный каменистый тракт уходил в сторону Южных топей, багровые огни факелов больше не удалялись. Они замерли. А затем, медленно и неотвратимо, начали разворачиваться обратно, вытягиваясь в длинную, зловещую огненную змею.

Пристав графа раскусил ложь. Пахнущие свежей смолой доски тридцатилетнего сруба посреди нищего, разоренного хутора и лающий на птиц пёс — эти детали сложились в голове опытного ищейки в единую картину. Гвардейцы возвращались, и на этот раз они не станут брезгливо морщиться на пороге. Они перевернут каждый камень.

— Они идут назад, — шёпотом произнёс Лука, и его сердце сделал один глухой, болезненный удар, заставив кровь гулко застучать в висках.

— Не мешкай.

Из темноты сарая раздался тяжёлый, размеренный шаг. Вороной конь Гедеона, ведомый хозяином под уздцы, шагнул к выходу. Рыцарь двигался медленно, превозмогая слабость, но в каждом его шаге теперь чувствовалась смертоносная собранность кадрового военного. Он успел накинуть на морду скакуна плотную попону, чтобы тот не зафыркал в вечерней тишине.

— Оставь лопату, оставь всё, что связывало тебя с этим местом, — хрипло приказал рыцарь. — Через минуту здесь будет пекло. Наш единственный шанс — Чертороев овраг. Там вода, кони гвардейцев увязнут по брюхо в грязи, а собаки потеряют след. Живее!

Отлично, держим глубокий, размеренный темп, без спешки расписывая каждую деталь.

Лука бросил последний взгляд на темноту своей избы. Там, в полумраке горницы, на дубовом столе осталась лежать недоеденная черствая горбушка хлеба, а на вбитом в бревно гвозде у самой двери висел старый отцовский косарь с потертой костяной рукоятью. Прошлое отпускало его неохотно, цепляясь за душу воспоминаниями о спокойных утренних пахотах и запахе сушеной чабреца под крышей.

Но серая, сухая пыль, шуршащая под его поршнями прямо у порога, и запах гари, долетавший с тракта, были лучшим доказательством — возврата назад нет. Холм был мертв.

Парень рванулся во двор, на ходу сдёргивая тяжелую, ржавую цепь с ошейника Барона.

— Беги, мальчик. К старой иве в овраге. Без шума, — горячо выдохнул парень в мокрую, пахнущую репейником и прелой землей шерсть пса.

Крупная серая тень бесшумно метнулась в сторону леса, мгновенно растворяясь в густых зарослях дикого шиповника так, словно Барон сам был бестелесной частью этих весенних сумерек. За спиной Луки, тяжело и глухо ступая обмотанными в плотную мешковину копытами, следовал гигантский чёрный конь и его безмолвный, закованный в матовую сталь всадник.

Они успели скользнуть под хвойную сень вековых елей Чёрного бора за считанные секунды до того, как на холм с диким рёвом, гиканьем и тяжелым топотом вылетела первая тройка графских всадников.

В темноте за спиной Луки раздались яростные крики, треск выбиваемых сапогами дверей, звон разбитой посуды и отборная брань пристава. Гвардейцы ворвались во двор, выхватывая факелами из темноты пустую избу и зловещее, идеально круглое пятно мёртвой, выжженной земли у сарая, на которой апрельский ветер лениво вздымал серый, холодный пепел — всё, что оставил после себя откат Неискажённого света.

Лес встретил беглецов могильной прохладой, густым запахом прелой хвои и почти непроглядной тьмой.

Мохнатые еловые ветви больно хлестали Луку по лицу, дикий терновник цеплялся за подол мокрой, истёртой рубахи, но парень упрямо шёл вперёд, ориентируясь лишь на тусклый, матовый отблеск наплечников Гедеона. Земля под ногами резко пошла вниз, становясь скользкой, чавкающей и вязкой. Чертороев овраг дышал им в лицо сыростью, гниющим валежником и звенящей мертвой тишиной.

Когда они спустились на самое дно оврага, где шумно и слепо пробивал себе дорогу весенний ручей, Гедеон резко выставил вперёд руку в латной перчатке, упёршись Луке прямо в грудь. Металл доспеха был ледяным.

— Стой, — едва различимо прошептал рыцарь.

Лука замер, не смея сделать даже вдох, и неспешно вскинул голову. Там, далеко вверху, над раскидистыми кронами вековых сосен, в абсолютно чёрном, беззвёздном небе плавно плыла крошечная, мерцающая фиолетовая искра.

Она двигалась неестественно ровно, внезапно замирая над вершинами деревьев, а затем резко дёрнулась в сторону, словно хищное, зловещее насекомое, высматривающее добычу. От неё исходил мертвенный, фосфорический свет. Стоило этому свету упасть на ветви, как у Луки мгновенно, до дикой боли заныли зубы, а зеркало на груди отозвалось резким, колющим разрядом, от которого перехватило дыхание.

— Вестник Ордена, — выдохнул Гедеон, и в его сорвавшемся от напряжения голосе впервые промелькнул настоящий, леденящий жилы страх. — Ложись в воду. Живее! Если его луч коснётся твоей кожи — они выжгут этот лес вместе с нами до самого основания.

Лука не стал спорить. Повинуясь ледяному тону рыцаря, он мгновенно осел вниз и погрузился в ледяной поток ручья почти по самую шею.

Студёная апрельская вода оказалась настолько холодной, что лёгкие парня тут же сжало невидимым обручем. Каменистое, усыпанное острой галькой дно резало пальцы, но Лука лишь сильнее вжался в ил, плотно зажав рот обеими ладонями, чтобы не выдать себя ни единым выдохом или всплеском. Рядом, под затопленной корчевиной старой ивы, бесшумно замерла серая тень Барона — пёс опустил морду к самой воде и даже не моргал, чувствуя смертельную опасность.

Фиолетовый луч Вестника прорезал ночную тьму сверху вниз. Это был не обычный свет, а плотный, подрагивающий столб призрачного факела, от которого по воздуху расходился горький запах паленого волоса и тухлой серы.

Фиолетовое пятно беззвучно скользнуло по раскидистым ветвям ивы всего в полушаге от погружённой в воду головы Луки. Вода в ручье вокруг него на миг подёрнулась странной, радужной, маслянистой плёнкой и тихо зашипела, словно в неё бросили раскалённый уголь.

Прямо над беглецами раздался сухой, оглушительный треск — задетый фиолетовым лучом массивный сук толщиной в человеческое бедро в мгновение ока потерял кору, почернел и на глазах рассыпался в мелкую, серую, абсолютно сухую труху, мгновенно сметённую ночным ветром.

Лука сжал зубы так, что эмаль затрещала. Холод судорожно сковывал мышцы, но страх перед фиолетовым пламенем был сильнее.

Спустя длинную, бесконечную минуту искра Вестника дёрнулась, сделала плавный петлеобразный разворот над кронами Чёрного бора и с тихим, едва слышным гулом сорвалась с места, уносясь прочь на восток, в сторону Южных топей.

Опасность миновала.

— Вылезай, — глухо приказал Гедеон, хватая парня за ворот мокрой рубахи и рывком вытаскивая его из ледяного ручья на скользкий берег.

Луку бил крупный, удерживаемый из последних сил огонь мелкой дрожи. Мокрая одежда тяжелым саваном липла к телу, а вымоченное в ледяной воде зеркало на груди сейчас казалось единственным источником тепла — оправа отдавала ровным, спасительным жаром, не давая кроветворению остановиться.

Гедеон тяжело поднялся, оттряхнул грязь и мокрую хвою со стальных наплечников. Его броня пронзительно, сухо звякнула в звенящей тишине оврага. Конь рыцаря, всё это время стоявший неподвижно у крутого откоса, тихо выдохнул пар сквозь шерстяную попону.

— В трёх лигах отсюда, за Чёрным бором, есть старая заброшенная каменоломня, — хрипло произнёс рыцарь, всматриваясь в непроглядную ночную чащу. — Её гранитные стены и глубокие провалы глушат любые магические отсветы. Ищейки Ордена нас там не выследят, даже если отправят десяток Вестников. Живее, парень. Если твои ноги окончательно не замёрзли, нам нужно убраться от этого ручья как можно дальше, пока пристав не поднял на ноги районных егерей.

Переход сквозь ночную чащу казался бессвязным, бесконечным сном. Каменистая почва сменялась то чавкающими болотными окнами, то скользкими корнями вековых сосен. Каждый шаг давался Луке с невероятным трудом: мокрые поршни скользили, пальцы на ногах окончательно потеряли чувствительность, а ветки терновника продолжали рвать и без того ветхую ткань одежды. Но юноша упрямо шёл следом за матовым, едва различимым отблеском доспехов Гедеона.

Постепенно мягкий лесной мох и грязь под ногами сменились жёстким, крошащимся известняком. Деревья расступились, и перед путниками выросла гигантская, уходящая высоко в беззвёздное небо отвесная скалистая стена, изрезанная глубокими чёрными провалами и старыми осыпями.

Гедеон уверенно свернул к узкому, почти незаметному лазу между двумя массивными поросшими лишайником валунами. Этот лаз вёл в сухую, просторную штольню, уходившую в самый край гранитной гряды.

Стоило беглецам переступить порог пещеры и сделать десяток шагов вглубь, как массивный каменный свод мгновенно отсёк абсолютно все звуки внешнего мира — и шум ветра, и далекий лай собак, и шорох деревьев. Лука даже кожей почувствовал, как артефакт под рубахой наконец успокоился, переставая резко колюче жечь грудь и переходя в тихий, еле ощутимый режим ожидания.

Вскоре в самой глубине сухой штольни весело и уютно заплясали первые робкие языки пламени. Рыцарь развёл костёр в естественной каменной нише, откуда дым уходил в незаметную трещину в своде, не выдавая их присутствия снаружи.

Приятное, живое тепло постепенно обожгло замёрзшие пальцы юноши. Барон тут же устроился у самого огня, тяжело и удовлетворенно вздохнув, а затем положил седеющую морду на передние лапы, не спуская, однако, настороженного глаза с тёмного зева пещеры.

Гедеон медленно, с явным, видимым усилием снял тяжёлые латные перчатки, расстегнул ремни нагрудника и с тихим, болезненным стоном опустился на плоский валун напротив Луки.

Без доспехов он казался ниже ростом, но в его широких плечах всё ещё угадывалась гигантская, литая сила. Этому человеку на вид было около сорока лет, но в его коротко остриженных волосах уже густо блестела преждевременная, выжженная седина. Лицо Гедеона напоминало суровую военную карту: через левую бровь и до самой скулы тянулся старый, побелевший шрам от жестокого удара кавалерийским чеканом.

Но самым странным и пугающим в нём были глаза. Налитые кровью из-за лопнувших от магического давления сосудов, они имели редкий, практически исчезнувший в королевстве оттенок — цвет тёмного, густого янтарного мёда. Такой взгляд встречался только у уроженцев вольного Кварцевого плато, уничтоженного Орденом Неискажённых ещё в мрачные годы Первого Искажения.

Он долго, неподвижно смотрел на задорное пламя костра, а затем медленно перевёл взгляд на Луку. Парень бережно вытащил из рукава и положил на колени загадочный артефакт. В полумраке каменоломни тёмная, похожая на сплетение мёртвых металлических корней оправа словно впитывала в себя свет огня, совершенно не отражая его обратно.

— Ты обещал рассказать, — тихо напомнил Лука, нарушая затянувшееся, тяжелое молчание. — Рассказать, что это за вещь, и какую беду я пробудил. И кто ты такой вообще.

Гедеон горько усмехнулся, и на его бледных, потрескавшихся губах снова промелькнула хищная, печальная тень.

— То, что ты держишь в руках, мальчик, в древних запретных хрониках называют Первым Бликом, — голос рыцаря звучал глухо, отгоняя тени от стен штольни. — Это не просто магическая безделушка или ценный трофей. Это осколок Изначального Мира — того времени, которое существовало до того, как Орден переписал историю и подчинил себе всё наше королевство. Те, кто правят в столице, называют себя Неискажёнными. Они уверяют, что принесли в этот мир порядок, закон и вечное процветание. Но правда в том, что их порядок построен на абсолютной лжи и воровстве времени.