Вы читаете книгу «Месть ниоткуда» онлайн

© Попов М. М., 2025

© ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2025

Надо было сразу догадаться, что день будет плохой. Разбудил меня звонок: Василиса. Обрадовала, что «очень продвинулась»: ей пришел обнадеживающий ответ из Барнаульского архива, там прощупывается важная зацепка. «Здорово», – крикнул я и тут же сообщил ей, что стою голый на холодном полу перед душевой кабиной. «Я еще позвоню», – сказала она. Когда я в самом деле начал раздеваться, чтобы забраться под душ, позвонил Савушка. «Слушай, дурак, приезжай!» Он рассказал, что сидит сейчас на бережке, вода как стекло, солнце только-только показалось, тишина, птаха чирикнула – рай! «Приезжай, чего ты там в своей Москве, одни кирпичи в асфальте». – «Приеду, приеду». – «Да врешь ты все». Он бросил трубку, как будто обиделся, хотя такой разговор происходил у нас уже, наверно, в сотый раз.

«Бог любит троицу», – говорила моя неверующая мама и была права: третья радость ждала меня уже на улице.

Он увидел меня раньше, чем я его, от встречи было не увернуться. Он приветственно вскинул трость и стал призывно работать ею и левой рукой: скорей ко мне, как я рад тебя видеть!

Удивительный человек Ипполит Игнатьевич: тридцать лет убежден, что я отношусь к нему с глубочайшим уважением и готов ради него на любые подвиги. Он стоял рядом с мертвой клумбой посреди двора. К этой же клумбе через несколько минут моя бывшая сожительница Нина – существо, когда-то мною страстно любимое, потом глубоко мною ненавидимое, а теперь мне безразличное – доставит девочку Майю. Якобы мою дочь.

Не клумба, а лобное место.

Я подошел, старательно подавляя нарастающее раздражение. Ипполита Игнатьевича нельзя было обижать, у него большое горе – пару недель назад во время их с женой загородной прогулки пьяный милиционер сбил своим джипом насмерть его жену, Анну Ивановну.

– Женя, вы должны мне помочь.

Он был непохож на себя, хотя внешне и не изменился. Длинная, худая фигура с седой головой прямо-таки сотрясалась от нервной лихорадки. Таким я его не видел даже сразу после трагедии. Сдержанный, никогда не теряющий самообладания счетовод на пенсии. Страшно экономный и аккуратный: одежда на нем старела не изнашиваясь. Он был чистоплотен, причем не столько из гигиенических, сколько из идейных соображений: в жизни не взял чужой копейки, грязь считал чем-то ему не принадлежащим и поэтому ее избегал. Дикая, нелепая смерть супруги его не сломала – просто еще более морально подсушила. Ни инфаркта, ни запоя. Так, я думал, и побредет он безропотно дальше, только уже без своей Ивановны. А тут такое хождение ходуном.

– А в чем дело?

– Женя, вы должны отвезти меня туда!

Я сразу догадался – на место трагедии. И вспомнил, что дело с наездом развивалось как-то нехорошо. Подмосковные милиционеры, конечно же, с самого начала стали угрюмо «отмазывать» своих и теперь все представляли так, будто Анна Ивановна сама кинулась под автомобиль, проезжавший без превышения скорости и с непьяным водителем за рулем. Обычное дело – никто не хотел отвечать.

– Ну-у, отвезу, только ведь, вы знаете, сейчас дочку привезут – суббота.

Он знал о моих обстоятельствах, и я был уверен, что деликатность победит в нем нервный порыв.

– У меня теперь, поверьте, Женя, особые, совсем особые обстоятельства. Я думаю не только о себе.

– Давайте я посажу вас в такси, и деньги…

Он мучительно покрутил шеей и ковырнул тростью землю в клумбе.

– Мне нужен не столько транспорт, сколько – свидетель.

О-отли-ично. Необходимость отвертеться от этой просьбы становилась все очевидней и невозможность отвертеться – тоже.

В арке проходного двора появилась пара – знакомая и неприятная, как оскомина. Крашеная, хорошо одетая блондинка лет тридцати пяти ведет за руку длинненькую девочку лет двенадцати. Обе сосредоточены и схожи в своей сосредоточенности, но думают наверняка о разном.

Я выразительно посмотрел в их сторону, надеясь, что старика, наконец, проймет.

– Мы можем поехать вместе, – нашелся он.

Куда подевалась его деликатность?!

– Два свидетеля, – прошипел я и поймал его удивительно несчастный, трагический взгляд.

Нина передала мне Майкину ладошку, как эстафетную палочку, и тут же выключилась из игры. «Привет-пока» – и она уже высокомерно цокает каблуками в обратном направлении. Я подозревал, что она меня дурачит. Сколько я ни присматривался к Майкиному личику, не находил там ничего специфически своего. За неимением семейных альбомов – все сгорело, когда я был в армии, – приходилось привлекать другие аргументы в опровержение навязываемого мне отцовства. Я действовал, как Агафья Тихоновна наоборот. Вот если бы нос Маечки вернуть Вадику Коноплёву, а ушки Маечки – Рудику Гукасяну, прижилось бы? Да, двенадцать с чем-то лет назад, в веселые годы моего журналистского расцвета, имела место удивительно банальная житейская история. Привлекательная и легкомысленная девушка Нина, избалованная дочь высокопоставленных родителей, встречалась вперемешку и вперемежку с несколькими мужчинами, не зная, кого выбрать в мужья. В результате не выбрала никого.

– Ну хорошо, поедем, – сказал я, доставая из кармана ключи.

Не люблю, когда меня шантажируют. Ни когда этим занимаются почтенные, вредноватые старики в тяжелой житейской ситуации, ни когда это делают всплывшие из длительного небытия бывшие любовницы. Она, видите ли, считает, что это мой ребенок! «А Вадик? А Рудик?» – «Да, были такие, но ребенок твой». – «Но это же легко проверить – экспертиза». – «Не будь козлом». – «В каком смысле?!» – «Их нет. Вадик погиб то ли от цирроза, то ли на Памире. А Рудик сел. Надолго». – «Почему ты решила, что если их нет, то это автоматически делает меня отцом?! Судя по всему, у тебя могли быть и другие мужики». – «Не будь, говорю, козлом, Женя. От тебя требуется немного – две субботы в месяц». – «А если я откажусь?» – «А вот если ты откажешься – тогда экспертиза. И алименты за все годы».

В общем, получалось так, что она делает мне почти что великодушное предложение.

– Так, Ипполит Игнатьевич, я забыл: это Ярославское шоссе?

– Да-да, Женя, Ярославское.

Риск был тридцать три процента, и я согласился. В конце концов, она, действительно, требовала не столь уж много. Две субботы и десять дней летом. Чем она будет заниматься эти тридцать четыре дня в году, мне было неинтересно – я это просто знал.

Ипполит Игнатьевич сел рядом со мной.

– Ты меня обманул, – сказала Майка с заднего сиденья. И я отчетливо услышал интонацию Нины. По крайней мере, в том, кто мать девочки, сомневаться не приходилось.

Соглашаясь на предложение Ниночки, я даже не представлял, что это такое: день с ребенком. С почти наверняка чужим ребенком. Не очень-то приятным ребенком. Нет, она не носилась как заведенная, не изводила меня своим диким плеером, не капризничала по поводу еды, но ее ехидная самоуверенность в совокупности с моим чувством истерической ответственности за нее изводили меня.

Когда мы проезжали мимо ВДНХ, я подумал, что скульптура де Голля очень похожа на Ипполита Игнатьевича. Хотел ему сказать об этом. Пожалел.

– Ты меня обманул, – сказала вдруг Майка. – Крокодил и аллигатор отличаются не потому.

Сделаем так – попробуем извлечь пользу из создавшейся ситуации. Хотя какую можно из нее извлечь пользу? Будем радоваться тому, что мне удалось две грубо использующие меня силы забить в один флакон. Я выполняю просьбу неприятного, но несчастного старика, одновременно выгуливая свою якобы дочурку, – совмещаю неприятное с неотвратимым.

– Крокодил живет в Африке, а аллигатор – в Америке, – повторил я свою версию двухнедельной давности.

Девочка тихо, но презрительно усмехнулась.

– У крокодила двигается верхняя челюсть, а у аллигатора – нижняя.

Я невольно повернулся к старику – мол, представляете, Ипполит Игнатьевич, срезает нас молодежь как хочет. А он посмотрел на меня с таким горестным превосходством во взгляде, что я сначала устыдился, а потом разозлился. И в отместку ему вспомнил (про себя, конечно) историю, как его отлупил какой-то подросток в метро. Ипполит Игнатьевич увидел, что тот проскользнул внутрь, не заплатив, прилепившись к спине товарища, и не прошел мимо, схватил за рукав – нарушаешь! И тут же получил липким юношеским кулаком по очкам. Интересно, потерял он после этого веру в подрастающее поколение? А то ведь сколько раз слышал я от него этот обычный благобред: какая у нас замечательная молодежь! А она, молодежь, сидит вон там сзади и прогрызает мне спину.

– Вы понимаете, Женя, сегодня я получил одну совершенно достоверную информацию, и меня как током ударило или молнией.

– Информацию? Какую, откуда?

– По телевизору.

Нет, кажется, все же дед рехнулся.

– Вы посмотрели телевизор и решили, что я должен немедленно везти вас за город?

– Понимаете, все сходится. И место, и все остальное. И то, что нас с Анной Ивановной с полгода назад потянуло по Подмосковью путешествовать, тоже – рок. Понимаете?

– Нет.

– Я, конечно, потом объясню, это должны все знать. Но главное – это надо как-то предупредить. Люди могут пострадать сильнее, чем заслужили.

Я ожидал, что он сейчас развернет всю скатерть-самобранку своих версий, а он вдруг одернул себя и затаился в уголке у двери.

– Вам плохо?

Не открывая глаз, он тихонько спросил:

– А мы можем ехать быстрее?

Очень трудно бывает сдержаться после поступления из публики такого вопроса.

– Нельзя. У меня старенькая машинка, ее надо беречь.

– А ты мне и про Мону Лизу наврал, – вздохнула сзади Майя.

– Я не помню, что я говорил про Мону Лизу.

– Я спросила, почему ее зовут Джоконда.

– А я?

– А ты сказал, потому что она не Анаконда. Ты думал, что это смешно, а на самом деле Джоконда – просто ее фамилия. И мужа ее.

– Читать вредно.

– Женя, по-моему, нам нужно здесь повернуть.

– По-вашему – нужно, а по правилам – нельзя.

– Если мы не свернем, я не смогу показать вам место.

Я свернул.

И вот мы прибыли на место.

– Давайте выйдем, Женя.

– Мы же спешим.

– Я вам покажу что-то важное.

Когда следственные органы не выполняют свои обязанности, некоторые потерпевшие сами начинают ползать по месту преступления с лупой. Какие следы он собирается предъявить? Прошли недели, был снег, теперь нет его. Бледный ветреный март.

– Идите сюда.

Серые подмосковные домишки, щербатые заборчики, голые яблони, редкая ворона пересекает воздушное пространство поселка. По шоссе сплошным потоком прут фуры – такое впечатление, что они стоят гудящей стеной.

– Смотрите.

Он сунул тростью в сырой воздух, и порывом ветра его качнуло, как флюгер.

– Видите!

– Эту антенну?

За чахлой деревней почти перпендикулярно к гудящей трассе начиналась дорога, кое-как обозначенная редкими голыми деревьями, поблескивающая дорогим асфальтовым покрытием. Она аккуратно перемахивала через невидимую за ивняками речку и огибала холм, очень равномерно поросший высокими, неестественно стройными соснами. Из сосновой толщи поднималось на приличную высоту, метров на пятьдесят-шестьдесят, решетчатое четырехугольное сооружение со стороной сантиметров в сорок, а наверху прилеплена была круглая блямба вроде телевизионной тарелки, но коричневого военного цвета.

Я ничего не понял, а Ипполит Игнатьевич закричал:

– Это же Кувакино!

– Ну?

Мимо пронеслась очередная фура, обдавая тяжелым выхлопом и снося своим ревом речь старика. Он закричал мне почти в ухо:

– Анну Ивановну сбили здесь, вот, на этом самом песке, почти сразу за остановкой. Мы приехали из Клякина. На автобусе. Специально сюда, в Кувакино. Мы полгода посещаем подмосковные известные усадьбы. Многие заброшены, но все равно интересно.

– Ну и что, это не запрещено, – сказала Майка куда-то в сторону, явно не проникнувшись настоящим интересом к происходящему.

– Я сразу узнал это место, – торжественно сказал Ипполит Игнатьевич, после того как проползла мимо очередная автомобильная громадина.

Мне было холодно на нечистом здешнем ветру, истерические лучи голого мартовского солнца разбудили мою неврастению, бессмысленность происходящего становилась труднопереносимой, хотя ситуация, если разобраться, была в мою пользу: старик пусть себе безумствует, зато девочка выгуливается и время идет.

– Я там работал. Много лет.

Ах, вот оно что.

– Кем? – спросила Майка.

Старик поглядел на нее неприязненно, словно вдруг обнаружил в ней источник каких-то дополнительных сложностей. Да, а я вот так целыми субботами.

– Это, ну, закрытая информация, девочка.

Ну-ну.

Девочка показала старику язык, но он не заметил.

– Там, за холмом, имение графа Кувакина. Огромное. Граф был меценатом, театр завел, лаборатории, из Венеции алхимиков выписывал, говорят. Ставил опыты редчайшие. И в театре ставил аллегории – танцы металлов, свадьбы элементов… Я его, конечно, не застал. Потом тут при Сталине был закрытый институт. Говорят, сюда даже сам Тесла заезжал, когда Кремль посещал. – Он понизил голос, как будто проходящими мимо фурами сообщаемое могло быть подслушано и использовано ему во вред.

– И вы работали в этом институте? – сказал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Молчание часто выглядит невежливо.

– Да, Женя, да. И вот когда мы с Анной Ивановной набрели на него – случайно, я ведь как бы совсем забыл про него, тридцать лет есть тридцать лет, – все и началось.

– Что началось?

Ипполит Игнатьевич снова как бы втянулся куда-то внутрь себя, как испугавшаяся улитка.

– Нас туда не пустили.

– Кто? – оживилась Майка: кажется, она обожала конфликтные ситуации.

Старик отвернулся, что-то про себя бормоча. Я чуть не выругался.

– Так что, едем в имение?

Ипполит Игнатьевич отрицательно покачал головой.

– В отделение милиции.

Вот этого мне бы не хотелось. Прогулки на свежем воздухе – это одно, а душераздирающие сцены в присутствии представителей власти меня не манили. Впрочем, о том, что я свидетель, он меня предупредил с самого начала. И считает, что я обещал им быть. Да фиг с ним.

– Поехали.

Несмотря на субботний день, у отделения РОВД шла обычная жизнь. Хотя кто сравнивал их – жизни отделений в будни и выходные. На стоянке перед одноэтажным зданием с зарешеченными окнами уазик и красиво разрисованный синей краской «форд», кучка людей в форме – стоят кружком, курят и смеются. Стоят прямо у стенда: «Их разыскивает милиция». Из отделения вышел какой-то майор и, не глянув на нас, захрустел песочком в направлении «форда».

Не знаю, как кто, а я тоскую в отделениях милиции больше, чем в других казенных заведениях. И знаю почему. Здесь пахнет караулкой. Я отслужил двадцать пять лет назад, а запашок строевой безысходности все еще сидит в порах памяти. Но в этот раз интереснее было наблюдать не за прустовскими изгибами сознания, а за поведением реальных людей.

Ипполит Игнатьевич решительно вошел внутрь, приблизился к полупрозрачной перегородке, за которой томился дежурный в окружении телефонов, и постучал набалдашником трости в окошко. Окошко в перегородке отворилось. Ипполит Игнатьевич строго спросил, может ли он видеть офицера по фамилии Рудаков.

– Майор Рудаков только что вышел.

– Мне нужно с ним поговорить.

– А что я могу сделать, – пожал плечами лейтенант.

– Это очень важно!

– Он уехал.

– Верните его!

С каждой новой фразой голос старика становился все более громким и резким.

Лейтенант демонстративно снял трубку молчащего телефона и отвернулся. Ипполит Игнатьевич еще раз требовательно поработал тростью по стеклу. Дежурный вскочил с места:

– Вы что там, гражданин, сдурели?!

Открылась дверь, и вошли двое милиционеров. Можно было подумать, что на звук начинающегося скандала, но скорей всего – совпадение. Они похлопывали дубинками по своим левым ладоням, как будто работая на холостом ходу, в ожидании настоящего дела. Присматривались. Старик был одет хоть и скромно, но прилично вроде бы, и немедленно применять к нему «демократизаторы» было неловко.

Дежурный вылетел из-за своей стенки:

– Ты че буянишь, дед?

– Чего ему надо? – спросил один из милиционеров и посмотрел в мою сторону, как будто прикидывая, не нужно ли мне того же, что и «деду».

– Рудакова требует, – пояснил дежурный.

Ипполит Игнатьевич кивнул с воинственным видом.

– Приведите его. Иначе сами будете виноваты. Я этого не хотел! – Старик почти взвизгнул под конец фразы.

Милиционеры посмотрели на дежурного.

– А где Рудаков?

– Да уехал только что. Приходите, гражданин, попозже. Вечером.

– Я из Москвы, и ждать нельзя. Может быть, ему вообще уже нельзя за руль садиться!

Чего он несет? Милиционеры переглянулись. Больной?

– Мешаете, гражданин. – Дежурный рванулся к зазвонившему телефону.

– Я вас очень прошу, – обратился старик к сержантам с черными палками. Те поморщились. Ситуация была дурацкая.

Открылась дверь с улицы, и вошел майор. Он вел за руку Майку и снисходительно улыбался. Нет, скорее, это она его вела за руку. Блин, я не отследил тот момент, когда она выскользнула из дежурки. Инициативный, но дискомфортный ребенок.

– В чем дело? – вальяжно поинтересовался майор.

Все тихо обрадовались его появлению, особенно дежурный. При появлении погон с большими звездами у нас обычно обстановка нормализуется. Но не на этот раз.

– Вы ведь Рудаков?

– Да. – Майор перестал улыбаться.

Ипполит Игнатьевич судорожно вздохнул, потом медленно, сдерживая свое падение упертой в пол тростью, рухнул на колени перед майором.

– Умоляю вас, умоляю!

Майор отнял свою большую, добрую руку у девочки и раздумывающе накрыл ею подбородок.

– В чем дело? – спросил он еще раз, но уже как власть, способная не только мирно поддерживать порядок, но и карать.

Из глаз Ипполита Игнатьевича потекли слезы, причем с разной скоростью.

– Умоляю вас: сядьте в тюрьму, товарищ майор Рудаков!

– А-а, – мощно поморщился офицер и отступил на полшага. Он понял, с кем имеет дело. И я сразу же сообразил, что происходит.

– Уберите его отсюда, – обратился ко мне Рудаков, мгновенно определив, что я имею прямое отношение к этой ситуации.

Было понятно, что лучше последовать этому полуприказу-полусовету. Я наклонился, пытаясь взять старика под локоть, но он резко и больно ударил меня своей тростью.

– Товарищ майор Рудаков, сознайтесь и скорее в суд. Вам дадут три года или пять, а то будет хуже, и я этого не хочу. Я хочу, чтобы справедливо. Вы ведь без умысла, вы ведь по пьянству, а Анну Ивановну все равно уже не вернешь.

Подчиняясь не замеченному мною сигналу майора, милиционеры технично подхватили старика и повлекли вон с дежурной территории. Он не сопротивлялся, только все время вещал слабеющим голосом:

– Я не виноват, не виноват, вы все свидетели, и милиция, и вы, Женя, и ты, девочка, тоже запомни, что я не хотел ему зла, товарищу майору.

Рудаков повернулся ко мне:

– Отвезите его куда-нибудь – в больницу, что ли. И не надо, чтобы он больше сюда приезжал. Как бы с ним самим чего не случилось. – Майор спохватился: – Я имею в виду сердце.

– Я понимаю.

Ипполита Игнатьевича удалили из помещения. Майка побежала за ним.

Майор вздохнул. Снял фуражку, надел. Начал говорить. С некоторым усилием:

– Следствием установлено точно – вина пешехода. А пить мне вообще нельзя – диабет. И нервы на пределе. Напарника моего, с которым мы тогда были в машине… Он вчера вечером с балкона упал. Семь переломов.

– По своей вине? – спросил я по инерции и понял, что в данном контексте это плохой вопрос.

– Идите, – сухо сказал майор.

* * *

Всю обратную дорогу Ипполит Игнатьевич сидел на заднем сиденье и тихо бредил, обращаясь в основном к Майке – видимо, как к представителю подрастающего поколения, которое будет лучше нас, зрелых и пожилых, и более справедливым и честным, и не станет ломиться в метро, не заплатив за проезд.

Я почему-то не испытывал к нему особого сочувствия. Справедливость… В 1989-м или 90-м году – тогда Ипполит Игнатьевич прилично пенсионерствовал с Анной Ивановной в очень хорошей двухкомнатной квартире – мы жили с мамой в коммуналке рядом с целым пьяным «малинником». Мама, как самая молодая из старых коммунисток околотка, возглавляла местный совет ветеранов, проводила политзанятия, навещала неходячих подполковников и метростроевцев, делила оскорбительную «гуманитарную помощь», поступавшую с самодовольного Запада, распределяла предельно честно билеты на праздничные концерты, последние гэдээровские гарнитуры, выделяемые сверху. Все эти распределения происходили «по справедливости», жребием. Нам за все годы ее «правления» достался только электрический чайник. И вот на самом закате советской власти мама пошла на разовый должностной подлог: сделала так, что мы выиграли стиральную машинку «Юность». Строго говоря, ей полагалось что-то вроде должностного бонуса, так как она покидала свой пост. Могла просто взять себе эту несчастную открытку, никто бы не возразил. Но она хотела оставить кристальную память о стиле своего руководства, и поэтому микроскопически сжульничала при вытягивании бумажек с номерами. Мы получили стиральную машину. Но непреклонный Ипполит Игнатьевич добился справедливости – манипулирование было раскрыто им. Нет, шума он не поднял, он просто вынудил маму машинку эту тихо вернуть. И приватно прочитал маме нотацию: как же вам не стыдно менять незапятнанную честь коммуниста на бытовой прибор? При «переигрывании» машинка досталась ему, но он принципиально отказался от нее. Я до сих пор не понимаю – зачем тогда участвовал в розыгрыше? Машинка так и пылилась в совете ветеранов возле сейфа, пока помещение не отобрали под магазин. Иной раз думаешь: а где ты, «Юность»?!

Пожалуй, что именно после этой истории старик и вообразил, что является для меня, невольно посвященного во все перипетии этой античной драмы, непререкаемым моральным авторитетом, колоссом морали. Я был свидетелем и его расследования, и отказа от стиральной машины.

Мы с Майкой доставили его до самой квартиры, проследили, чтобы он вошел, и дождались, пока щелкнет замок.

– Понимаешь, это тут такая история… – начал было я объяснять девочке, придумывая на ходу, что бы такое соврать, чтобы не слишком травмировать детское сознание.

– Да понимаю я все, – махнула она рукой, хотя, что имела в виду, понять было нельзя.

Надо ли говорить, что Нинон опоздала на полтора часа, и пришлось нам сидеть в дешевом кафе, спуская последние деньги на мороженое. Нормальные дети, насколько я мог вспомнить, избегают всякой еды, а эта смолотила четыре порции и все советовала мне: «А чего ты не возьмешь себе выпить, ведь тебе явно надо? Я разрешаю!»

Я «закусывал» газетой, то и дело соскальзывая взглядом с букв на цифры своего хронометра.

– Что пишут? – поинтересовалась Майка, жадно облизывая ложку.

Чтобы заткнуть ей рот, я начал рассказывать о том, что в Москве участились случаи избиения музыкантов в подземных переходах и метро.

– Давно пора, – сказала Майка.

И я с ней согласился, не показывая этого. В самом деле, иногда невозможно спуститься под землю из-за какого-нибудь жалобного нытья или бреньканья. Стоят и воют безголосо: «Пе-ре-мен, требуют наши сер-дца!»

– Поубивала бы.

И это было бы правильно! Вот почему-то захватывать городскую территорию запрещается, рекламный щит где попало не повесишь, даже с загазованностью борются, а вот загаживать городской воздух звуковой грязью можно. Город и так свалка шумов. Но шумные машины хотя бы нас везут куда-то, а эти певуны-скрипачи еще и денег требуют за свои звучащие помои. Я не успел додумать эту мысль, как появилась Нина.

Она теперь не так меня раздражала, как тогда, тринадцать лет назад. Больше не встречал людей, которые бы так плохо умели скрывать свое высокомерие. Она умудрялась, даже отдаваясь, смотреть на меня сверху вниз. «Нет, – сказал я себе, – не начинай». Перегорело, остыло, развеялось по ветру. Теперь Нина была похожа всего лишь на человека, умеющего держать удар. Жизнь вышвырнула ее из седла, а она делает вид, что всегда мечтала ходить пешком. Пусть делает.

Она тоже жадно съела две порции мороженого в кафе – так ест реально голодный человек, как мужик, вернувшийся с работы. Мы с ней не перемолвились ни одним словом, просто присутствовали при Майкиной болтовне. Та подробно рассказала историю о загородной поездке в милицию. Я ждал, что сейчас начнутся поучения мамаши: мол, РОВД не место для прогулок с ребенком. Но Нина промолчала.

Майка напоследок спросила у меня загадочно:

– А знаешь, что самка богомола делает со своим самцом?

– В следующий раз расскажешь.

* * *

Я ненавижу вечера встречи выпускников. На них ходят или те, кому есть чем похвастаться, или те, у кого дела так плохи и так давно, что им все равно, что о них подумают. А вот Петрович старается не пропускать эти мероприятия. Любит ненавязчиво покрасоваться, «блеснуть добродушием», проявить заботу в самые разные стороны. Сколько помню, его всегда звали именно Петровичем, уже с первого курса, хотя он был старше нас, «школьников», всего на три-четыре года, но в разы превосходил жизненным опытом – армия, Метрострой. Всегда все к нему льнули за подмогой и советом. Я сам сколько раз спасался от голодной смерти его жареной картошкой в общаге и с тех пор тащусь, как пришпиленный, к его жизненной линии. Отруливал, правда, на несколько лет, когда после третьего курса из нашего химического вуза потащился в журналистику, но в конце концов меня снесло в сферу его влияния. Последний раз столкнулись на выставке торгового оборудования в Сокольниках, куда я притащился в качестве репортера от одного ведомственного листка. Он обрадовался. Сели отмечать встречу прямо у него на стенде, в задней комнатке, а закончилось все ночью, в новом тогда, только что отремонтированном офисе. Все было готово, только вывеска над входом не горела.

– А как называется конторка? – спросил я умеренно развязно.

– «Акрополь»! – гордо отвечал Петрович.

Я никогда не догадывался прежде, что, будучи человеком, исповедующим философию «здесь и сейчас», он тайно сходит с ума по всякой античности, мало чего зная о ней. Из последующего разговора выяснилось, что Петрович, как и я когда-то, в детстве мечтал стать археологом. И я понял, почему нас тянет друг к другу – общая несбывшаяся мечта. Причем для него она не сбылась сильнее, чем для меня: я все же хотя бы гуманитарий. С позиций этого очень относительного превосходства я и хихикнул:

– А почему не «Некрополь»?

Петрович нахмурился. Он понял смысл шутки, но явно не понимал, откуда взялся повод для нее. И пришлось ему объяснить, что торговый дом называть «Акрополем» не стоит. Это место в древних Афинах было зарезервировано исключительно для храмов, Парфенона и еще какого-то, поменьше. Никому бы в голову не пришло там торговать.

– Так получается, что эта вывеска глупо выглядит? – спросил Петрович и допил остатки «Курвуазье» прямо из горла.

– Ну, умные люди будут смеяться, – выразился я, как мне тогда показалось, мягко, даже уклончиво.

Петрович, больше ничего не говоря, швырнул тяжелой бутылкой в темные неоновые буквы.

Мы переночевали в офисе на роскошных, но неудобных диванах, а наутро он велел мне придумать красивое, «не смешное» название. Я напряг похмельные мозги. Петровичу, разумеется, хотелось чего-то исключительно античного.

– Марафон. Саламин. Пелопоннес, Истм, Спарта, Фаланга…

Петрович мрачно слушал, шумно потягивал кофе и отрицательно мотал головой.

– Марафон – это подумают, что спорттовары. Спарта – вылезает сразу Прага. Что у нас тут, чешское пиво? Фаланга тоже не годится.

– Почему?

– Как будто фаланга пальца – решат, что мы по медицине. Протезы делаем. А Истм совсем глупо.

– Почему?

– Слишком коротко и похоже на «изм». Хватит с нас «измов». Отпугнем. Вот Саламин – как-то красиво и непонятно.

– Нет, – я отрицательно помахал рукой, – Саламин не подойдет.

– Почему? – поинтересовался он. – Ты же сам предложил.

– Зря предложил. Там битва была. Морская. Подумают, что ты торгуешь авианосцами.

– А что такое Истм?

– Ты знаешь, кажется, речка или перешеек.

Петрович поморщился.

– Вот-вот, ты всегда так: креатива сколько хочешь, а конструктива – ноль.

Мне было неловко, я попытался смягчить ситуацию:

– Ты знаешь, на Москве огромное количество таких глупостей.

– В том смысле, что я не один такой дурак?

– Ладно тебе обижаться. Вон на «Метрополе» висит название – ресторан «Луксор», а на вывеске пирамиды.

Петрович вздохнул.

– Ну и что?

– А то, что пирамиды в Гизе, возле Мемфиса, а Луксор южнее, в тысяче километров, не меньше. И это Фивы, другая столица Древнего Египта.

Он опять вздохнул:

– И кому до этого какое дело?

– Глупо, дикость темная. Это все равно что на вывеске ресторана «Санкт-Петербург» нарисовать храм Василия Блаженного.

С этого разговора все и началось. Петрович придумал для меня оригинальный бизнес. Я ядовито высмеял в нескольких газетах вывеску на «Метрополе», и власти отеля ее спешно заменили. То же случилось и с кафе «Грааль» недалеко от меня, на Яузе, у Преображенки, и сетью закусочных «Япошка», владельцы которых в срочном порядке вынуждены были изъять суффикс «к» из названия – ради соблюдения политкорректности. После этого Петрович дал объявление в газету «Из рук в руки» и другие информационные развалы о том, что появилась качественная и дешевая служба, гарантирующая начинающим коммерсантам избавление от того публичного позора, которому подверглись владельцы вышеуказанных фирм. Короче говоря – идите к нам для получения компетентной экспертизы.

Ну нельзя же, в самом деле, называть продуктовый магазин «Кураре». До моей статьи в «МК» был такой в районе Полянки.

Петрович выделил мне в своем торговом особняке – получившем название «Коринф» – отдельную комнату и организовал промоушен среди своих друзей-коллег. То были времена бурного роста самых разных бизнесов: реальных, фиктивных, преступных. Должен был появиться и такой, как у меня. Я называл его «интеллектуально-надстроечным», Петрович сравнивал его с работой теток, что развозят горячие обеды и чай торговкам на Черкизовском рынке. Я не обижался. У меня был постоянный, надежный кусок хлеба, пусть и с очень тонким слоем масла.

Я получил не только комнату, но и стол, «малопоношенный» компьютер и вертящееся кресло. Просил еще и секретаршу – именно эта деталь венчает в моем убогом представлении о мире картину под названием «Жизнь удалась», но Петрович сказал, что это за свой счет. А к своим «девочкам» приближаться запретил строго-настрого.

Очень хорошо помню своего первого клиента. Интеллигентного, немного угарного вида, с блеском предпринимательского азарта в глазах. Он начал с вопроса, почему, собственно, кафе «Грааль» – это недопустимо и так уж безвкусно.

– Вы же читали статью. Граалем назвали чашу, в которую Иосиф Аримафейский собрал капли крови Христовой, так что, получается, посетителям заведения предлагают выпить не вина или водки, а… – И так далее минуты на три. Я хотел блеснуть, хотел завлечь клиента, доказать, что он не зря потратит свои денежки.

Он слушал как зачарованный. Не то чтобы я великий оратор – просто тема поразительно интересна. Потом он поблагодарил меня, вежливо попрощался и ушел. Не расстегнув бумажника.

Первую свою консультацию, таким образом, я дал бесплатно.

Потом, конечно, я стал умнее. Разработал хитрый договор. Ввел предоплату, потому что работа мозга начинается с того момента, когда становятся известны параметры задания.

Жизнь какое-то время казалась мне сказкой.

Я или ненапряженно, в свое удовольствие и за приличные деньги, умствовал в своем подвижном, словно моя собственная мысль, кресле, или просиживал в буфете «Коринфа», где меня все называли почти всерьез «профессором». Единственное, что могло отравлять радость существования, – это мысль о том, что мой самостоятельный бизнес абсолютно несамостоятелен, и без связей Петровича и его щедрого ко мне отношения я был бы не в состоянии ни завести бизнес, ни вести его. Но даже эта мысль существования мне не отравляла. Мы отлично ладили, и я лишь отказывался посещать те самые вечера выпускников, потому что всем там неизбежно стало бы понятно, что я всего лишь клеврет Петровича. Каждый раз приходилось поломать голову над убедительной причиной моего отлынивания.

Сегодня же я могу спокойно туда отправиться, потому что Петрович меня выгоняет с бесплатной жилплощади, и, значит, мы с ним на равных.

Почему выгоняет? Мой «Зоил» – так я назвал свою службу – был типичным примером абсолютно непрофильного актива.

Первое, чем фирмы жертвуют во время кризиса, – это рекламные бюджеты. Не до новых вывесок. Когда пошел третий месяц простоя, Петрович сказал мне, что он не в состоянии содержать мой «интеллектуально-надстроечный» ресурс и собирается сдать мою комнатенку за деньги.

Последний мой клиент мне также запомнился. Это был пузатый, рябой человек, собиравшийся вложить деньги в центр художественного творчества для детей с задержкой развития. Он хотел узнать, подойдет ли для такого заведения название «Тадж-Махал».

О, великий Тадж-Махал! Это словосочетание самое популярное – в «вывесочном» смысле – в нашем мегаполисе. Неплохо было бы исследовать вопрос – почему? Только кто же этим займется, если даже мою контору закрывают.

«Тадж-Махалом» у нас называют игровые клубы, танцевальные заведения, даже рестораны. А ведь настоящий Тадж-Махал – это мавзолей, построенный одним великим монгольским султаном для своей возлюбленной. Усыпальница. Только очень красивая. Место пролития слез. Так что ни танцевать под такой вывеской, ни питаться не может быть уместно. Центр художественного развития для детей с задержкой развития? Не знаю. Я предложил толстяку подумать. Он заплатил положенную (уже к тому времени втрое урезанную) сумму, я выдал ему распечатку своей аргументации.

Он пробежал ее глазами и укоризненно заметил мне, что я пишу с ошибками.

– Что вы имеете в виду?

– Слово «монгол» пишется через «н», а не без него.

После чего он ушел с победоносным видом, и я подумал, что у центра детского развития с сегодняшнего дня есть название. И оно, несомненно, – «Тадж-Махал». О, великий Аурангзеб и все великие «моголы»…

Я не успел додумать свою ироническую мысль, как в комнату вошел Петрович.

– Ну, поехали.

Когда я закрыл дверь, к ней тут же подступил прыщавый парень и хищно вцепился отверткой в шуруп на табличке: «Фирма “ЗОИЛ”». Зоил – имя известного древнегреческого философа и литературного критика.

* * *

Я думал, что Петрович будет молчать в машине по дороге к причалу. Встреча наша по традиции должна была произойти на одном из теплоходов, что курсируют по Москве-реке. Несколько богатеев из числа бывших и разбогатевших химиков скидывались, чтобы в день открытия навигации устроить запоминающееся представление для своих однокурсников. Петрович мрачно заявил сегодня утром, что с этого раза он переходит из разряда доноров в другой разряд.

Так вот, несмотря на скверное настроение, молчать он не стал.

Сначала посоветовал мне сделать то, что я и так для себя наметил.

– Ты поговори там, на корабле, – может, у кого-нибудь завалялось местечко. Конечно, тебе эту клюкву с дурацкими вывесками никто оплачивать не станет.

– Да нет, я и в ночные сторожа готов.

– Это правильно, ты мыслишь, как баба.

Я не успел обидеться, он пояснил:

– Женщинам легче почему-то перестроиться. Вчера была главой фирмы – завтра идет работать посудомойкой, и без всякого трагизма. А мужики ломаются, в том смысле, что пополам. Тоска, водка…

Не углубляясь в эту тему, он спросил меня о дочке.

– Да в том-то и дело, что никакая она мне, возможно, и не дочка.

– Дурак, – сказал Петрович, – дети, они должны все же быть.

– У меня такое впечатление, что Нинка специально ее инструктирует против меня, чтоб все время тыкать вопросами, как иголками. Она сама в свое время считала меня плебеем и теперь через девчонку подтверждает это свое отношение. А девочка – маленький робот такой. Мститель. Как будто я до сих пор в чем-то виноват.

– А ты не виноват?

– Ну я же тебе рассказывал. Девушка она была без комплексов. Я ее в таких ситуациях видел… При чем здесь дети?

– Дурак, – повторил Петрович, и еще более весомо: – Без детей голо, дети – главное богатство.

– Ты прямо дон Корлеоне, – сказал я и перевел разговор на более интересную тему. Рассказал о случае с Ипполитом Игнатьевичем. Подробно, со смаком, ибо было, что рассказывать. Я полазил, как говорится, по интернету и выяснил, что не все, рассказанное морально раненным дедушкой, чепуха. Имение графов Кувакиных не было выдумкой, и репутация Александра Ивановича Кувакина, масона, алхимика, электроиспытателя, духовидца и прочее, среди знатоков – вещь общеизвестная. И институт «напряженных биотоков» при ведомстве господина Лаврентия – тоже не выдумка, и помещался он как раз на территории имения.

– Тогда с этим много экспериментировали. Тайное воздействие на психику человека, поиски какого-то там особого знания. Был такой Барченко, он требовал немедленно искать Шамбалу, чтобы мандалу запитать оттуда как-нибудь.

– Это же Гитлер хотел, – зевнул Петрович.

– Ну и Гитлер тоже. Барченко этого потом, естественно, грохнули.

– Оккультизм, – опять зевнул Петрович.

– Правда, сейчас там обыкновенный оздоровительный центр. С правильным названием – «Аркадия». Античный рай то есть.

Явно было, что я товарища этой историей не заинтересовал, и не только не заинтересовал, но и не сбил с мысли.

– А ты дочку не отталкивай – пожалеешь. С годами. Или раньше.

Я сделал вид, что не слышу этого назойливого совета. Да, мне уже сильно за сорок, но у меня нет ни малейших переживаний по поводу того, что я бездетен. По крайней мере, официально.

Вечерело.

Белый теплоход стоял у гранитной пристани как вытянутый, украшенный свечами торт. Слежавшаяся за зиму вода едва-едва волновалась, как спросонок, покачивая на маслянистых выступах полосы разноцветного света. В музсалоне уже ворочалась какая-то музычка. На палубах виднелись человеческие фигурки с бокалами в руках. Общая обстановка была вдохновляющая. Может, я и зря кочевряжился в прошлые годы – сколько мной разного вкусного не выпито над вечереющей рекой по причине ложной гордости.

Однако и сегодня мне не рекомендуется что-то там наверстывать. Фактически я тут на работе.

Мы расстались с Петровичем, как только миновали трап. Он побрел на нос, я – на корму. И у первого же официанта столкнулся с Любашей Балбошиной. Я бы ее не узнал, если бы ее не окликнули откуда-то сверху. Когда-то это была тоненькая, синеглазая, с крупноватым лицом девушка. И чуть крупноватой для ее бедер грудью. Очень американский вариант. При первом же взгляде я понял, что за все эти годы в ней изменилась только грудь. И теперь передо мною стояло фантастическое существо в узких белых брючках, на высоченных острых каблуках, с огромной «духовкой» в ангорском свитере. Параметры – 90–60–40. А глаза по-прежнему синие, губы сочные, очень накрашенная, но приятная улыбка. Она держалась уверенно, как бы даря свою красоту окружающим. А кто его знает – может быть, пока я поливал серной кислотой рекламные замыслы несчастных предпринимал, каноны женской красоты мутировали?..

Меня она узнала сразу и тут же показала, что никакой дистанции между нами нет – надо сразу же поцеловаться и выпить. Я только обдумывал, как бы, не оскорбляя дружеского характера встречи, подобраться к деловому разговору, как она сама уже наезжала на меня с предложением.

Оказывается, у нее были три маленькие – номеров десять-двадцать – «гостинички» в центральных московских местах.

– Пансионы? – поддержал я разговор.

Она махнула рукой: мол, можно и так называть. Контингент солидный – дамы при деньгах, есть пары из провинции, приехавшие «для повышения культурного уровня и вообще».

– Так вот, у меня к тебе предложение.

Я с трудом удержался, чтобы не хрюкнуть от неожиданности.

Предложение заключалось в том, чтобы «устроить вечер» всей этой тихой тусовке как-нибудь вечерком. Застолье, свечи, разговор тонкий о материях утонченных. Понятно, такой коллективный интеллектуальный жиголо.

– Они всего такого сильно хотят, но сами стесняются, надо их немножко раскочегарить.

– А с чего ты решила…

– Ты у нас всегда умел побалаболить на любые темы. Капитаном был в кавээне, забыл? Им много не надо, только чтобы было солидно, пристойно, как у Агаты Кристи. И чтоб не поняли, что ты подстава. Все сидят в зале в креслах, играет камин, разносят шампанское – и тут ты: «А помните, как это у Шопенгауэра?» Сейчас это последний писк на Москве – такие пансионы. Смокинг – от заведения.

– А почему ты решила, что у меня нет смокинга?

– Я с закрытыми глазами могу определить человека, у которого нет смокинга.

– А почему ты решила, что я умею носить смокинг?

Она протянула мне платинового цвета визитку, я ее взял.

Некоторое время размышлял, считать ли это предложение унизительным. Допил шампанское и решил считать его лестным. Значит, еще на что-то гожусь. Правда, когда я был капитаном, наша команда проиграла, и меня больше в капитаны не звали.

На верхней палубе обнаружил пару парней, одетых намного лучше меня, но куда более пасмурных – вариант Петровича. Мультимиллионеры, ставшие просто миллионерами. Лица вроде знакомые. На всякий случай поздоровался. Они ответили так, словно раздумывали, кто я такой.

Очень хорошо, что я в углу за привинченным столиком увидел Лолитку Обломову. Уж ее-то я узнал бы всегда. Ангел, сущий ангел. Не так красива, чтобы ах, но милая-милая, без слащавости, союзник во всех хороших делах. Чем ближе я подходил, тем очевиднее становилось, что ангел сильно осунулся. Насколько помню, она была из очень простой семьи. Лолитой ее назвали не в честь героини Набокова, а в честь латиноамериканской певицы. Откуда такая фамилия – не знаю.

Она обрадовалась, увидев меня. Справа и слева от нее сидели две парочки занятых друг другом гостей, а ей было выделено чистое одиночество. Я уселся рядом.

В отличие от Любаши, она для начала поинтересовалась моими делами, искренне, а не из вежливости. Что я мог рассказать! Моему узаконенному и даже оплачиваемому пересмешничеству приходит конец. Лолита вздохнула, сказала, что находится в подвешенном состоянии. Сотрудничает с одной голландской организацией.

– Они подписали со мной договор. Моя квартира становится их рабочей точкой.

– Что это значит?

– Я работаю с бездомными. Только с девушками. Они приходят ко мне днем, только днем. Помыться, постираться, чаю попить. Никакой травки, алкоголя на моей территории – такой закон. Даже иногда прошу не курить. Они соблюдают. Им польза. Сам знаешь, какие условия зимой на улице.

Откуда мне знать? Ни разу не ночевал в теплотрассе, но ладно.

– А твоя какая выгода?

– Мне бесплатно доставляют моющие средства и дезинфецирующие.

– А деньги?

– И деньги.

Понятно. В принципе, почти тот же профиль бизнеса, что и у Любаши, только клиентура пониже классом.

– А твой сын, невестка?

– А они живут отдельно. Правда, к внучке неохотно пускают. Зовут меня мадам Герпес.

Да-а, тут даже смокинга не предложат.

Пользуясь тем, что Бобёр взял микрофон, я от Лолиты отвалил. Не люблю благотворительности, особенно ей подвергаться. Согласен с Лениным: при словах «бесплатный суп» рука должна тянуться не к ложке, а к булыжнику.

Бобёр – главный на корабле. Это он дает большую часть денег для организации круиза и задает тон встрече. Я ждал, что он публично погрустит, упомянет о трудностях экономической ситуации и извинится за урезанное меню. Ничего подобного – господин Бобров сиял. По-моему, ему даже нравилось, что на этот раз он платит за все, и всякие Петровичи отвалились, и он может блеснуть в одиночестве. Он заявил, что на теплоходе «Китеж», где нам всем пришлось оказаться, будет даже интереснее, чем на предыдущих кораблях. В частности, задуман аттракцион «оживление музыки», и перед нами будут петь некоторые рок-идолы прошлого собственными персонами.

– Бобёр где-то еще срубил бабла, – услышал я уважительный голос за спиной.

– Нет, просто живая музыка стала дешевле, – отвечал ехидный голос.

Я думал о своем, о профессиональном. Зачем было так называть теплоход, написали бы прямо – «Титаник».

Не знаю, чему это приписать – наступившей ли полнейшей весенней темноте, или веселящей речи нашего лидера, но мне долго не удавалось ни с кем из собеседников выйти на уровень хотя бы частичной откровенности. Все отделывались шутками (или дежурными, или глупыми) и улыбками (или виноватыми, или снисходительными).

«Ничего, – сказал я себе, – нужна, как говорится, перезагрузка. Отойдем вон туда к бортику со стаканом вот этого чего-то крепкого. И полюбуемся набережными видами. Через пятнадцать минут нырнем в человеческое море по новой – оно должно стать другим».

«Китеж» был довольно современным судном, так что работа двигателя практически не ощущалась, добраться взглядом до воды из-за всяких световых эффектов, затеянных на борту, тоже было трудно, так что возникало ощущение полета в черной невесомости, особенно если достаточно далеко перегнуться за перила.

За спиной квакала в микрофон и приседала какая-то молоденькая девушка, и слов, слава Богу, было не разобрать. А потом выяснилось, что их вообще не было – она и впрямь только квакала. Зато с нижней палубы стала, как пузырьки со дна бокала с шампанским, поступать информация. Разговор шел о погоде. Или о политике.

– Сегодня слышал в эфире «Евроньюс» собственными ушами: «Над всей Испанией безоблачное небо».

– Да-да, я тоже слышал, что сегодняшний день идеальный в смысле нормы. И температура, и давление, и влажность. Причем не только у нас.

– Я тебе не про то.

– А я про то. Никаких отклонений от климатической нормы. Природа как будто прислушивается – что это мы, люди, затеваем.

– «Над всей Испанией безоблачное небо» – это был сигнал для Франко. В 1936 году.

– Я не знаю, как там в Испании…

Я не дослушал: меня плотно хлопнули по спине. Оборачиваюсь. Юра Сагдулаев. Тоже, как и я, бросил химию ради журналистики, только с большей выгодой для себя. Взгляд лоснится, душа, видимо, тоже. В другой обстановке он вряд ли ринулся бы ко мне, кивнул бы издалека, да и все. Его еженедельник в свое время имел некоторые проблемы в связи с издевательской моей публикацией по поводу страховой компании «Гефест». А я ведь всего лишь указал, что греческий Гефест – близнец римского Вулкана, а такое название не совсем подходит для фирмы, призванной олицетворять стабильность и надежность. «Гефест» якобы подавал в суд – мол, процент клиентов отшатнулся. Врал Юра тогда, как мне кажется. Хотя кто знает.

– Ну, санитар рекламного леса, усмотрел еще какой-нибудь гниющий слоган?

Я сделал вид, что считаю вопрос риторическим, чокнулся с ним. Мы оба сделали вид, что выпили. И он повторил свой вопрос, слегка его перемонтировав, и я понял, что он не шутит, а всерьез интересуется, не приду ли я снова к нему со своей антирекламой. Тогда за публикацию по «Гефесту» Петрович прилично отвалил Сагдулаеву. Что это получается: не я у него, а он у меня ищет заработка? Как всегда в ситуациях, когда нечего сказать, я говорил долго. Про то, что нахожусь в творческом поиске и, возможно, скоро осчастливлю его еженедельник, так что пусть они там у себя расчищают полосы.

Он стал смотреть сквозь меня на проплывающее мимо здание Белого дома, которое отсюда, с реки, и в это время суток выглядело как неуклюжий призрак.

– Знаешь, а мне кажется, что я вижу следы.

– Что?

– Следы от танковых снарядов. Знаешь, как фотоаппарат показывает то, что не видит простой глаз, так и это освещение как будто дает такой эффект. Видно, куда попадали.

Я повернулся из вежливости и посмотрел. Ничего не увидел, но согласился про себя, что у Юры основания для таких галлюцинаций есть. Совесть свербит. Тогда, в 93-м, он ярче многих радовался этой бомбардировке. Хотя откуда у газетчика совесть.

– Знаешь, – сказал я почему-то, – я не знаю, как с антирекламой, но один сенсационный материал у меня, возможно, скоро появится.

Он ласково кивнул и куда-то отвалил. Последние мои слова он счел ритуалом вежливости. А я, честно говоря, и сам до конца не знал, что имею в виду. Не историю же с Ипполитом Игнатьевичем.

Я сделал тур по кораблю, раскланивался с малознакомыми, высматривал знакомых. Несколько раз видел Петровича, и все время в одном и том же сюжете: разговор с Бобром. Менялась только мизансцена. Бобёр то сидел, то стоял, то пил, то слушал в другое ухо еще кого-нибудь. Мне было неприятно, сказать по правде. Я привык видеть старого друга источающим блага, покровительствующим, уверенным в себе, а не в качестве назойливого просителя. Ему было, судя по всему, настолько плохо, что я совсем перестал на него сердиться за уничтожение моего «Зоила».

Я пошел на другой борт, там как раз было в этот момент интересно: мимо проплывал другой веселящийся теплоход. Почему-то это событие вызвало громадную радостную реакцию на обоих бортах, как будто это была встреча в океане после месяца одиночного плавания. Кто-то из наших сбегал в подсобку к официантам, вернулся с двумя бутылками шампанского, сунул одну бутылку мне и велел вместе с ним салютовать встречному. Залпа, конечно, не получилось и пенных фонтанов тоже, шампанское было холодное, но зато мы с мужиком этим познакомились.

Вернее, узнали друг друга.

Петя Плахов – кажется, так его звали. Только он очень изменился со студенческих пор. Не потолстел, не похудел, не отрастил усы, а преобразился, если так можно брякнуть, внутренне. Он вспомнил, как мы на втором курсе бежали в одной эстафетной команде за факультет. Мы тогда потеряли палочку, но зато сегодня есть что вспомнить.

– Пошли со мной, – сказал он тоном человека, уверенного, что его приказ будет выполнен. Шампанское отдал поклонившемуся официанту и повел меня каким-то особым путем, через нижние палубы, и вывел к двум шезлонгам, что стояли в уютном закутке на самой корме, из-под которой валили буруны сумрачно белой пены.

Мы сели, Петя достал из внутреннего кармана пиджака металлическую фляжку, отпил первым сам, да еще с таким видом, словно хотел продемонстрировать – не отравлено. Я сначала удивился, а потом вспомнил чей-то рассказ о нем: Петя-то у нас – из органов. Точное название службы я не помнил и о звании лишь догадывался, но, думаю, не меньше полковника. Я отхлебнул и зажмурился. Не знаю, что там было внутри, но думаю, что если бы я попробовал это без предварительной демонстрации Плахова, то был бы уверен, что меня хотят убить этой жидкостью.

А потом сразу стало хорошо. Очень хорошо. Может быть, наш Петро служит в какой-нибудь секретной алкогольной фирме и сейчас мне выдал какой-то питьевой государственный секрет. Только я подумал о секретах, как он стал мне их выдавать на самом деле. Пошли фамилии, должности, звания, названия операций, секретных объектов. Я тут же протрезвел.

Зачем мне это? И зачем он это делает?

Скоро стало понятно зачем. Его, кажется, обошли с назначением, которого он ждал последние пять лет и всю предыдущую секретную жизнь.

– Должность у меня и так генеральская, но все равно мне плюнули в душу.

Он стал рассказывать, насколько важно, чтобы именно он занял то кресло, которое, судя по всему, не займет. Какие у него наработки и идеи. И наработки впечатляли, и идеи выглядели интересно. И мне было искренне непонятно, почему с Петей так обошлись.

Мы отхлебнули из фляжки и второй, и третий раз.

Да-а – окидывал я восхищенным внутренним оком очертания и размеры тайн, в которые оказался вдруг посвящен. Мой партнер по эстафете и портвейну «Акстафа» вполне мог оказаться во главе всей российской секретной науки.

Главное, я перестал бояться его и его тайн. Я даже жалел Петю.

– Это из Думы гадят, есть там один такой комитетец.

– Эти могут, – соглашался я, чтобы другу было легче.

Мы глотнули еще немного.

– Слушай, а почему мы так редко встречаемся? – спросил он, кажется, всерьез озаботившись этим моментом.

– Давай созвонимся, – естественно откликнулся я.

– А-а! – Ему мой план понравился своей неожиданностью, и он полез в карман и достал оттуда еще одну фляжку.

Слава Богу, она оказалась уже пустой. Отковырнул от нее прилепившуюся визитку и вручил мне. Я принял ее благоговейно, тут же спрятал в карман и сказал, что у меня с сегодняшнего дня временно нет координат.

– Все равно звони, – сказал он. И встал, чтобы идти наверх.

Я тоже встал.

– Петя, ты можешь быть спокоен: я ничего никому не расскажу из того, что ты мне поведал.

Он махнул рукой и начал рассовывать фляжки по карманам, не сразу попадая в них.

– Можешь говорить кому хочешь и что хочешь. У нас свобода слова.

И мы отправились в обратный путь по всем этим путаным лестницам. А когда поднялись на палубу, я вдруг осознал, что совершенно не представляю себе, о чем у нас шла речь там, внизу, на шезлонговой палубе. Даже если бы я имел твердый умысел на предательство, то не смог бы его осуществить. А ведь и не особо пьян.

Меня грубо хлопнули по плечу. Оборачиваюсь – Петрович.

– Поехали отсюда, – сказал он загробным голосом.

Я хотел спросить, в чем дело, но мне было стыдно спрашивать о том, что я и так знаю. Не люблю притворяться, если передо мной не привлекательная женщина. А сейчас надо промолчать.

– В чем дело, Петрович?

– Хотел продаться со всеми потрохами за, в общем-то, копейки. А он мне шиш без масла.

– Отсюда никак не уехать – вода.

* * *

Дом у нас хороший, но немного странный, построен руками цветоводов. В начале 60-х прошлого века на Лосином острове были громадные тюльпановые и гвоздичные теплицы, рядом – бараки для рабочих, а потом рабочим разрешили построить для себя кирпичную пятиэтажку в свободное от основной работы время. Следы работы непрофессионалов ощущаются до сих пор – ни одного полностью прямого угла в квартире. С годами исконные цветоводы повывелись из наших подъездов, а их место заняли, в значительной степени, азербайджанцы. Недавно я видел соседа сверху Рафика на Преображенском рынке, и что забавно – торгует цветами. Кроме того, в песочницах вокруг дома полно азербайджанских детишек, а дети, как все знают, – цветы жизни. Так что первоначальные традиции дома продолжаются, хотя и в таких не прямых формах.

Шофер Петровича подвез меня к самому подъезду, но я, дождавшись, когда он уберет свои фары из нашего двора, пошел в ночную лавку и купил там две банки джин-тоника, чтобы возместить себе частичное воздержание на корабле. Сейчас включу запись матча Россия – Голландия на чемпионате Европы и тихо посижу в кресле, даже не глядя на экран.

Когда я открыл дверь квартиры, меня вдруг мощно и безжалостно толкнули в спину, я влетел в прихожую и рухнул. Дальнейшие события развивались так быстро, что я не успевал за ними своими мыслями.

За мной, с истеричной быстротой и тихо матерясь, влетели какие-то люди, схватили меня за руки, втащили в комнату и бросили в кресло, которое я и сам предполагал занять. Банки из рук повыбивали, защелкнули наручники. Свет зажигать не стали. В этот момент меня оставило пьяно-игривое настроение, и я очень сильно испугался. Пронеслись в голове все бесчисленные сюжеты об ограблении квартир и замученных хозяевах. Денег у меня в доме не было. В карманах джинсов – оскорбительно ничтожная сумма. Ни антиквариата, ни драгоценностей… К тому же грабители были без масок, и я, таким образом, становлюсь свидетелем, от которых избавляются.

Я попытался что-то сказать, но вышло какое-то сипение.

Они стояли надо мной и казались огромными в полумраке маленькой комнаты. Свет фонаря, попадавший внутрь сквозь щель в шторах, осветил плечо одного из них. На плече лежал погон. На рукаве я рассмотрел какую-то эмблему.

Один из налетчиков наклонился ко мне и спросил:

– Где старик?

«Это какая-то ошибка», – понял я и сказал:

– Это какая-то ошибка.

Рука с эмблемой занеслась надо мной, и я зажмурился. И услышал недовольный голос:

– Да постой ты! – И другим тоном, уже мне: – Нас интересует Ипполит Игнатьевич Зыков.

Я открыл глаза.

– Только не надо врать, что вы не знаете, кто это такой.

– Я знаю, кто это.

– Где он?

– У себя дома, я думаю.

И снова едва избежал тычка в физиономию.

Второй, более терпеливый налетчик сказал:

– Вам не надо бояться, мы из милиции.

«Оборотни в погонах», – подумал я и, слава Богу, не сказал этого вслух.

– Вас зовут Евгений Иванович Печерин. Вы приезжали со стариком к нам три дня назад.

А-а, ну конечно же.

– Мы приезжали к майору Рудакову.

– Вот-вот, – оживился спокойный милиционер, – значит, вы помните, как Ипполит Игнатьевич Зыков угрожал майору Рудакову.

– Нет.

– Что значит нет?! – взвился психованный мент.

– Ипполит Игнатьевич не угрожал – он уговаривал его. На колени становился.

– Да, – согласился терпеливый, – мы были при этом. Вошли, застали сцену. Зыков предлагал Рудакову заявить на себя и предстать перед судом.

– Да. А потом я его увез. Вот и все.

Психованный заскрипел зубами и прошелся по моей маленькой комнатке, изрыгая скверные слова во все стороны. Как бы потом не пришлось переклеивать обои.

Терпеливый сказал:

– Не все, очень даже не все. Есть и еще кое-что. Накануне вашего приезда покалечился, упал с балкона собственного дома другой наш сотрудник, шофер Рудакова.

Я вспомнил, что об этом шла речь в дежурке. Спросил:

– Самоубийство?

– Да какое там самоубийство. Не такой он был человек, Вася Карпец. Но это так. А на следующий день после визита старика Рудаков попадает под самосвал. Насмерть.

Я пошевелился в кресле, взвесил наручники, от наступившего морального облегчения – понял, что меня все же не убьют прямо сейчас, – сильно вспотел.

– Ну а я-то тут при чем?

Терпеливый милиционер медленно закурил, выпустив под низкий потолок облако призрачного дыма. Я сам не курю и гостям не позволяю. Сейчас мне еще было неясно, могу ли я сообщить милиционерам о своих домашних правилах.

– Разумеется, мы не сразу связали два этих факта: визит старика и гибель Рудакова. Но потом сопоставили и решили со стариком поговорить. Что он имел в виду, падая на колени у нас в дежурке? Сначала мы не нервничали. Занервничали, когда выяснилось, что Зыков исчез.

«А-а», – подумал я.

– Мы хорошо искали. Редко так тщательно ищем, а здесь постарались. Старик исчез. И какой напрашивается вывод?

– Какой?

– Старик что-то знал. Что именно – сказать не захотел.

– Да заказал он Рудака, – буркнул из дальнего угла психованный мент, и я почувствовал, что он пьет мой джин-тоник, открыл воровским способом: без спросу и бесшумно.

– Это слишком радикальная версия. И шофер этого КамАЗа, под который майор попал, на наемного киллера очень мало похож.

Милиционер осекся: ему не следовало говорить о версиях при подозреваемом.

Меня почему-то очень раздражало самоуправство по отношению к моему джину, и я спросил:

– Скажите, а ваш Рудаков и правда был трезв, когда сбивал Анну Ивановну?

Рассудительный мент примирительно сел на широкий подлокотник кресла; от него сильно пахло потом и бензином – запах безуспешных поисков.

Я продолжил:

– Согласитесь, это имеет значение.

– Вам придется поехать с нами.

Я дернулся и невольно пихнул локтем терпеливого в бок.

– Это с какой стати?

– Чтобы вы не скрылись так же, как Зыков.

– Это, это почему… а постановление? Покажите бумаги!

– Да покажем мы вам все, что нужно, – вздохнул он, поднимаясь с подлокотника. – Собирайтесь. Бакин, дай глотнуть.

– Я не хочу никуда ехать. Я тут – хотите верьте, хотите нет – не при делах. Просто подвез, вернее свозил. Вы что, думаете, я его соучастник какой-то, что ли?! Я его, если по правде, терпеть не могу давно, просто старость уважил, в горе он к тому же.

Они высосали мою банку, передавая ее друг другу. Потом спокойный вытер губы рукавом.

– Знаете, Евгений Иванович, нам бы не хотелось применять силу. У нас ее много. Лучше добровольно.

– Нет-нет, что-то у вас… Несчастный старик потащился добиваться справедливости, а вы на него хотите все повесить… Жену задавили, а теперь хотите его еще и виноватым сделать?!

Я даже в темноте «увидел», как искажаются их фигуры от разрастающейся ярости. Зачем я их злю? Сейчас изувечат, и ничего никогда не докажешь. Россия – страна, оккупированная ментами. И что мне этот Ипполит Игнатьевич! Лучше им не перечить. Но тогда придется ехать с ними неизвестно куда, где им, может быть, еще удобнее будет меня увечить. Надо попытаться как-то отболтаться здесь.

И тут темнота выплюнула мне в лицо психованного мента: его прорвало раньше.

– Ты что, ты совсем тормозной?! Дед твой был про все в курсе, вспомни разговор в дежурке, гад! Не знаю, сам ли он спихнул Карпеца с балкона, но руку к этому точно приложил, а потом уже к майору: так, мол, и так, не сядешь по-хорошему – будет по-плохому! А назавтра самосвал, а старика и след простыл. И ты дурку гонишь.

– Не гоню я ничего… Я не понимаю ничего.

Я и в самом деле ничего не понимал. Поверить в то, что старик мог кого-то выбросить с балкона… Чушь явная! Но, кажется, он и в самом деле что-то про это знал. Я судорожно пытался восстановить наш разговор в машине. С чего он вообще так неожиданно сорвался? Да, получил какую-то информацию. Он помчался скорее не мстить, а предотвратить.

– Он хотел спасти вашего майора, – сказал я и сразу же понял – зря я это сделал. Фраза выглядела так, будто я очень хорошо посвящен в суть произошедшего. На уровне как минимум пособника. Зря я стал отбалтываться – теперь они меня точно упекут.

– Собирайся, – тихо сказал более нормальный милиционер.

– Почему вы мне тыкаете?! – предпринял я жалкую попытку отстоять свои права.

Он не обратил на нее внимания, размышляя о своем.

– Лучше держать тебя под рукой, пока мы не поймаем этого нехорошего дедушку.

И я понял – все, придется ехать! Конечно, они действуют незаконно, но, если я попробую от них удрать (это со скованными-то руками!), они переломают мне ноги.

* * *

Какой-то дурак сказал, что пребывание в одиночке прочищает мозги, – мол, каждому порядочному и особенно мыслящему человеку надо хотя бы один раз в жизни побывать в тюрьме. По-моему, такая же чепуха, как заявление, что, преумножая знания, преумножаешь скорбь. Насколько бы легче мне сейчас было, если бы я ЗНАЛ, что со мной происходит. В какую историю меня запутала судьба.

Ведь не хотел, не хотел никуда я с вами ехать, ненавистный вы мой Ипполит Игнатьевич! И теперь вот я где?! Буро-зеленые стены, причем какие-то тошнотворно волнистые, так что падающий чахоточный свет из зарешеченного окошка под потолком откладывается на них бессильными бликами, при одном взгляде на которые становится мучительно ясно – ничего хорошего меня не ждет.

А жуткая дверь в напластованиях серой краски, лязгающая, как провинциальная родственница гильотины, сваренная унылым сварщиком в доисторические времена. Стоит одинокому ключу воткнуться в скважину, как сразу же возникает такое ощущение, что в камеру ломится спешившийся рыцарь во всех своих доспехах. Зачем для меня такая безнадежная дверь – ее бы применять для сдерживания серийных людоедов или предателей, выдающих ядерные секреты Родины.

Однако старичок оказался не прост. Никогда бы не подумал, что он способен вот так взять и исчезнуть. Он был в высшей степени педантичный человек; я уверен, что у него в отдельной папочке хранились все квитанции на квартплату и электричество, и платить он шел в сберкассу прямо в день их получения. На всех выборах он голосовал до одиннадцати утра. Улицу переходил только в строго отведенном месте.

Впрочем, сейчас люди пропадают чаще всего не по своей воле. И если дедушка пропал так, как обычно у нас пропадают, то мне вечно сидеть в этой кубической дыре. А он лежит себе где-нибудь, тихонько зарезанный, в канализационном колодце. Он – не четверо красноярских мальчиков, чтобы на его поиски подняли целый город. Хотя тут у меня блеснула надежда: менты очень, кажется, серьезно заинтересованы в том, чтобы его отыскать. Сами говорили – хорошо ищут.

А если все же сбежал и спрятался?

Где? От кого? Зачем?

Родственники! Опять у меня вскинулась мысль. Должны же быть дети, внуки, внучатые племянники. Друзья нелегкого послевоенного детства. Такие и примут, и скроют.

Я вскочил и подбежал к двери, но по дороге догадался, что уж до этого додуматься могли даже и подмосковные милиционеры.

Отвернулся от двери, и она лязгнула. Отворилась. В проеме стоял лейтенант. Тот, вчерашний, вдумчивый. Сейчас у него был усталый вид, за спиной маячил еще один в форме, но не «псих».

– Ну, будем говорить? – спросил лейтенант дежурно, скучно.

Я ответил, что уже все рассказал.

– Объясните, а в каких отношениях вы находитесь с генералом Пятиплаховым?

Я подумал – бред продолжается.

– Что, не понял? В каких отношениях вы находитесь с генералом Пятиплаховым?

– Вы там все с ума посходили?! Теперь генерал какой-то. Вы бы лучше поискали родственников старика.

– Уже ищем. А генерала вы такого не знаете?

Я чуть не заплакал от отчаяния: более всего человек бессилен перед чужим безумием. И что вот теперь делать? Я сел на кровать, тупо глядя в стену перед собой.

– Понятно, – сказал усталый лейтенант.

– Я пить хочу и в туалет.

– С чего начнем?

Зачем он спрашивал – у них все это делалось в одном месте. Меня отконвоировали. Я решал по ходу сразу несколько задач. Во-первых, продолжало мучить похмелье, для этого – вода; во-вторых, я надеялся сориентироваться на местности, высмотреть возможность – не надо смеяться – побега при удачном обороте обстоятельств. Люди вон и из Бутырки убегают. Но это так, фантастика, а реальнее столкнуться с каким-нибудь человеком и прокричать номер телефона, хотя бы Петровича. Пусть уж, наконец, и меня начинают искать, не только же странному дедушке такие почести!

Удалось лишь напиться.

Когда меня возвращали, лейтенант сказал, что они вынуждены будут применить ко мне необычные методы принуждения к сотрудничеству.

У меня екнул весь организм. «Пресс-хата» – кто не слыхал об этом ментовском изобретении.

Я, конечно же, не люблю, когда меня бьют, обливают кипятком, вырывают зубы без наркоза. Еще в детстве я, читая рассказы про пионеров-героев, Марата Казея, Лизу Чайкину, Сашу Голикова, испытывал странное чувство как бы уже совершенного против них предательства. Я знал, что никаких пыток бы не выдержал и сразу рассказал бы, где стоит партизанский отряд и зарыта взрывчатка. Я опасался только одного – что мои одноклассники догадаются об этом – и прятал глаза. Для того чтобы скрыть свою природную трусость, я всячески старался геройствовать по мелочам, первым влезал в неопасные драки, брал на себя мелкие шалости, совершенные кем-то в классе. Я был смел, когда точно знал, что от иголок под ногти застрахован.

Сейчас же мне предстояло в полной мере испытать на себе роль всех пионеров-героев, но без возможности спастись с помощью предательства. Я не знал, где скрывается дедушка.

– Вы что, подсадите ко мне кого-то?

– Да, как раз подыскиваем кандидатуру, – сказал лейтенант.

«Он» явился через полчасика.

Лязгнула – в синем полумраке звуки совсем озверели – дверь, и в камеру вплыла непонятных очертаний фигура. В целом скорее человек, чем что-то другое. Я сел на своей лежанке, всматриваясь. Сразу же мне не понравилось, что милиционер, приведший соседа, закрывал рот платком, как во время эпидемии.

Что это? Птичий грипп или свиной?!

Думать дальше мне не пришлось, потому что до меня докатила волна невозможной вони. Давным-давно в детстве я прочитал в одной интересной книге про «запах гнилого, горелого, небелкового мяса». Так вот, вошедшее пахло страшнее и разнообразнее. И оно двигалось на меня, выдувая при каждом движении пузырь из ноздри; он, дрожа, отсвечивал в свете синей лампочки, а потом исчезал. Прямо Брахма за работой.

Бомжара двигался на меня и, кажется, собирался со мной обняться. Я вскочил и быстро отступил к стене. Гость, невразумительно гугукая, миновал меня, пробрел к койке и повалился ноздрями на мою подушку. Он просто хотел лечь. Еще минуту назад я считал, что несчастен: лежал в казенном полумраке, строил версии из обрывков известной мне информации, надеялся на завтрашнее освобождение и оценивал крупицы собственных возможностей. Кем мне было считать себя сейчас?

Я лишился койко-места. Второй этаж двухъярусной кровати был не застелен, и я не йог, чтобы блаженствовать на колючих тамошних пружинах. О том, чтобы прикоснуться к захватчику, не могло быть и речи. Даже в полумраке было видно, что он склизок, червив, и не только его одежда, а даже воздух вокруг него на метр – сгущенная зараза. К тому же он настолько опошлил мою постель, что выгонять его на второй этаж придется вместе с нею. А пружины на нижней койке ничуть не менее злы, чем на верхней. Да и не сможет он никуда забраться, тем более что и не захочет двигаться.

А я еще удивлялся, глупый, как это я в одиночке оказался, почему тут не наблюдается привычной по телевизионным жалобам правозащитников переполненности камер.

Придется провести ночь на холодном полу, сидя, прижавшись спиной к стене. Тоже холодной, кстати. Перспектива была настолько жуткой, что я даже хихикнул от отчаяния. Может, привлечь столь свойственный мне юмор? От этой мысли стало так тошно, что я сразу же стал выпихивать ее из сознания. Это каким же надо быть идиотом, чтобы считать, что юмор может быть помощником в по-настоящему невыносимом положении.

Но я еще не все знал о невыносимых положениях.

Постепенно, лишь постепенно я стал догадываться, что мне на самом деле предстоит.

Запах. Он не заснул вместе с куском разлагающегося человеческого организма там, на захваченной у меня койке, – он двинулся на освоение всего пространства камеры, а они у нас не слишком, как известно, просторные. Что себе думает господин Лукин!

Сначала я попробовал не дышать, что помогло, естественно, ненадолго. Я встал, догадываясь, что запах тяжелее обыкновенного воздуха и распространяется по полу, как лава из вулкана. Вулкан храпел и похрипывал на высоте сантиметров восьмидесяти от земли, миазмы должны были, по моей теории, размазываться понизу, и какая-то часть воздуха вполне могла бы остаться ими не занятой.

Некоторое время мне казалось, что моя теория верна. «Ничего, – говорил я себе, – постоим одну ночку, попереминаемся с ножки на ножку». Но очень скоро я понял, что поспешил радоваться. В совершенно стоячей атмосфере вонь, пользуясь только своими внутренними возможностями, всползла по мне и запросилась в ноздри.

Я повернул голову в сторону, прижавшись щекой к склизкой крашеной стене, чтобы хоть на несколько сантиметров увеличить расстояние от заразы.

Следующий этап – зажать ноздри. Почему я никогда не ношу платков?

Рукав пиджака.

Я забился в самый дальний угол, снял свой сильно поношенный блейзер и прижал к лицу.

И в этот момент лежащий издал длинный, как бы членораздельный звук. Потом опять, несколько членораздельнее, чем в первый раз. Скоро я догадался, о чем идет речь. Он говорил всякий раз одно и то же:

– Нарьян-Ма-ар. Нарьян-Ма-ар.

Видимо, это его малая родина. Или сидел там. По большому счету, меня это не интересовало. И даже ненамного ухудшало общую атмосферу в камере. Вонь все же мешала мне во много раз больше, чем голос.

Я отчаянно зарывался лицом в пиджак.

Сколько можно пробыть в таком состоянии? Я потерял счет времени. И поэтому не знаю, на сто какой минуте вновь ожила дверь. Она вдруг образовала в себе окошко и вывалила в мою сторону небольшой квадратный язык.

Они что, собираются меня кормить в такой обстановке?!

Оказалось – хуже.

– Эй, тебе тут звонят. – В окошке появилась рука с телефоном, с моим телефоном. Я проскользнул спиной по стене и протянул руку, но мое говорящее имущество мне не вручили.

– Не положено.

– Тогда какого…

– Я тебе расскажу. Это твой друг. Он говорит, что «ночь тиха, над водой тихо светит луна, и блестит серебром голубая волна». Понял, да? Он там напевает так тихо, луной любуется, воздухом дышит на крылечке, понял?

Я, скорчившись у амбразуры, вглядывался в лицо лейтенанта – гримасничает ли он, издевается ли? Нет. Он был серьезен. Продолжал излагать мне телефонное сообщение:

– «И свежим обуян дыханьем, стремлюсь к другим я начинаньям». А это нельзя передавать, не положено, нет, нет, не положено.

Офицер милиции был одновременно и рупором, и цензором. Но ярость моя была не в его адрес, а в адрес Савушки – только ему могло прийти в голову позвонить мне в недра душной ночи со своими виршами о свежести.

Почему я вообще не пошлю как-нибудь этого почти всегда неуместного гада? С Савушкой мы не видимся годами. Он зовет меня к себе, а я не еду и к себе не зову. Когда-то работали в одной редакции, а до этого учились на журфаке. Он бросил «продажную столичную журналистику» и бежал в «морально экологичные» места – Мстёра, Мещёра. Он изобрел афоризм о нашей когда-то общей профессии: «Хорош только мертвый журналист». То есть тот, которого убили, значит, кому-то мешал своей честностью. Он не принимает во внимание, что я-то остаюсь журналистом. Я бы послал его с его «творческими» ночными звонками, буколическими восторгами, счастливой семейной жизнью. Но было, было у меня перед ним прегрешение. Давнее, случайное, не по моей воле выросшее в проблему. Впрочем, не будем преувеличивать. Если бы я тогда знал, что все так повернется, пальцем бы не шевельнул, никакой бы частью тела не шевельнул.

– Что передать твоему другу?

– Передай ему, чтобы он утопился в своей Мещёре. Или в Мстёре.

Лейтенант добросовестно произнес мое пожелание в трубку. А мне сказал:

– Зарядка кончается.

Я уткнулся лицом в угол камеры, обхватив голову руками, и приготовился умереть.

Но тут дверь лязгнула еще раз – шире, мощнее – и отворилась. Милиционер вошел внутрь, молча сковал себя и меня наручниками и сказал, что мы идем на прогулку.

Абсурдной ситуация мне не показалась: до такой степени я был рад вырваться на свежий воздух. Мы вышли во дворик, окруженный кирпичным забором со следами колючей проволоки поверху. Светила луна, горела лампочка под железным абажуром, искрился инеем песок, усыпавший дно двора.

Сержант закурил. Издалека донесся звук удаляющейся электрички. Последняя или первая? Мы двинулись по кругу.

– Дышите глубже, – сказал мой конвойный и затянулся питательным дымом.

Я почти разрыдался от умиления – какая заботливость!

Минут через десять он сказал, что пора обратно, и я чуть не упал в обморок. Я не могу «обратно», я не вынесу! Электричка явно была последняя, а не первая. Впереди бесконечная удушающая ночь.

– А можно не туда?

– Что? – Он даже не посмотрел на меня, и я был рад, что он меня не видит: я знал, как жалок сейчас внешне.

– Можно меня в какую-нибудь другую камеру?

– Можно. К душегубам.

Господи, откуда у нас столько развелось по стране убийц – даже свободной от них камеры не найти в районном ОВД.

– А сколько их там? – Я прикидывал, что, в случае чего, от одного или двух хлипких отобьюсь.

Сержант еще раз затянулся.

– Четверо. Такие здоровые. Задержаны за попытку убийства олимпийского чемпиона по борьбе.

– А больше ничего нет?

Он вздохнул.

Я зашептал:

– Я бы заплатил, но, сам знаешь, откуда у меня? Все вынули. Но я тебе вышлю или привезу, когда… ну не могу я к этому бомжу!

– Понимаю. А он еще под утро блевать начнет.

Я попытался рухнуть на колени, но конвоир бдительно не дал, приподнял руку. Вдумчиво докурил сигарету.

– Ладно. Но учти: только до утра. Пока начальства нет.

– Ой, спасибо, спасибочки, сколько я тебе, то есть вам…

– Да ладно, что мы, не люди?..

«Люди! Люди!» – восторженно соглашался я, пока меня вели в другую камеру. Зачем на них наговаривают? И я сам грешен: бывало, наговаривал, и еще как. Что, мол, страна у нас оккупирована ментами, что бойся человека в серой форме, что опричники они. Вот, пожалуйста – человек, усталый человек в форме, проникся, пожалел, реально поможет.

Новая камера тоже была двухместной, и условия там тоже были не идеальными. На нижней койке лежал человек в майке и курил. Дым мы перетерпим.

– Здравствуйте, – сказал я и полез на второй этаж, чтобы пасть на матрас: забудемся, быть может, тревожным сном.

– Тебя как зовут? – спросили снизу.

Голос был значительный, бывалый, и я, хоть мне и не хотелось следить тут своим именем, назвался.

– Выпить хочешь?

Выпить хотелось: я был в том состоянии, когда прошлое опьянение уже схлынуло полностью, но оставило многочисленные шероховатости в нервной системе. Пожалуй, и не заснешь. Одно только тревожило: чем отдариваться в случае чего? У меня прочно сидело в сознании, что тюремные правила заковыристы и поработительны. Вход – рубль, выход – два.

Внизу уже булькало, донесся запах коньяка.

– Слазь.

В камере имелся табурет. Хозяин нижней койки усадил меня напротив себя и протянул стакан и кусок лимона. Даже в полумраке камеры можно было рассмотреть, что он не выглядит уркаганом и рецидивистом. Ни наколок, ни специфических манер. Просто крупный мужчина в домашней майке и трениках. Почему он на нарах?

«А, пропади все пропадом», – подумал я и выпил. Сжевал лимон вместе с коркой. Он тоже выпил.

– Слушай, это из-за тебя тут все с ума посходили?

– Из-за меня, – кивнул я и усмехнулся. Вдруг стал чувствовать не свою особую неудачливость, а наоборот – свой, в каком-то смысле, привилегированный статус. Так, наверно, ощущает себя носитель самой редкой болезни в больнице.

– А что ты натворил-то?

Коньяк снова бесшумно, маслянисто скапливался на дне стакана.

– В том-то и дело, что ничего! Ни за что закрыли.

– Все так говорят, но так не бывает, чтобы совсем ни за что.

На секунду я замер, понимая, что стал участником какого-то архетипического тюремного разговора. Сколько миллионов людей подобным образом отвечало на подобные вопросы! Но эти родимые пятна рефлексии легко смываются коньяком.

– Бывает. Привез я сюда, в отделение, старичка, бухнулся он тут на колени перед одним майором, а через пару дней майора того раздавило самосвалом.

Сокамерник тоже выпил.

– Слышал я эту историю.

– Ну вот. Я только шоферил, ни сном ни духом, а меня цап – сообщник.

Я захихикал, прикладывая к виску стакан.

– История какая-то мутная, – задумчиво проговорил человек в майке, откидываясь на подушку. – Меня Николай зовут.

– Очень приятно.

– Я слышал, там трое было в машине?

– В самосвале? – не понял я.

– Нет, в гаишном «форде».

– А, который Анну Ивановну сбил?

– Трое, и все пьяные. Сильно. – Он смотрел на меня, внимательно прищурившись.

Я выбросил из стакана в рот последние коньячные капли.

– Я с самого начала это знал. Вернее, старик мне сказал, Ипполит Игнатьевич. Он же судиться хотел.

– Да, а ему здесь все перекрыли. Отказывают в возбуждении дела.

Я вздохнул:

– Честь мундира.

– Да какая там честь – на нары никому неохота, вот и отмазывают мужиков. Без этого нельзя. Сейчас их отмазывают те, кого они в прошлом году отмазывали.

– Круговая порука, – опять вздохнул я.

Мне еще хотелось коньяка – для полного восстановления гармоничных отношений с внешним миром. Я даже как-то перестал концентрироваться на мысли, что нахожусь в заключении и судьба моя неясна.

– Круговая-то она круговая, только все пошло в этот раз не по тому кругу. У них. – Он снова закурил.

– Да.

– Не куришь?

– Нет.

Он медленно, обдумывающе затягивался.

– Говорят, что первым пострадал тот, кто сидел сзади. Он вообще шофер, но ему велели пересесть.

– А, он выпал с балкона. Я слышал, – кивнул я.

– Да. Напился, пошел прогуляться. Он на старой квартире жил на первом этаже и по привычке прямо из окна шагнул на улицу – так ближе к киоску. Переломы, но живой. Через пару дней – Рудаков.

– Это перед ним Ипполит Игнатьевич стоял на коленях.

– Вот-вот, просил старик: «Сдайся по-хорошему». Не захотел Рудаков, и – вдребезги!

– А третий?

– Что третий?

– Вы сами сказали про третьего. С ним ничего не случилось?

Он затянулся.

– Пока не слышно. Пока, я думаю. А старик исчез.

– И они тут почему-то убеждены, что я знаю куда, – сказал я с искренним возмущением в голосе.

– А ты, конечно, не знаешь.

– Да откуда? Тихий дедок, педант, зануда. Я говорил: «Проверьте, может, к родственникам, к друзьям свалил». Морги, наконец, психушки. Вот вы сказали «пока», третьего «пока» не тронули. Вы что думаете – будет продолжение?

Кончик его сигареты раскалился.

– В машине было три пьяных милиционера. Рудаков вел, он и сбил. Карпец (это тот, кто упал с балкона) сидел сзади. Он не спал, но был пьяней всех. Третий сидел справа от водителя. Он виноват в том, что заставил Рудакова уехать и не оказывать помощь старушке. Карпец тоже, кстати, на этом не настаивал, на помощи.

– А она была еще жива?

– Врачи говорят, что была еще часа полтора-два. Может быть, можно было спасти. Вряд ли, но может быть.

– Значит, можно было спасти?

– Маловероятно, но кто его знает. Если хочешь еще коньяка, наливай сам.

– Спасибо.

– Вина третьего немного меньше, чем вина Рудакова, но больше, чем вина Карпеца, тебе так не кажется?

– Ну-у, наверно, так.

– Одного насмерть, второй сломал ногу и ребра.

Я молчал, не понимая, куда он клонит. Он задумался. И я вдруг тоже задумался. Мне стала казаться странной такая детальная осведомленность собеседника. Да и коньяк с лимоном в камере – это не норма, думаю, даже в голландской тюрьме. Елки-палки! А не влип ли я в самую что ни на есть простецкую ловушку? Я попытался собраться, вспомнить все, что уже успел выложить. А какова теперь линия обороны?!

Мрачный курильщик вдруг спросил, не глядя в мою сторону:

– Скажи, а откуда у тебя визитка генерала Пятиплахова? Ты хоть представляешь себе, что это за служба?

– Какая служба?

Он полез в карман треников и достал маленький бледный прямоугольник.

– Ничего не видно.

Он достал опять же из кармана маленький, как упаковка «Рондо», фонарик и ослепительной белой струей впился в картонку. И я тут же ее узнал. Только… Это была точно она – визитка, которую я получил от Пети Плахова на борту теплохода «Китеж», я не мог забыть этого золотого орла в углу. Вот оно что, значит – игра звуков. Я учился с ним не в одной группе, а всего лишь на одном потоке; вслух будущего генерала все у нас звали по фамилии, а я решил, что по имени и фамилии. Короче, обыкновенная путаница. Как мог, объяснил то, что сам только что понял. Мол, странно, что я сам раньше об этом не догадался. Ведь у меня подходящий склад ума. Своего кота, например, я называл Дивуар. И тут же подумал – зачем вру? Ведь это можно проверить. Нет у меня никакого кота. Впрочем, как это проверить? Скажу, что кот уже мертв.

Человек в майке слушал внимательно и беззвучно.

– Хорошо, что у тебя при обыске нашли эту визитку.

– Почему?

– Мы подумали, что наши особые службы занялись этим непростым дедушкой. У них, у спецов, все экстрасенсы, все колдуны на учете, все летающие тарелки пронумерованы – понимаешь же, что этим занимаются в государственном масштабе, и давно, и тайно. И у нас, и в Штатах.

– Их же по телевизору показывают. «Битва экстрасенсов».

– Мусор показывают, то, что не представляет никакой ценности. Для отвода глаз и выпускания пара.

Я был крайне далек от этих материй, и даже, если так можно сказать, по гигиеническим соображениям. Двадцатиминутное общение с рядовым уфологом так загаживает сознание, что лишь поллитрой можно удалить последствия.

– Ты задумывался, почему сейчас так много разговоров повсюду об инопланетянах? Книги, фильмы снимаются, дети индиго опять же, Приорат Сиона, нацистская база в Антарктиде, клонирование – все телевизоры этим забиты.

– Почему? – спросил я. Хотя мне было плевать, но я чувствовал, что собеседнику лучше подыграть, ради своей возможной будущей пользы.

Он смачно забычковал окурок.

– Хочешь спрятать информацию – прячь в информационном шуме, понятно?

Это было действительно понятно, и я кивнул.

– Вот интернет… Раньше я думал, что настоящее знание – это знание, которого нет в интернете. Сеть, она для дебилов, а у сильных людей свои способы. А потом как-то понял – все намного проще и гениальнее: тайное знание замешано в гуще других бесчисленных знаний, тонет в океане мертвой одноразовой информации. Под видом всеобщей доступности любых знаний мы имеем абсолютное игнорирование реальных фактов. Если бы мировой секрет лежал в каком-нибудь сейфе на дне моря, его теоретически можно было бы обнаружить и использовать. Как смерть Кощея. А тут – ты можешь стучать по клавишам хоть целый год, хоть тысячу лет, а того, что не положено тебе знать, не узнаешь никогда.

Я пожал плечами. Надо было помалкивать. Иногда такие разговоры угасают сами собой. Но я зачем-то сказал:

– Никогда?

Он хотел снова закурить, но раздумал.

– Это как с мировым правительством.

– С чем? А, да.

Он посмотрел на меня строго – ты чего это? Я кивнул – мол, слушаю, слушаю и внимательно. Он помедлил немного, давая паузой почувствовать, что сообщит важное.

– Понятно, что мировое правительство имеется. Но это не шайка миллиардеров определенной национальности, собравшихся в каком-то кабинете для обсуждения темы: как мы будем управлять миром.

– А что это? – Я выглядел, очевидно, очень наивным, но мне и в самом деле было интересно, как работает мировое правительство.

Человек в майке еще раз выдержал паузу, чтобы я окончательно мог проникнуться ответственностью момента.

– Мировое правительство – это очень подвижная, из тысяч людей состоящая система, в которую входят и финансисты, и умники университетские, и политики, и народные вожди, и продвинутые журналисты, и философы, и так далее.

Я считал себя довольно «продвинутым» журналистом, но никогда не ощущал, что чем-то правлю.

Сосед продолжал:

– Суть в том, что эти люди и в самом деле управляют миром, но иногда даже не знают об этом, о своем участии в команде. Не знают, что в какой-то момент вошли в нее, не знают и того, что выпали из нее. Они все вместе формируют мировой курс развития, но никому не гарантировано постоянное место в этой команде, тем более место координатора. А она, эта команда, рассыпана по всему миру: там и корейский банкир, и йельский профессор, и немецкий промышленник, и миланский кутюрье. Они могут друг друга никогда и не увидеть и даже не знать о существовании друг друга. Пульсирующая огромная интеллектуально-духовная плазма. И выпавшие из команды еще долго надувают щеки, являясь всего лишь скорлупой бывшего члена мировой элиты. Главное – никто из них самих ничего не знает наверняка, могут только догадываться, чуять. Всякое масонство – чушь! Оболочка. Ширма.

– Да? – спросил я, чувствуя что-то вроде вызова. Как это, простите, чушь! Нас столько этим пугали и развлекали, а какой-то мужик в трениках отменяет все масонство одним махом!

Он вздохнул.

– Масонство – это ритуал, объявленное, закрепленное членство и так далее. Такая же чушь, как ротари-клубы, Римские клубы, союзы там всякие. Жискар д’Эстен поругался со своими масонами, потому что отказался ехать к ним в ложу, чтобы вступать в их ряды, – я, мол, президент и хочу, чтобы во дворце. Анекдот!

– А-а, – сказал я, потому что в этом месте подразумевалась моя реплика.

– Вся суть в том, что никто как бы не принимает глобальных решений. Глобальные шаги складываются из тысяч мелких шажков, которые иногда могут делаться как бы в сторону от смутно ощущаемой основной линии. Но в результате потом все суммируется в одном глобальном действии. Центр везде – и нигде.

Он чему-то криво усмехнулся и быстро добавил:

– И власть эта – действующая, а не воображаемая сила.

Я понимающе закивал.

– И вы решили, что в случае с Ипполитом Игнатьевичем мы имеем дело с частным проявлением этой самой… силы?

Он навел на меня световую струю своего фонарика и несколько секунд молчал – что за следовательские манеры? Потом выключил свет и сказал тихо:

– Да.

Уровень опьянения во мне понижался, и я начинал рассматривать картину, обнажаемую отливом. Дяденька был, конечно, интересный, но с несомненными тараканами в голове. Остается только понять, почему у него здесь такие коньячные привилегии? И что бы это могло значить для меня?

Хозяин камеры вдруг заговорил снова и с какой-то новой энергией.

– Когда я увидел твою генеральскую визитку, очень разволновался. Смотрю – к этому очень-очень непростому делу с наездом на старушку протягивает руку такое наше ведомство. Значит, есть какие-то шансы. Столкновение двух сил. Когда рубят лес, у некоторых щепок есть шанс улететь подальше и спрятаться в траве.

Совсем он меня замучил своим образным мышлением. Но я решил терпеть до какого-нибудь конца.

– Оказывается, ты всего лишь его одноклассник.

– По институту. Один поток. Я даже не знал, что у него такая длинная фамилия. Петя и Петя, а фамилия Плахов, – зачем-то повторил я уже изложенные объяснения.

– Жаль.

– Вы же только что сказали, что это хорошо, что у меня эта визитка.

Он кашлянул – кажется, у него такой смех.

– Для тебя хорошо. Иначе бы тебя по-другому расспрашивали. Не вонючими бомжами прессовали, а как следует.

Понятно.

– Но если это такая, м-м… пытка, то зачем меня вывели подышать?

Он опять кашлянул.

– Через два часа человек перестает ощущать запах так остро. Вообще не замечает. Ему надо дать продышаться, и тогда для него главный кошмар – возвращение в душегубку.

– А тут еще коньячок – язык и развязался? – усмехнулся я.

Он сел на койке.

– Только ничего интересного ты мне не рассказал. Я даже не знаю… может быть, ты меня переиграл. Косишь тут под какого-то идиота. Хотя мне, по правде, все равно. А дело, между прочим, серьезное. Не мое только личное (хотя и мое тоже, так уж получилось), но и глобальное. Что-то такое начинается. Понятно?

– Понятно.

– Ты там передай Плахову или Пятиплахову, что я, подполковник Марченко, даю ему наводку на очень, очень интересную тему. Этот дедушка Зыков очень не прост. Ведь, когда он умолял Рудакова сдаться, он ничего не сказал про Карпеца, не предлагал ему тоже покаяться. Значит, что? Значит, уже знал, что с ним произошло. И знал, что произойдет с Рудаковым, знал. Представляешь, что он вообще может знать!

Я об этом раньше не думал, а теперь подумал – ведь и правда, тут что-то есть. Ипполит Игнатьевич сказал, что получил какой-то сигнал, теперь понятно – какой! Он знал. От кого? Дедушка, кажется, на самом деле превращается прямо в терминатора.

– Такие информированные дедушки не исчезают просто так, да еще после таких спектаклей, как у нас в ОВД. Чтобы ты не забыл мою фамилию, дам тебе свою визитку.

– И меня отпустят?

– Отпустят, только учти, что ты под наблюдением, поэтому сбегать, прятаться не советую. Скажи, скажи генералу, ему будет интересно со мной встретиться. Я такой подполковник милиции, какого редко встретишь, ты ведь понял?

– Да. – Я так был рад, что готов был согласиться с любым его заявлением.

– И если дед – это их дед, намекни мне. По-человечески прошу. Лучше меня иметь в союзниках. Я хоть и в камере сижу, а далеко гляжу. Очень сильно могу навредить. Тебе-то уж точно!

Я взял его визитку. В груди собирался клубок нервного смеха – я не хотел иметь подполковника даже в качестве союзника. Попытался скрыть рвущийся изнутри смех вопросом:

– А электронная почта? Здесь только телефон.

– Я не пользуюсь компьютером, – веско сказал Марченко. – Способ не быть под колпаком.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно. Сядь, я тебе еще кое-что втолкую.

* * *

На площади перед зданием Казанского вокзала царила обычная суета. Кто-то приезжал, кто-то уезжал, носильщики ловко выруливали в толпе, медленно расхаживали пузатые таксисты, крутя ключи на указательном пальце, вяло приставали к прохожим цыганки, кто-то ел хот-дог, запивая пивом под навесом киоска; мимо полз троллейбус, обгоняемый легковушками.

В этой картине обыкновенной суеты можно было выделить несколько маленьких групп по два-три человека: мужчины и женщины с огромными полиэтиленовыми пакетами в одной руке и какими-то пластиковыми карточками, похожими на удостоверение, в другой. Они стояли, переговариваясь, но при этом внимательно отслеживая ситуацию на площади. Время от времени один из них отрывался от разговора и хищно подлетал к человеку, только что вышедшему из вокзальных дверей. Это был приезжий; его легко можно было опознать по чемоданам в руках, осторожной повадке – первый раз в столице, надо осмотреться. Этому очередному гостю города совалась в нос карточка, и начиналась стремительная рекламная трель про то, что первый телеканал (или третий, или двенадцатый) начинает рекламную акцию, вот тут все реквизиты, телефоны, всегда можно позвонить, и вы, дорогой гость столицы, можете сейчас немедленно приобрести нужные и ценные товары по значительно (в честь этой акции) сниженным ценам.

Гость ставил чемодан на асфальт, и в освободившиеся руки ему тут же из пакета «работника канала» начинали выкладываться разного рода коробки. Фены, утюги, тостеры, наборы ножей, электрочайники, электробритвы и так далее. Выкладывание это сопровождалось неостановимой болтовней, подавляющей всякий росток сомнения, могущий возникнуть в голове гостя. Наоборот, нагнеталось ощущение, что ему чрезвычайно повезло, и он прямо сейчас, даже не отойдя от вокзала, получит все, что ему нужно, и по сильно-сильно заниженной цене, поскольку – акция!

Некоторые пытались сопротивляться, приводя какие-то аргументы в пользу того, что им все предлагаемое, кажется, и не слишком-то нужно, но все эти попытки сопротивления подавлялись бодро, быстро, и уже надо было расстегивать кошелек, чтобы закрепить счастье выгодной покупки.

Сомнения возникнут минут через пять-шесть после совершения сделки, потом они станут крепчать, а когда осчастливленный покупатель найдет розетку, проверит качество приобретенных вещей, он поймет, что его обдурили. Ему всучили если и работающие, то сильно устаревшие модели, да еще по цене в полтора раза выше магазинной.

Местные милиционеры занимают такое положение на этой площади, чтобы каким-нибудь образом случайно не оказаться свидетелем совершающегося мошенничества.

Эта площадка работает давно, немногим меньше, чем площадка ММВБ; превращение наивности одних в прибыль других – процесс вечный.

В этот майский день в ее размеренной, малозаметной, но довольно прибыльной работе произошел сбой. На троллейбусной остановке припарковались две «девятки» неброского цвета, из них выскочили семь или восемь человек с дубинками и молча проникли в редкую вокзальную толпу. Их действия поражали своей координированностью, хотя не слышалось никаких команд. Без всякого предупреждения они обрушили свои дубинки на спины «представителей телеканала», коробки с некачественным товаром полетели на асфальт, послышались крики – недоуменные, испуганные, одна из мошенниц завизжала. Толпа замерла, стараясь определить источник опасности. Первыми сообразили, что делать, именно «телевизионщики». Видимо, сознание того, что они занимаются бизнесом незаконным, было не полностью задавлено внутри, и в момент икс сработал инстинкт застуканного вора – они рванули в разных направлениях, крича, что характерно: «Милиция! Милиция!» Милиция, само собой, и не думала принимать эти крики на свой счет, считая, что вопит какая-нибудь никому не интересная пензенская бабушка с десятью всученными ей китайскими утюгами на руках.

Дело было кратким, как операция Суворова. Десятки растоптанных коробок на вокзальном асфальте, семеро забившихся в кровавых соплях за палатки с мороженым и сосисками мужиков и теток. С удовлетворенным взревом уносящиеся с площади победоносные «девятки».

* * *

Мне сказали, что это – старость, когда я пожаловался как-то, что меня тошнит, если вижу в поезде метро целующуюся парочку молокососов, особенно если зафарширован вплотную к ним в колбасе переполненного вагона. Мне пытались внушить, что передо мной бушует сама молодость, неукротимые игры гормонов. Они разряжаются там, где настигают молодых людей, и надо приветствовать все это негигиеничное, неаппетитное безобразие, потому что это сама природа проявляет так свою неисчерпаемую мощь, вечно возобновляемый праздник плоти.

Сначала я устыдился: может, и правда ветшаю, и во мне говорит зависть к подвигам, на которые я сам уже не способен.

Вранье! Во-первых, прекрасно способен. Но не это главное. Вот сейчас я вынужден нависать над целующейся парочкой. Женская половина ее (парочки) вызывает не вожделение и не зависть к ее партнеру. Ну честно – я, даже находясь в конце своего пятого десятка и в середине второй бутылки водки, ни за что не подпустил бы это бледное, прыщавое, в торчащих непромытых волосьях эмо к своей койке. А он (партнер), полноватый, с пухлым, заостренным, зажмуренным личиком, запустил ей под майку растопыренные короткопалые лапы и жадно обладает ее лопатками. И методично раз за разом повисает то на губе у нее, то на подбородке клейким, сползающим поцелуем. Ей-богу, крот, доедающий изможденную Дюймовочку.

Потно, душно, неловко. У всех остальных хотя бы есть возможность смотреть в сторону, а мне для этого надо сломать себе шейные позвонки.

Почему не целуются в транспорте парочки красивого молодняка?

И никакая это не непреодолимая страсть. Хотя он лепит и лепит свои поцелуищи, а она подернула зрение белесыми веками в перегруженных тушью ресницах. Обыкновенный праздник самоутверждения. Паренек, судя по всему, впервые в жизни вступил в права обладателя и теперь всему миру, роль которого играет сейчас этот душный вагон, показывает, что у него есть, есть женщина, полностью находящаяся в его власти. Как он страдал, когда его не принимали всерьез, а теперь он всем докажет! Он самец! Что до этой белорыбицы, изображающей почти обморок от нахлынувших чувств, то ей просто ничего другого не остается. Где еще найти другого, согласного настолько серьезно взяться за нее, при ее-то ассортименте прелестей.

Нет, пытаюсь на себя накричать: это все похмелье выкручивает эти корявые, невротические фразы. Еще бы мне не переполняться мозговой рвотой после целой ночи в компании с тяжелым коньяком и слишком вдумчивым подполковником.

Да, подполковник оказался человеком начитанным – понемногу, но во многих областях, к тому же он был поражен тяжелой, разветвленной мыслью. Вроде и дураком его однозначно не назовешь. Казалось бы, собирай дань со своих постовых, отправляй на субординационном лифте наверх начальству его долю и радуйся. Так нет, подполковник Марченко непрерывно размышлял о природе вещей и их загадочном движении. Но все же именно милиционер главенствовал в его менталитете. Он повторил мне три раза, что переломал бы мне все кости, если бы не генеральская визитка; также три раза напомнил, что подозрение с меня не снято и я могу в любой момент попасть в ту же вонючую дыру, невзирая даже на ту самую визитку. Но при этом он искренне и всерьез рассчитывал, что я проникнусь нарисованной им картиной мира, стану искренним его соратником. По мнению подполковника, мир этот был уже даже не на краю, а одной ногой в бездне. Один из слонов, поддерживающих мироздание, сдох. Какой-то непостижимый заговор вступил в фазу практической реализации, только всем на это наплевать. Даже тем, кто по долгу службы, как генерал Пятиплахов, обязан принимать какие-то меры. Раскрыть этот заговор по установленным правилам невозможно, поскольку нельзя установить личность заговорщиков, хотя повсюду разбросаны мелкие приметы, знаки, подсказки, и это высшее, пусть и трагическое, наслаждение – распознавать эти знаки и читать их.

Таких «мыслителей», я, конечно же, встречал и прежде – и во множестве. И научился оставаться непромокаемым под ливнями их аргументов, но подполковник был случай особый. Я чувствовал себя все же до некоторой степени во власти этого вдумчивого офицера, и мне почему-то было бы неприятно считать, что должностное лицо, имеющее возможность переломать мне все ноги, представляет собою законченного кретина. Он искал знаки катастрофы в окружающем мире, а я с такой же тщательностью намывал песчинки здравого смысла в его болтовне.

А вдруг подполковник где-то как-то прав?

Испокон веку люди кричали, что послезавтра будет конец света, но ведь когда-нибудь он все же произойдет.

Прежде я придерживался на этот счет, как мне казалось, здравой точки зрения. Есть большая нескромность в том, чтобы считать, что такой спектакль, как апокалипсис, устроят именно для нас, убогих. Для меня, для Петровича, для Любаши с ее гостиничными потугами, для нахалки Нинки с ее вечной погоней за денежным или престижным мужиком. Не для Софокла, не для Шекспира, не для Баха, не для Толстого с Эйнштейном и не для Леонардо (вот бы порадовался старик). Что-то ужасно провинциальное есть в этом поджидании всеобщего конца. Хронологическая местечковость. Но ради подполковника Марченко я чуть релятивировал свою позицию. Как громадные тяготеющие массы заставляют то самое время течь как-то криво, так и большие милицейские авторитеты влияют на течение мыслей в головах людей, от них временно зависимых.

Нет!

Моя шея отказалась мучиться дальше. Голова вернулась в естественное положение. И я теперь нависал, как из губернаторской ложи провинциального театра, над сценой неутолимого интима. О, эти чужие слизистые оболочки… Я довольно громко спросил:

– Вы не скажете, который сейчас час?

Мой нос был в десяти сантиметрах от потного виска сопящего крота. Я видел сбоку капельку белой пены в самом углу его слипшегося глаза. Он не отреагировал на мое вторжение. Он размышлял. Впрочем, почему же не отреагировал – он перестал работать губами. Интересно, что будет? Полезет драться? Основания для этого есть – я вторгся в приватный процесс, но вместе с тем он же сам придал ему максимально публичный характер. Мы все вместе находимся в общественном месте и, главное, в очень стесненных обстоятельствах. Для того чтобы что-то предпринять, ему придется как минимум освободить свои руки. Кроме того, вторгся я, строго говоря, не хамя, а как бы по необходимости. Вот если бы я спросил, как пройти в библиотеку, это было бы издевательством. А вдруг у меня и правда нужда в точном времени. Я таблетки принимаю по часам.

Из этой в высшей степени жизненной ситуации нас выручила Дюймовочка. Она все время перед этим обнимала партнера руками за шею, и в одной из них был мобильник. Она ткнула в клавиатуру большим пальцем и сообщила, что сейчас:

– Без двадцати одиннадцать.

И тут же поезд затормозил. На этот раз выход был справа, и я вышел. Почему-то довольный собой.

* * *

Петрович выслушал мой рассказ, глядя исподлобья, не перебивая. Он сидел в своем крутящемся кресле, вцепившись большими работящими руками в подлокотники. Обычно он любил описывать полукруги вправо-влево, как бы рассматривая сообщаемую новость с одной стороны, потом – с другой. Сейчас его как будто пригвоздило. Неужели жуткость моего рассказа? Я вспомнил о неприятных его переговорах на «Китеже». Пожалуй, мне бы не стоило лезть к нему со своими интересными глупостями. Банкротство – это круто. Не то что пропавший чужой, неприятный дедушка.

Впрочем, духа уже состоявшейся катастрофы я в офисе не почувствовал. Все так же пялились в плоские мониторы сотрудницы, секретарша бойко трещала в телефонную трубку. Никто не выносил коробок с вещами. Только вот у меня сняли табличку. Мне опять стало немного обидно. Старый друг пожертвовал мною в первую очередь. Я попытался напомнить себе, что это же он давал мне работу два последних года, просто вынул ее, как фокусник, из воздуха и подарил, но благодарность не то чувство, которое можно переживать до бесконечности.

– Ну и что? – спросил Петрович равнодушно. – Взяли подписку о невыезде?

– Нет. Следствие-то не возбуждено. Но мне от этого не легче. Почему-то.

– А я тебе объясню почему.

– ?

– Твой подполковник, он был третьим в этой машине, которая сбила бабку.

У меня широко открылись глаза, даже выпучились – я видел это на своем отражении на застекленном портрете президента у Петровича за спиной. Я резко сузил глаза: так я выгляжу умнее.

– Иначе бы он так не рыл землю. И не сидел бы в камере.

Я вспомнил, что Марченко упоминал о третьем. Но о третьем ничего не знал Ипполит Игнатьевич. Это и понятно. Третий, видимо, случайно примазался к наряду – выпили вместе после службы или что-то в этом роде. Решили подвезти подполковника до дома. И его сразу же, как начальника, «отмазали», на самом первом этапе. Просто не вписали даже в фальсифицированный протокол. Но он-то вину свою чувствует и не хочет отвечать, как Рудаков и тот, второй, Карпец. Тогда надо разобраться с ролью дедушки. Он мстит только двоим, только штатным членам экипажа? Только вписанным в протокол? Ведь о третьем старик не заикался. Но Марченко все равно боится. Чего, спрашивается? Что старик со временем докопается до факта и его присутствия в пьяной машине? И узнает об отвратительной роли инициатора бегства с места преступления. А может, уже и знает. Становясь на колени перед Рудаковым, он подразумевал и Марченко.

В любом случае подполковник уверен, что Ипполит Игнатьевич действует по каким-то пока неведомым каналам.

Ничего не скажешь, фигурка получается зловещая – наш разъяренный вдовец. Зная его педантичный характер, я был уверен, что он будет докапываться до самых мелких деталей правды. Не верилось только в то, что у разгромленного горем пенсионера отыщутся силы для осуществления исчерпывающей и трудно организуемой мести.

Но было еще и такое соображение: действует не старик, а какая-то сила, а он, наоборот, не хочет, чтобы она действовала. Он же просил Рудакова – покайся! И Марченко, судя по всему, о чем-то таком догадывается. Он боится не Ипполита Игнатьевича, а того, чего и сам старик боится.

Сказать по правде, подполковника мне было не жалко, пусть бы даже им руководил и страх смертельной угрозы, нависшей над ним. Я вспомнил свою газовую камеру, свои позорные панические вспышки, свою тягучую тревогу, до сих пор еще не утихшую. И подполковник с его многословными, назойливыми разоблачениями мирового заговора стал даже как-то отвратителен; я не презирал его только потому, что все еще побаивался.

Мы немного пообсуждали с Петровичем обстоятельства этого, прямо скажем, диковатого дела и жуткой ночи, но было видно, что товарищ мой, включая свой сильный оперативный ум, большей частью сознания участвует в каком-то другом консилиуме.

– Не хочешь – не говори, но что с тобой, Петрович? Лица нет, глаза больные.

Он кивнул.

– Родя.

– Опять?

Родя – сын Петровича. Двадцатилетний, стодвадцатикилограммовый парень, сорок восьмой размер шнурованных ботинок, камуфляж, бритая голова с узкой полоской растительности от лба до затылка. Родя был одним из лидеров националистической группировки, «чистил» подвалы и теплотрассы города. Отцу время от времени приходилось выцарапывать его из какого-нибудь застенка. После каждого такого скандала он неделю сидел дома за компьютером и играл в шахматы: Родя – мастер спорта, что очень трудно предположить, глядя на его кулаки. Шахматные фигурки должны были бы разбегаться в ужасе от этих пальцев. Через неделю его опять тянуло в «живое дело». В последний раз они подожгли бытовку в какой-то промзоне в Бирюлёве. Отцу пришлось заплатить очень много денег, чтобы Родя не сел на скамью подсудимых.

– Хуже, – сказал Петрович.

– Что, извини, убил кого-то?

Он отрицательно, но нерадостно покачал головой.

– Себя решил зарезать.

– Не понял.

– Да сам пока ничего не понимаю.

Договорить нам не дали – вошла секретарша и мягко сказала, что меня ждут. Что? Меня ждут двое в моем кабинете. Да? Я обрадовался. Клиенты? Нашли даже без вывески, не заросла еще тропка.

Петрович махнул мне рукой – иди, мол. Он явно жалел, что заговорил о сыне. Ничего, захочет – расскажет потом.

* * *

Я влетел к себе, напевая, и выглядел наверняка глупо, особенно в глазах тех, кого в кабинете застал. Нина и Майя. Что это еще такое?! До «моего» дня еще было…

– В чем дело?

Нина была в платиновом парике, как смазливая дурочка из рекламы «Орбита». Выражение лица у нее было решительное и презрительное. Майка рылась в моем компьютере, чего я не терплю: любое вмешательство со стороны подмешивает немного чуждой психики в его характер.

– Значит, так, – сказала Нина, прикоснувшись к своему волосяному шлему, – обстоятельства изменились.

– Меня не интересуют твои обстоятельства.

Она и не подумала вступать в полемику.

– Теперь ты будешь видеться с Майей чаще. Не бойся: условия договора не меняются, а только видоизменяются. Все сверхурочные работы будут оплачены.

– Да? – спросил я, но, кажется, она не заметила иронии в моем тоне.

Тогда я подошел к рабочему столу, оторвал от него Майку и вместе с креслом откатил ее в угол кабинета.

– Да. За каждый переработанный день два дня отнимаются от моего отпуска.

После этого она встала и, не дожидаясь моего согласия или хотя бы мнения на этот счет, вышла вон. Походка у нее была такая, что слышалось цоканье каблуков даже сквозь весь здешний ковролин.

– Почему от тебя так противно пахнет? – спросила вежливая девочка.

Ничего не отвечая, я обследовал свой шкаф и холодильник. Удивительно: содрав табличку с входной двери, Петрович не тронул ничего внутри кабинета. Осталась в целости упаковка яиц, железная немецкая кружка, где их можно сварить, и кипятильник. Мама-покойница утверждала, что кружку принес с войны ее сосед по коммуналке как трофей. Несильно разжился на разгроме Европы этот освободитель. Неужели был таким же принципиальным, как Ипполит Игнатьевич?

Майка наблюдала за мной из угла. Время от времени жадно поглядывая в сторону компьютера. Фиг тебе, возможная дочь!

Я налил в дедову кружку из графина старой, застоявшейся воды, положил туда два яйца.

– Будешь? – спросил у Майки просто из вежливости.

Она охотно кивнула. Значит, варим четыре яйца. В холодильнике осталось несколько кусков нарезанного хлеба в пакете. Будем есть горячие яйца с холодным хлебом.

– Насыпь соли в воду, – сказал ребенок.

– Что?

Майка терпеливо объяснила мне, что это делается для того, чтобы яички, если в них есть трещинка, не вылезли белыми грибами в кипящую воду. Я знал, что ее совету лучше последовать, – проверено. Только откуда у этой наглой девчухи такие кулинарные познания? В позапрошлый раз она заставила меня заварить чай не крутым перекипевшим кипятком, а только-только начавшим рождать буруны, и вышло явно вкуснее. Секрет хорошего заваренного чая не только в количестве заварки и не только в ее качестве, но и в правильно приготовленной воде.

Пока я ходил в бухгалтерию за солью, все бился над мыслью, откуда в простом хамоватом ребенке столько полезной информации: и про аллигаторов она все знает, и про кулинарию.

Да, вот еще что важно. Эти ее маски вроде как чередуются. То она кулинарка, то энциклопедистка. Она никогда не путает яйца с крокодилами. Такое впечатление, что ее определенным образом программируют, перед тем как сбросить на мою шею.

Вообще-то, надо бы это прояснить. А вот сейчас и проясним.

Когда я вошел, формулируя проникающий вопрос, она болтала с кем-то по телефону. Вмешательство в мои телефонные порядки меня раздражает не меньше, чем фамильярничанье с моим компьютером. Это мог быть клиент.

– Тебя, – протянула она трубку в мою сторону.

Я бросил салфетку с солью на стол, и она частично по нему рассыпалась.

– Здравствуй! – голос был неприятный и очень знакомый. Мне даже расхотелось есть. – Узнал?

– Узнал, – сказал я упавшим голосом.

– Подполковник Марченко, – тем не менее представился он. – У тебя телевизор далеко?

– Близко.

– Так ты включи его.

– Сейчас. А он уже включен.

– Посмотри третий канал – что там делается в районе Носовихинского шоссе.

Я посмотрел. В районе Носовихинского шоссе было интересно. Там, рядом с огромным митингом обманутых дольщиков фирмы «Строим вместе», произошел взрыв. Взорвался какой-то непонятный автобус. Рванул так, что все в клочья. Самое интересное заключалось в том, что автобус был гружен деньгами. По крайней мере, их было там очень много. Мешки с миллионами. Не инкассаторская машина, просто автобус «Мерседес» «газельного» разряда. Взрывом большую часть денег расшвыряло по округе.

– Ты что-нибудь понимаешь? – мрачно спросил подполковник.

– Пока ничего.

– Вот ты сейчас садись и езжай туда.

– Зачем?

– Поедешь и расспросишь, что к чему. Что за деньги? Что за митинг? Кто организовал? Кто пострадал? Видишь, там передают, что есть раненые. Кто эти раненые? Какова судьба денег? Пишут, что после взрыва обманутые дольщики недолго были в шоке. До приезда милиции очистили от рассыпанных денег территорию. А милиция, находившаяся на месте, участвовала в очистке.

– А мне-то там что делать?

– Я уже тебе сказал: твое дело – разведка. Перепиши имена всех, кого ранило, разузнай, откуда автобус, что за взрыв!

– Я не понимаю…

– Я сам пока еще ничего не понимаю, но уже кое о чем догадываюсь. Сам бы сгонял, но ты знаешь мое положение. И не зли меня. Твой Пятиплахов далеко, а я вот он, хотя и в укрытии.

Майка подбрасывала на ладонях яйца, как картофелины из костра:

– Сейчас почищу.

* * *

К месту взрыва нас, конечно, не подпустили, да я и не сильно прорывался. Мы побродили вокруг вдоль натянутых ленточек. Я попросил Майку снять меня на фоне дома с названием подходящей улицы: пригодится для отчета перед подполковником. Мы решили перекусить – вернее, Майка решила. У меня все еще ее правильно сваренное яйцо стояло в горле. Она же требовала почти непрерывного кормления. Мы взяли горячие булки с серыми сосисками в заведении под названием «Русское бистро. Экспресс». Художник изобразил на вывеске мордатого усатого гренадера времен войны с Наполеоном. Майка занялась булкой, я рассматривал вывеску. Еще пару дней назад сделал бы профессиональную стойку и полез за фотоаппаратом. Тут был явный состав преступления против культуры. «Бистро» – по затрепанной легенде – это приказ русского конного оккупанта парижскому трактирщику: мол, давай обслужи меня с максимальной скоростью. Отсюда якобы и пошло название закусочных ускоренного питания. Но вот слово «экспресс» в данном случае мне кажется явным перебором. Это уже предполагает обслуживание со скоростью торта в морду. Я вздохнул и не достал фотоаппарат. Не было сейчас во мне профессионала.

– А дедушка нашелся?

Я отрицательно помотал головой. Девочка прикончила еду и желала общаться, весело облизываясь.

– Ты знаешь, из чего делают соевые сосиски? – спросила она.

– Стой, мне надо позвонить. – Я не врал. Я подумал, что неплохо бы расспросить Сагдулаева насчет этой истории со взрывом финансового автобуса. Наверняка к ним уже поступили хотя бы интересные слухи. Мне хотелось получше подготовиться к будущему разговору с подполковником. А в том, что разговор будет, я не сомневался.

Сагдулаев был недоступен.

– Так надо же что-то делать, – сказала Майка.

Представляю, до какой степени не было ничего в моем взгляде, когда я на нее посмотрел.

– Вот. – Она достала из кармана куртки сложенную газету. – Помнишь?

Я взял ее – теплая, затертая газета. «МК».

– Поедем поговорим с ними.

– С кем?

Она предлагала пообщаться с музыкантами, избитыми на прошлой неделе в подземных переходах метро. Зачем? Прежде всего, ей это было почему-то очень интересно. Она ждала новой встречи со мной, потому что «они» не согласились с ней этим заниматься. А одну ее не отпускают.

– Кто это «они»?

– А, неважно, – махнула она рукой.

– Но я тоже не хочу этим заниматься.

– Но надо же что-то делать. Можно поехать искать дедушку.

– И ты знаешь, где его искать?

– Да.

Я кивнул – говори!

– В том доме с вышкой.

Я вспомнил дом с вышкой и, надо сказать, ничего безумного в предположении девчонки не увидел. Если вся остальная поверхность нашего незнания о том, где он находится, была идеально гладкой, то в этом месте явно ощущалась микроскопическая шероховатость. «Почему мне самому это не пришло в голову?» – так обычно говорят в таких ситуациях. Я ничего не сказал. Не дал Майке возможности подрасти в собственных глазах. С ней и так непросто. А уж с загордившейся, хапнувшей лидерство в нашем тандеме намучаюсь. Но вместе с тем надо обдумать: что за домик? Князь там какой-то мутный Кувакин, сталинская шарашка – уже набор для небольшого борща… Но, в самом деле, не сунешься же прямо сейчас к воротам – тук-тук, а не спрятался ли здесь у вас некий странный дедушка?

Надо подумать.

Попозже и вместе с компьютером. А девочку так и так надо чем-то занять.

– Поедем.

– К дедушке? – Она вскочила, как какая-нибудь супервнучка.

– Нет, к музыкантам. Какой там поближе?

Она бросила взгляд на потертый газетный лист.

– Переход с «Театральной» на «Охотный ряд».

* * *

Мы за целый день работы нашли четверых.

Первый стоял на вершине длинного пологого подъема, по которому, тихо шаркая, брели с разной скоростью пассажиры. Перед распахнутым на полу футляром он мастеровито наглаживал скрипку длинным смычком.

Я бросил десятку в кучку монет и мятых бумажек и остановился, дожидаясь конца композиции. Он сразу же оборвал исполнение и уставился на меня подозрительным взглядом.

– Что вам угодно?

Худой, длинный, очень похожий на скрипача скрипач.

– Я из газеты.

– На тебя было нападение, – тут же торопливо добавила Майка.

Ему явно не хотелось отвечать. Дурацкая история, чепуха какая-то. Ну налетел вдруг какой-то мужик. Кричал не по-нашему.

– Он вас ударил?

– Да нет, только перед носом махал кулаками. И все кричал что-то – по-итальянски, кажется. Или по-испански. И одет был странно.

– А откуда он взялся?

Скрипач пожал плечами. Он не мог объяснить. Он не смотрит на идущих мимо, когда играет, часто глаза просто закрывает, чтобы сосредоточиться. Может, этот крикун выскочил из-за спины, а может, отделился от толпы, что плывет навстречу.

– И чем все кончилось?

– Да ничем – я отвернулся и снова стал играть. Он выругался…

– По-нашему? – быстро спросила Майка.

– Н-нет, но было понятно, что выругался, драться лез.

– Да-а?

– Да ерунда. Ну нос немного разбил. И его увели. Два милиционера, у них там дверь. Вон, – он махнул смычком перед собой.

– Понятно, – сказал я, тоскуя от бессмысленности всего этого.

– А как одет? Ты сказал, одет был не так, – влезла снова Майка.

– Ну странно. – Скрипач потрогал концом смычка щеку. – Театрально. Камзол как будто. Чулки от колен. Только грязный очень, вернее, оборванный. Старое все, заношенное.

Это было непонятно, но переспрашивать было лень.

– А что это вас так заинтересовало?

– А кучу музыкантов в тот день побили, – ответила музыканту Майка.

– Меня не побили.

– Спасибо, – сказал я.

Указанная милицейская дверь была закрыта, чему я втайне был рад.

На переходе с «Белорусской» кольцевой на радиальную, возле суровых партизан, никто в этот день не играл, хотя «МК» определенно указывал, что тут был инцидент. Неужели инцидент, закончившийся трагически для исполнителя? Майка не приняла моей шутки: ее это расследование занимало всерьез.