Вы читаете книгу «Тихая земля» онлайн

Предисловие

Сей труд, в виде рукописном и к тому моменту ещё не готовый увидеть свет, попался мне на глаза при весьма странных обстоятельствах, о коих, по некоторым причинам, я не могу вам рассказать, потому как обстоятельства эти связаны с человеком, инкогнито коего я обязан блюсти согласно данной мною Великой клятве.

Скажу без утайки – даже я, человек сведущий более многих, читая эту рукопись, а также предшествующую ей историю короткой жизни удивительной девочки, поражался осведомлённости писавшего, но то поначалу. Позже на смену удивлению пришло озарение, сподвигшее меня на то, в чём я безусловно хорош, – на изыскания. Я задался целью выяснить личность автора. И вот тут я испытал чувства, до сего момента крайне редко переживаемые, – я испытал восторг, а с ним и трепет перед той безграничной лёгкостью, с которой, как оказалось, особа мне известная выкинула, не побоюсь этого слова, «финт». Да, да! Очередной финт. Ах! Сколько их, этих финтов, уже было! Сколько раз даже Лизавета хохотала взахлёб, сколько краснела Галя, находя в себе недостаточность в прозорливости и строгости, сколько Медведь, захваченный восторгом, охал и бил кулаком по столу, сколь всех нас приводило в ужас, а затем восторгало это открытое всему миру сердце и столь же открытые глаза.

Однако оставим в покое имя рукописца и обратимся к самой истории, моими трудами начисто переписанной, со свойственной мне дерзостью украшенной выдержками из личных записей и готовой выйти в мир, восхищаться им и восхищать его собою.

С уважением, ваш Антуан д’Элереви.

Пролог

Последний день так называемого Времени Пяти Последних Лет Эпохи Рухнувших Стремлений.

За тысячи лет до...

«Не перестану повторять – время есть явление, многим сходное с морем: штиль сменяется штормом, приветливая бирюза вод сменяется их свинцовой тяжестью, а меж тем Солнце продолжает всходить и заходить над сим миром. Иной раз несёт меня, есть такой грешок. Однако же, как бы я ни был падок на скорые, экспромтом, фантазии, время воистину эластично: вот оно миллионами лет кружит мою жизнь, и вот уже все эти миллионы всего – лишь вчерашнее, прожитое мною и, заметьте, помянутое в единственном числе…»

Из записей Антуана д’Элереви.

В дальнем краю поселения, если идти от моря вдоль правого берега весёлой речушки с порогами и зигзагами, изливающей свои воды в огромное ледяное море, на взгорке, метрах в трёхстах от русла, там, где заканчиваются избы, а дальше только коровники, поле, и где эта с весёлым бегом речка, преодолев поселение поморов, уходит в глубины древнего, не тронутого человеком и опасного для него леса, прозванного тайгой, стоит дом, в два этажа, деревянный, и если когда и крашеный, то не на этом веку, не этим поколением поморов, проживающих здесь с незапамятных времён.

Старый, но крепкий, ещё не начавший коситься в одну из возможных сторон, дом был большим, как для всякой деревянной постройки вообще, так и для упомянутой местности. Обшитый посеревшей от времени доской, он имел два входа. Один вход, главный, правильнее сказать – рабочий, с крыльцом, глубоко непрезентабельным, в две ступеньки, из досок, местами опасно подгнивших. Имелась у крыльца и крыша. Скошенная набок, она не выдерживала ни стремительного и неостановимого потока времени, ни тяжёлого снега, ложившегося на неё невыносимым бременем всякую зиму, хоть и была она, крыша, подпёрта двумя столбами. Наличествовали здесь и перила, да и они, заодно с самим домом и крыльцом, доживали свой век. Доживали, не сказать, что по-людски, нет, но тянули эту лямку из века в век, а значит, что и далее уготована им всё та же участь – взирать на мир, вечно меняющийся и ни к чему не приходящий, словно в потоке времени само время недвижно. С противоположной стороны дома обнаруживался и другой вход, обозначенный дверью. И вот именно что обозначенный, потому как дверь эта была ветхой, не помнящей своего здесь появления, и функции свои выполнять отказывалась. Иной раз могло показаться, что она здесь, эта самая дверь, для того только и есть, чтобы быть всегда незакрываемой. А уж если и закроется, то надолго, до того времени, когда дворник Филимон, чертыхаясь словами, не приличествующими этому месту, возьмётся сделать что-нибудь, дабы эту самую дверь открыть.

Да и всё вокруг, помимо этого дома, можно подумать, вторя тональностям его скучной, нескончаемой созерцательности, было серо, однообразно, печально. Но это – осень. Она, по большей части, всюду такова. Всюду, где летом одолевает мошкара, а зимой воют ветра и гуляют по обезлюдевшим просторам вьюги, куда ни глянь. А водоразделом между летом и зимой является осень. Поначалу она золотая, праздничная, благоухающая девичьей свежестью, в какой-то неуловимый момент, днём или ночью, блёкнет, окрашивая весь обозримый мир в цвет простой, цвет немого безучастия – серый. И, глядя на всё это, человек, может, даже помимо своей воли, желает зимы и ждёт её, и радуется свежести белого покрывала, потому как серость печальна и, как уже говорилось, – нема. И именно сейчас стояли те дни, когда серое соседствует с серым. Серый дом, серый забор, немногими остатками своими покосившийся и уже ни на что не годный, серые стволы и ветви деревьев и кустов, серая земля с серой, глинистой грязью, серые зеркала луж и серая пожухлая трава. И только воды реки, журча и под редкими лучами солнца вспыхивая искрами на гребнях волн, не желают уподобляться общему настроению. Но и река, нет-нет да покрывается свинцовым блеском, тяжёлым, матовым, мертвенным.

Но вся эта серость интересна для созерцателя и важна для скучающего меланхолика, для всякого же иного это – осень, и она вот такая и никакая другая. А жители поселения, как и обитатели двухэтажного дома, просто жили, и, может быть, не каждый, но много кто знал, для чего он живёт. Такой человек осознанно нёс своё бремя, думая о людях, ему небезразличных, и всякий раз с достоинством открывал дверь следующего дня, пусть и окрашенного в эту самую серую осень.

И вот в одном из кабинетов первого этажа двухэтажного дома, что стоит на взгорке в трёхстах метрах от весёлой витиеватой речки, за закрытой дверью сидели друг против друга две не слишком молодые женщины. Одну, что постарше и выше ростом, звали Марфой Ильиничной. Будучи директором, а по совместительству старшим преподавателем школы-интерната, сидела она за письменным столом, в старом, для детского воображения – могучем, обитом кожей кресле с деревянными подлокотниками. Вторая женщина, что казалась помоложе, известна была под именем Акулина, без отчества и фамилии. Могло ли так статься, что фамилия, долженствующая быть у всякого по факту рождения, именно у этой женщины отсутствовала, – никому не известно. Акулина, росту метр шестьдесят или около того, с короткой стрижкой, доброй фигурой и добрыми глазами, сидела против стола Марфы Ильиничны и, периодически отпивая чай из большой фарфоровой кружки, ставила эту самую кружку на стол хозяйки кабинета. На стол, вслед за кружкой, опускала и руки. Акулина в этом сером двухэтажном здании и, как вы уже, вероятно, догадались, являющемся не только школой, но и интернатом, занимала должность воспитателя, а иначе – опекуна, и последние почти шесть лет только тем и занималась, что нянчилась с детворой малого возраста – дошколятами.

Сидели обе женщины, как уже было сказано, но недостаточно обстоятельно, в кабинете директора, Марфы Ильиничны. И не только жители самого селения, но и любой помор, будь он хоть из далей дальних, знал – в школе дают приют, окружают заботой и учат уму-разуму детишек разных возрастов, начиная от несмышлёнышей четырёх-пяти лет. Таково уж время, а время было сложное; и всякий подобранный, в прямом смысле, ребёнок без заботы не оставался. Всякого брали, пригревали и окружали заботой. Тем Акулина и занималась – выискивала, подбирала и привозила сюда.

Именно в этот день, а именно – сегодня, уважаемая Акулина вернулась из дальней, весьма продолжительной поездки.

– Акулина, дорогая, сколько тебя не было? Три месяца?

– Больше. В мае уехала. А вот уж и сентябрь проходит.

– Вижу, двоих привезла, – не то спросила, не то просто уточнила для себя Марфа Ильинична.

– Да. Двоих всего, – Акулина вздохнула, поставила кружку на стол, сложила руки и, сделав над собой усилие, улыбнулась. Было видно – устала она сильно. До изнеможения.

– Понимаю, тебя это расстраивает, но двое – это больше чем ничего. Ты мне о поездке расскажи.

Выслушав рассказ Акулины о том, где та была и что видела, Марфа Ильинична закрыла лицо руками и тяжело, шумно вздохнула.

– Боже. Что стало с этим миром.

– Боже? – Акулина устало хмыкнула. – О каком Боге ты говоришь? Вера в Бога не помешала человечеству прийти к финалу, и его мы ещё хорошо помним.

– О нет, Акулина! Я упомянула не того Бога, коего чтили церковники. К чёрту того Бога! Мы все это знаем. И насколько надо быть слепым и глухим, чтобы ещё верить в него.

– Ну что же, новая эпоха, новые надежды, приятия и отрицания. И то, что пережил мир, – случилось по нашей вине. Может, оно и к лучшему. Может, человечеству дан шанс научиться и начать заново, не совершая тех ошибок? Как ты думаешь?

– А что тут думать-то? – хмыкнула воспитатель. – Мы с тобой тем и живём, что растим будущее. Вон, – Акулина мотнула головой в сторону окна, – ребятишек собираем. Под присмотром они. Одеты, сыты, им есть где спать, их любят. Ради чего мы это делаем, как не ради будущего?

– И то верно, – Марфа Ильинична что-то писала в маленькой тетрадке, что держала в левой руке. – С привезёнными тобой сегодня у нас уже двадцать шесть детей, Акулина, а начинали мы как?

– Да уж, помню. Галина Александровна, что на острове живёт, привезла нам трёх девчушек. Это ж по сколько им было?

– Четыре, пять и шесть годков. Получается, погодки они, – уточнила Марфа Ильинична. – Ты их приняла, а уж я следом подключилась, – она улыбнулась, вероятно, вспоминая что-то приятное из тех далёких, напрочь ушедших времён.

– А ты, случаем, не знаешь, откуда на острове том детишки взялись?

– Нет. Как они там оказались, мне неизвестно. Знаю только, там до катастрофы школа была для сирот, девочек. Совсем небольшая. Галина Александровна иной раз в единственном лице обучала да заботилась о них.

– Вон оно как? – удивилась Акулина.

– А чего ты удивляешься? Вон, пока тебя не было, она ещё двоих прислала. Мальчика да девчушку. Им недавно по пять исполнилось. Обоим. День в день. Привела, сказала, в тайгу ей надо, по делам, не терпящим отлагательств. Просила присмотреть, особенно за девчушкой. Уж больно та непоседливая.

– И откуда ж она их берёт-то? – не переставала удивляться Акулина.

Марфа Ильинична пожала плечами. На её лице играла улыбка. Она повернула голову направо, посмотрела в окно.

За окном шумная детвора играла палками в футбол. Мальчишки в большеватых для их роста и телосложения ватниках и в резиновых сапогах, так же больших для детских ног, гоняли мяч по двору, грязному, в лужах там и сям и с пожухшей травой. Двор, если его можно было так назвать, лежал между фасадом здания школы и повалившимся забором. Стуча палками, коих у каждого было по две, мальчишки бегали по скользкой грязи, стараясь догнать мяч и послать его подальше ударом одной из палок, а то и двумя сразу. Девочки, заметно меньшей компанией, сидели на скамеечках у крыльца. Они играли с куклами и тихими голосами переговаривались, обсуждая своё особенное, девчачье, глубоко тайное, и нет-нет переругивались с мальчишками, иной раз обращавшими внимание не на мяч и по-своему, неуклюже и даже порой грубовато, пытаясь заигрывать с девчонками. Визг, крики, смех и детские, ещё вполне безобидные обзывания в адрес того или иного хулигана долетали до окна директорского кабинета, но обе женщины, что сейчас сидели в этом кабинете, спокойно, а то и с улыбкой реагировали на всю эту шумную детскую возню. Это дети. И это их мир, их время.

А за дверью кабинета, дверью, что выходит в длинный коридор первого этажа, девочка лет шести, делая широкие шаги, пыталась измерить длину этого самого коридора, проходящего от одного конца здания до другого. Она уже не первый раз совершала подобные измерения, и, к её неудовольствию, результаты всякий раз получались разными. В обрезанных по колени валенках с калошами, измазанными засохшей глиной, коротком пальтишке с меховым воротником, изъеденном молью, и большеватой для головы ребёнка шапке-ушанке, девчушка, старательно загибая пальцы на каждом шаге, дошла до противоположного конца коридора и тут с досадой поняла, что снова сбилась со счёта, так как забыла, сколько раз она начинала загибать пальцы. Сердито выдохнув, она уронила руки. Стоя в конце коридора и размышляя о тщетности измерить его длину, она снова рассердилась, надула щёки и уже собиралась шумно выпустить воздух, а следом хорошенько выругаться, как услышала за дверью напротив разговор. Подойдя поближе, девочка прислушалась. Одной из говоривших была старший преподаватель Марфа Ильинична. Голос второй женщины не был ей знаком. Сообразив, что шуметь, а уж тем более ругаться, в полный голос не стоит, девчушка обречённо развела руками и ударила ими себе по бокам, беззвучно выговаривая ругательства.

И тут её внимание привлёк запах. Варили картошку. Забыв о неудачах и разочарованиях, вприпрыжку, громко топая калошами, девочка проскакала по коридору в обратную сторону и свернула в короткий боковой коридорчик, заканчивающийся непонятной дверью. За неё-то она пока ещё не смогла попасть, но всё чаще подумывала эту самую дверь открыть. И когда-нибудь обязательно откроет и всё вызнает, и на одну тайну станет меньше. Рядом с этой таинственной для ребёнка дверью имелись ещё две, расположенные одна против другой. За одной из них находилась кухня. Там девочка бывала и не раз. Хозяйничала на кухне повариха, старая ворчливая женщина из местных, чей дом стоял на противоположном конце поселения, недалеко от бывшего когда-то аэродрома. Сейчас аэродром представлял собой пустырь, порядком заросший высокой жёсткой травой и молодым кустарником. Звали повариху бабой Нюрой. Подход к ней не был простым, и детям, как, впрочем, и взрослым, за исключением Марфы Ильиничны, зачастую бывал от ворот поворот. Бывала баба Нюра строга и подозрительна, но, если показать ей пользу и усердие, можно было рассчитывать на лакомство в виде куска варёной свёклы или стакана молока.

Девочка тихонько открыла дверь кухни, плавно без лишнего шума вошла и так же тихо прикрыла дверь.

– Добрый день, баба Нюра. Давайте я вам помогу, – она внимательно и одновременно боязливо смотрела в глаза оглянувшейся на неё поварихи.

– А. Это ты. Ну давай, – женщина обтёрла руки тряпкой, бросила её на стол, показала на ведро, стоящее возле двери, затем на большой мешок, прислонённый к стене. – Вон, для начала смахни ошкурки в ведро, а затем обдери кочаны. Резать тебе их не доверю. Ты ж пальцы себе пообкромсаешь.

Юная помощница с охотой подхватила ведро с помоями, смахнула в него картофельные очистки, затем принялась вынимать из мешка кочаны, обдирая с каждого грубые, в пятнах листья. Обдирая последний кочан, она приметила на висящей над столом полке миску со свёклой. Желая выудить из миски кусочек, она облизнулась, глянула на повариху, стоящую к ней спиной, приподнялась на носочках и боязливо протянула руку. Дотянувшись до миски, осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, проказница нащупала то, что в ней лежало, и аккуратно взяла пальцами один из кусочков. И в этот момент девочку подвели её ноги. Стоять на цыпочках несколько секунд оказалось делом трудным, ноги свело, и они предательски дрогнули в коленях. Задев опускающейся рукой миску, воришка непроизвольно ойкнула, миска дзинькнула, повариха обернулась и уставилась на шкодливого ребёнка, стоящего с куском свёклы в руке. В глазах хозяйки кухни заиграли огоньки: сначала злорадного торжества, так как виновный пойман с поличным, а затем и праведного возмущения, вызванного откровенным, средь бела дня, грабежом.

– Ах ты козявка эдакая! – завозмущалась баба Нюра. – Унюхала-таки! Не впервой уже! А?! Вот я тебе! – она замахнулась половником. – А ну брысь отсюда! Живо!

Выскочив из кухни и услышав, как за спиной с лязгом захлопнулась дверь, маленькая шкодница выдохнула, повертела перед глазами кусок свёклы, обернулась, показала язык куда-то в полутьму коридора и, услышав звук засова, засмеялась. Откусывая помаленьку кусочек за кусочком от свёклы, доставшейся, как считала девочка, за усердие, она опёрлась спиной о стену и сползла на пол, поджав ноги к животу. И тут за дверью, располагающейся напротив кухни, послышалась странная возня. По всему выходило, там что-то волохали по полу. Бросив в рот последний кусочек лакомства, девочка встала, подошла к двери и, приоткрыв её, заглянула внутрь.

Тёмное, освещаемое керосиновой лампой помещение всегда, сколько она помнила, служило кладовой вещей, как нужных, так и всякого хлама. Протиснувшись сквозь приотворённую дверь, девочка сделала пару шагов и огляделась. В конце ближайшего к ней ряда полок она увидела Филимона, сидящего на корточках к ней спиной и выкладывавшего из большого ящика инструменты и какие-то железяки.

– Дядя Филимон, здравствуйте. Вам помочь?

Дворник, ворча что-то себе под нос, обернулся на голос.

– А, это ты? Ну, что в этот раз?

– Пришла помочь вам, – не заметив в интонации мужчины ноток недовольства, весело ответила девочка.

– И какая ж помощь мне от тебя сгодиться может, скажи, пожалуйста? – хмыкнул дворник, тая весёлый взгляд за прищуром глаз.

– Ну, вон, – она махнула рукой в сторону мужчины, – может, переложить что или поискать.

Дворник вновь хмыкнул, встал и упёр руки в бока.

– А давай-ка твоя помощь будет мне на улице, пока ты с ребятишками бегаешь. Иначе запру тебя здесь на время, пока не заголодаешь и всех крыс не переловишь.

– Ой нет! Дядя Филимон. Я так не хочу. Да и есть здесь нечего.

– То-то же, что нечего, окромя крыс, – с усмешкой произнёс Филимон.

– Фу. Я не ем крыс.

– Ну, коли так, дык улепётывай отсюдыва туда, где все детишки, и не мешайся у взрослых под ногами, – Филимон сделал шаг в сторону девочки.

– Ну, коли так, уж я пойду, – расстроившись из-за отказа, юная помощница сделала два шага назад. – Но ежели чего, так зовите. Ладно? Мне всё равно во дворе скучно.

– Обязательно. Чуть что – непременно позову, – дворник засмеялся. – А сейчас кыш отседыва. Неровен час, упадёт что на тебя, так я виноват буду.

Девочка обернулась к двери, так и не закрытой, протиснулась в щель и побрела по коридору, раздумывая о трудностях поиска приключений. Сзади до её ушей долетело ворчание Филимона:

– Кто родил дивчину такую? В глаза бы посмотреть тем родителям. У малявки кровь не кровь, а жидкость горючая. Скучно ей, видишь ли, с детишками. Занятие ей подавай да посурьёзней.

Хлопнула дверь.

Дойдя до центрального коридора, непоседа свернула вправо и шла нога за ногу. Поравнявшись со следующим боковым коридорчиком, уходящим, как и первый, вправо, она свернула в него и увидела, что стоит перед задней дверью, открывающей выход на улицу в противоположной стороне от школьного двора. Дверь использовалась редко. Открывал и закрывал её только дворник Филимон. Только он знал, как разговаривать со старой сварливой дверью. Никому другому она не давалась. Рядом находилась другая дверь, ниже и существенно уже уличной. Не дверь – дверца. И вела она в подвал. В этом подвале много чего хранилось, но, по большей части, не представляющего интереса. Однако делать было особенно нечего, а потому стоило туда спуститься, авось с последнего посещения там появилось что-нибудь этакое.

Легонько дотронувшись до дверцы ногой и убедившись, что она не заперта, девочка толкнула её и, всмотревшись в полумрак, стала спускаться по скрипучей лестнице. Здесь, внизу, мрак существенно рассеялся – несколько низеньких, у самого потолка, окон пропускали свет пыльными прямоугольными струями.

– Так-так, и что тут у нас? – маленькая непоседа посмотрела направо, затем налево, ступила ногами на пол и пошла прямо, к стоящим под окнами шкафам.

Открыв дверцу одного из них, она стала рассматривать стопки тетрадей, книг и журналов, коими сверху донизу были заполнены полки. Один из журналов заинтересовал девочку. Она приподняла верх стопки и вытянула его. Чем именно этот журнал показался ей интересным, она сказать не могла. Пролистав несколько страниц и разочаровавшись в содержимом, заключила:

– Не, неинтересно.

Положив журнал на верх стопки, она закрыла шкаф, бросила взгляд на другие шкафы, затем взгляд её скучающе проблуждал по партам, стоящим в два этажа, одна на другой.

– Ерунда всякая.

Заинтересовавшись дальним левым углом, заполненным коробками, девочка пошла вглубь подвала и задела ногой коробку, непонятно, как и по чьей вине оказавшуюся в неположенном, по мнению ребёнка, месте. Из коробки раздался писк, крышка коробки, подпрыгнув, сдвинулась набок, и на пол одна за другой стали выпрыгивать крысы. Пять… шесть… семь крыс. Каждая, очутившись на открытом месте, останавливалась, водила усатым носом и, чуя опасность, вприпрыжку бежала к лестнице. Собравшиеся там всем семейством крысы маленькими глазами-бусинками следили за человеком, потревожившим их. Девочка же, в первый момент опешившая от такой нахальной смелости грызунов, теперь в упор смотрела на них и уже предвкушала серьёзные развлечения. Начала она с того, что топнула ногой, затем сердито выругалась и, угрожающе подбоченившись, пошла в сторону крысиной банды. Крысы, не желая иметь дел с рассерженным, пусть и небольшим, человечком, побежали по ступенькам вверх. Юная охотница, видя, что все они собрались у двери, взбежала по лестнице и распахнула её. Перепуганные зверьки, к тому моменту жавшиеся к тёмному углу верхней площадки, не замедлили воспользоваться открывшейся возможностью спастись, пустились бежать по коридору прочь от опасной фурии. Взбодрённая видом удирающей от неё толпы противных грызунов, девочка с гиканьем понеслась следом, не совсем понимая, а точнее, совсем не понимая, зачем ей это надо. Но такое развлечение точно было ей по душе, в отличие от прогулок по двору, переругиваний с мальчишками и выслушивания всяческих девчачьих секретов.

Выбежав из бокового коридора в основной, хулиганка, боясь поскользнуться на повороте, перешла на шаг и тут же снова прибавила ходу, дабы не упустить из виду противника, уносящего прочь свои лапы. А несчастные жертвы непоседливого ребёнка, добежав до лестницы, ведущей на второй этаж, нырнули одна за другой в щель между полом и нижней ступенькой.

– Вот чёрт! – выругалась девочка. И тут, вспомнив о коте директора, злорадно рассмеялась. – Ну всё, сейчас натравлю на вас Пряника.

Переведя дух, она прошла в проход между лестницей и стеной коридора и оказалась в небольшом тёмном тамбуре, коим длинный коридор одним своим концом и заканчивался. Здесь имелась дверь, ведущая в маленькую квартирку Марфы Ильиничны. Хозяйничал там кот по прозвищу Пряник.

Рассчитывая на то, что директор всё ещё сидит в кабинете, расположенном здесь же, на первом этаже, но ближе к противоположному концу здания школы, девочка осторожно приоткрыла дверь, заглянула, а затем уже решилась войти. Хорошо зная как саму квартиру Марфы Ильиничны, так и повадки её кота, она миновала прихожую и прошла в единственную комнату, где под окном стояло кресло. В кресле на мохнатом пледе, свернувшись клубочком, спал рыжий кот. Легонько пнув одну из ножек кресла и услышав недовольное краткое ворчание, девочка шёпотом проговорила:

– Пряник, вставай. Тут крысы гуляют, а ты дрыхнешь. Ты кот или кто? – после чего, присев на корточки, посмотрела на зверя.

Тот сел, зевая, разинул пасть, затем встал и потянулся, сильно выгибая хребет вверх, да так сильно, что стал раза в два выше. Нервно вздрогнув хвостом, животное спрыгнуло на пол и подошло к миске. Миска оказалась пустой, и голодные глаза просяще уставились на девочку.

– Иди крыс лови. Иди давай, – девочка подошла к коту и ногой стала подталкивать его к открытой двери. – Идём. Я покажу тебе кое-что. Ну?

Пряник неторопливо, показывая всем своим видом, что спешить ему некуда, дошёл до двери квартиры, переступил порог и неожиданно сел, вывернув правую заднюю лапу вперёд. Выкусывая из шерсти лапы какую-то грязь, он фыркал и тряс головой, после чего принялся вылизывать это место. Завершив процедуры с правой лапой, флегматичное животное занялось тем самым местом, что находится под хвостом.

– Фу! Пряник! Тебе не противно? – девочка обратила внимание на кошачьи процедуры личной гигиены и, морща нос, взяла животное на руки, намереваясь показать лазейку, воспользовавшись которой ушли от наказания семь упитанных крыс.

Но кот имел иные планы. В короткой борьбе он вывернулся, прилично исцарапав руки девочки, и, оказавшись на полу, пустился наутёк.

– Вот чёрт какой, – девочка топнула ногой и уселась на нижнюю ступеньку лестницы. – Скучные все какие-то.

Минут пять бесцельно глядя в перспективу уходящего вдаль коридора, проказница вздохнула, сунула руку за отворот кофты и достала камешек красного цвета, подвешенный на цепочке. Потерев камешек подушечками пальцев, грустно проговорила:

– Вот так всегда.

Вернув камень на место, она встала и, не поднимая головы, тяжёлыми шагами стала подниматься по лестнице. Одни ступени тихо поскрипывали, иные стонали, похрустывали, взвизгивали. О том, почему доски скрепят, девочке как-то рассказал Филимон. Мол, визг половицы или ступени – это не что иное, как трение изгибающейся под весом человека доски о гвоздь, вбитый в неё, и чем суше доска, тем визг более высокий и противный.

Лестница в два пролёта, с площадкой между ними и окном, выходящим на маленький огород с колодцем посередине, закончилась, и изнемогающая от скуки девочка побрела по коридору второго этажа. Этот коридор, в отличие от нижнего, был значительно лучше освещён, благодаря застеклённым дверям по обе его стороны. Кроме различия в дверях, он выделялся столбообразными выступами, повторяющимися на всём его протяжении через каждые несколько метров. Выступы эти были ничем иным, как задними частями Голландских печек. Так эти печки называли взрослые, и сейчас девочка подумала, что стоит при встрече расспросить дядю Филимона, отчего у них такое название. Такие же печки стояли и на первом этаже, но там они полностью вписывались в помещения классных комнат и кабинетов.

Идя по коридору, девочка машинально трогала руками каждую печь. Одни из них были холодными, другие ещё тёплыми. Вечером Филимон со старшими ребятами растопит печки спальных комнат, и к отбою, когда дети будут ложиться спать, в спальнях станет тепло, а сами печи, если их трогать руками, – сильно горячими, до ожогов. Тогда в коридоре на всю ночь до утра будет жарко от множества протопленных печей. Девочка это знала, так как ни один раз бродила по школе в то время, когда все спали.

Пройдя большую часть коридора, маленькая искательница приключений открыла одну из дверей. Помещение представляло собой светлую, в три окна, с цветами на подоконниках комнату. Восемь кроватей с тумбочками, четыре под окнами, четыре у противоположной стены, и два больших шкафа – спальня девочек дошкольного возраста. Здесь хозяйкой была некая Акулина – одна из немногих воспитателей школы. Женщину эту девочка никогда не видела, а вот имя, слышимое не раз, запомнилось хорошо. Видимо, оно прочно ассоциировалось с чем-то визуально понятным.

Пройдя к одному из окон, девочка посмотрела на улицу. Окно выходило прямиком во двор, где сейчас играли дети. Открыв внутреннюю раму, затем внешнюю, и упёршись локтями о подоконник, она высунулась из окна и, подперев голову ладонями, наблюдала за игрой мальчишек. Мальчишки шумели. Крики и смех, а с ними и визг девчонок, звонкие удары палок одну о другую и глухие удары по старому, наполовину сдувшемуся, мячу. И в этот весь шум детворы откуда-то издалека, неясно, откуда именно, начал вплетаться незнакомый гул. Мальчишки бросили игру и, задрав головы, один за другим устремили свои взгляды на небо. Замолкло и щебетание девочек. Один из мальчуганов протянул руку и показывал куда-то вверх, в дальний угол неба, почти за край поселения. Там, средь серых облаков уже появилась точка. Эта точка быстро увеличивалась в размерах. Гул усиливался. Тот мальчуган, что первым заметил на небе точку, обернулся к зданию школы, искательно водил взглядом по окнам второго этажа. Звали паренька Семёном. Он был одним из немногих, кто дружил со странной непоседливой девочкой. Та, поймав взгляд мальчика, помахала рукой. В ответ Семён вытянул руку в направлении неизвестного, издающего резкий рычащий звук объекта, таким образом обращая её внимание на удивительное явление.

– Смотри! Смотри! – прокричал он и, убедившись, что девочка смотрит в нужную сторону, отвернулся, стараясь ничего не пропустить.

Объект приближался, и вот уже над рекой и поселением, а затем и школой со школьным двором, лениво, метрах в ста над землёй проплыла серебристого цвета невиданная птица с широко расставленными в стороны крыльями.

– Это самолёт! – прокричала другу девочка, счастливая, что вспомнила давно, казалось бы, позабытое, и громко засмеялась от переполнявших её чувств. – Самолёт! Он сам летит, а внутри человек!

– Откуда ты знаешь?! – стараясь перекричать страшный гул, проорал другой мальчик.

– Я один раз уже видела такое! Это железная птица с пропеллером!

А тем временем самолёт уже пролетал над пастбищем, и его стальное тело стало скрываться за высокими пиками сосен тайги. Мальчишки ещё минут пять возбуждённо обменивались впечатлениями, догадками и предположениями и, в конце концов, возобновили игру. Вновь застучали палки, стали слышны удары по доживающему свой нелёгкий век мячу, звучали крики и смех. Девочка закрыла окно, вышла из спальни и побрела по коридору. Идти было особо некуда. Казалось, что здесь, в этом маленьком мирке, уже не осталось тёмных углов и неоткрытых дверей, где ещё могли скрываться ужасные тайны и новые приключения.

Коридор второго этажа, как и первого, был хожен девочкой не один десяток раз, и сейчас, опустив голову, она бесцельно брела, по привычке дотрагиваясь то одной рукой, то другой до задних полукружий печек. Шаркая ногами по давно не крашенному полу цвета запёкшейся крови, девочка погрузилась в невесёлые раздумья, а натужный скрип старых половиц навевал странные образы.

Этот пол, с его цветом, царапинами, выщерблинами и музыкой особенного, безнадёжного утомления, смутно, но настойчиво, не в первый уже раз, затрагивал некие струны, какую-то особенную, неясно, каким чудом и с какой целью схороненную память. Такие образы-воспоминания, по обыкновению своему, как возникали, так и пропадали, не оставляя по себе следа. Вот и сейчас взгляд ребёнка, пройдясь по полу и оставив позади всё то, еле уловимое, ускользающее и с лёгкостью возникающее вновь, легко переключился на другое.

Давно не крашенным был не только пол. Белый потолок сохранил в себе лишь тень былой белизны, но белым давно уже не мог называться. Видимо, печки не всегда топились исправно, и во многих местах на потолке, возле печных столбов, виднелись много раз кем-то смываемые следы копоти. То же можно было сказать и о дверях, но они, в отличие от пола и потолка, несли на себе следы множества покрасок и не всегда одного цвета. Эти следы выразительно проявляли себя отшелушивающимися кусочками давно отжитых эпох, и эти топорщащиеся воспоминания старательно, из раза в раз, покрывались красками, создавая особый уют, особую гармонию. Зато полусферы задних стенок печей, выкрашенные в спокойные тона зелёного, выглядели аккуратными. Может от того, что печи были оббиты металлом. Но девочка не думала о таких вещах. Ничто из всей той окружающей её действительности не интересовало ребёнка так, как скука и желание найти себе применение. И как раз сейчас, идя по коридору, она подошла к узкой деревянной, без перил лестнице, круто уходящей вверх, на чердак. Чердачный люк оказался открытым.

– Хм. Интересненько, – девочка прислушалась. С чердака доносились звуки. Кто-то там возился.

– Дядя Филимон что ли? А больше и некому.

С опаской встав одной ногой на нижнюю ступень лестницы, маленькая искательница приключений, секунду подумав, решилась и уверенно начала подниматься. Когда её глаза оказались выше уровня пола чердака, девочка всмотрелась в темноту пыльного помещения, прорезаемую столбами света, бьющими из врезанных в скаты крыши маленьких оконцев. Повертев головой, она уловила движение в дальнем конце чердака.

– Ага, – сказала проказница, преодолела последние ступеньки и встала на ближайшую к ней балку, идущую вдоль всего здания.

Аккуратно ступая по хоть и массивному, но всё же не более тридцати сантиметров шириной бревну, она шаг за шагом продвигалась к цели.

– Кто там? – раздался недовольный голос дворника.

– Это я, дядя Филимон, – отозвалась девочка.

– Ах ты ж, – послышалась брань, противопоказанная детским ушам.

– Дядя Филимон, не ругайтесь. Я же осторожно.

– Да тебе хоть как – всё нипочём. Вот оступишься ежели, будешь сама потолок чинить.

– Да аккуратно я. Не оступлюсь, – чуть покачнувшись, девочка тут же села на корточки и схватилась руками за балку.

– Вижу я, – Филимон усмехнулся. – Ну всё. Иди сюда. Здесь настил, – и, посмотрев на то, как девочка аккуратно встаёт, спросил: – Дойдёшь сама, не завалишься?

– Дойду. Я уже не маленькая.

– Ну да, ну да. Кто бы сомневался, – хмыкнул дворник.

Пройдя около десяти метров, девочка достигла дощатого настила и с облегчением ступила на него.

– Ну, егоза, зачем пожаловала?

– Пришла узнать, что вы делаете.

– Любопытствуешь, значит? – с улыбкой спросил Филимон.

– Ну, не только. Вот, может помочь вам надо в чём.

– А вот надо. Редкий случай, чтоб ты к месту оказалась, – дворник положил на доски молоток и начал сбивать с рукавиц стружку. – Давай-ка вот будешь мне доску эту со своего конца придерживать, – он показал на длинную, метров шести, доску, затем поднял её и прислонил к скату крыши на уровне своей груди.

Девочка, обрадованная нежданно подвернувшейся надобности и полезности своей, подскочила к качающемуся в воздухе концу поднятой доски и, задрав вверх руки, упёрлась в неё. Дворник, довольно крякнув, поднял с пола молоток, несколько гвоздей и стал приколачивать к балкам ската доску, придерживаемую с обоих концов.

– Ну вот, – хлопая рукавицы одну о другую, довольно проговорил Филимон. – Значит, помощницей мне будешь. Не всё тебе под ногами мешаться да свёклу с кухни таскать.

– Баба Нюра ябеда, – надувшись и опустив глаза, проговорила девочка. – И свёклу эту я вовсе не таскала, – Филимонова помощница уже держала следующую доску, стоя на цыпочках и задрав руки вверх, насколько это было возможно. – Я заслужила этот кусочек своим старанием. Без меня бабе Нюре самой пришлось бы чистить капусту.

– Ну как же. Кто спорит-то? – расхохотавшись, проговорил Филимон. – Но здесь тебе нечего взять за помощь свою.

– А мне и не надо, – громко ответила девочка, стараясь перекричать звуки пилы. – Я помочь пришла, а не за вкусненьким.

– Хах. Это меня успокаивает. Но всякий труд должен вознаграждаться.

– Вы мне пару гвоздиков дадите что ли? – исподлобья глядя на дворника, произнесла девочка.

– Вот чертовка, – рассмеялся мужчина. – И что ты с ними станешь делать, с гвоздями-то?

– Пойду за огород и вколочу в сосну, чтобы забраться наверх.

– Во как! А если я тебе больше гвоздей дам?

– Тогда я до макушки доберусь.

Филимон сел на корточки перед девочкой и в упор посмотрел ей в глаза.

– Ни одного гвоздя не дам. Тебе не нужны они. Ты и так заберёшься.

Девочка поджала губы.

– Ну и ладно.

Час спустя, укрепив досками большую часть ската, Филимон снял рукавицы, расстегнул верх бушлата и, сунув за отворот руку, несколько секунд копался, вероятно, во внутреннем кармане. Наконец он резким движением протянул к лицу девочки кулак и разжал пальцы. На ладони лежал пряник.

– Ух ты! – не сдержался ребёнок.

– Я же сказал. Ты помогла мне, и я тебя благодарю, – Филимон нетерпеливо дёрнул рукой. – Держи. Он с орешками.

Девочка протянула к ладони дворника слегка дрожащую от волнения руку и аккуратно, словно боясь спугнуть такую удачу, взяла угощение.

Дворник улыбнулся.

– А теперь аккуратно ступай назад и никому не говори, что была здесь. Мне влетит за это от Марфы Ильиничны.

– Не скажу, – девочка заговорщицки улыбнулась. – Спасибо огромное, дядя Филимон.

Во мраке чердака растворялась удаляющаяся маленькая фигурка ребёнка.

– Вот чертовка. И ведь никому вровень с ней не быть. Любого за пояс заткнёт, – Филимон улыбнулся, чуть постоял, слушая, как стучат калоши ребёнка по ступенькам лестницы, покачал головой и, вздохнув, вернулся к своей работе.

Девочка же, спустившись с чердака, пошла по коридору в противоположный его конец, чтобы там, у окна, глядя на поле и лес, полакомиться честно заработанным угощением.

Держа в руках пряник, она смотрела в окно на маленький садик, огороженный ветхим покосившимся забором, на колодец, прикрытый деревянным щитом, затем её взгляд поднялся, пробегая по колхозному полю. У его дальнего от школы края неприглядными серыми прямоугольниками стояли коровники, а дальше лес, только лес и теряющаяся в нём лента реки справа. Где-то внизу хлопнула калитка. Девочка опустила глаза и увидела, как двое мальчишек, крадучись, двигались по саду в сторону колодца. Одного из мальчиков она узнала, это был Семён – её друг. Лица второго мальчика маленькая шпионка рассмотреть не смогла, да и какой был в том интерес, когда сильно интересным для неё сейчас являлось поведение этой парочки.

Глаза проказницы загорелись. Она сунула пряник в карман своего пальтишка, весело подпрыгивая на ступеньках лестницы, сбежала вниз и торопливо пошла по коридору первого этажа, предвкушая, как станет следить за мальчишками и узнает их секрет. В здании школы стояла тишина, и девочка, проходя мимо двери кабинета директора, услышала голоса. Подумав, что так и не поздоровалась с Марфой Ильиничной, а следовало бы, она приоткрыла дверь, ровно на столько, чтобы просунуть голову, и торопливо протараторила:

– Марфа Ильинична, добрый день, – сказав это, она резко убрала голову и закрыла дверь.

Дверь громко хлопнула, заставив Акулину от неожиданности вздрогнуть.

– Вот чертовка, – с улыбкой на лице проговорила Марфа Ильинична. – Никак по-другому не может.

– Я и разглядеть-то не успела. Кто это был? – Акулина посмотрела на улыбающуюся подругу.

– Да девчушка та. Я тебе говорила. Её да паренька с ней Галина Александровна привезла.

– Помню, говорила, – кивнула Акулина. – Получается – мои они?

– Твои. Пятилетки. Так что пусть ещё годик побегают мальцами.

– Расскажи о них. Характером какие. Ты о девчушке обмолвилась – непоседливая она?

– Обязательно расскажу. Но позже. Сейчас я настаиваю на твоём отдыхе. Иди выспись как следует, поешь, а до тех пор я тебе больше ни слова не скажу, – строго проговорила Марфа Ильинична.

Акулина вздохнула.

– Да, поспать мне надо, – она встала, опираясь руками о подлокотники кресла, и направилась к двери. – Но после я должна услышать всё о новых сиротках.

Марфа Ильинична лишь кивнула, показывая своё согласие. Говорить что-либо не хотелось. Она тоже устала и нуждалась в отдыхе.

А малявка тем временем, пробежав метра три, свернула в боковой коридорчик, заканчивающийся дверью чёрного входа, и с разбегу правым плечом налетела на неё. Вопреки ожиданиям маленькой фурии, дверь не поддалась, а плечо пронзила адская боль. Девочка взвыла, выругалась и закрыла глаза в попытке сдержать слёзы.

– Ой, чёртова остолопина, больно-то как! Ой, ой, ой! – она затопала ногами и стала бить кулачками по двери, пытаясь таким образом заглушить боль.

Дверь отзывалась гулким безразличием к эмоциям ребёнка, и в этом безразличии угадывались стальные ноты.

– Вот чёрт древесный! Заперта же! – хулиганка вспомнила, что дверь, как правило, запиралась массивной стальной щеколдой, и открыть её плечом при всём желании она не могла.

Нащупав в темноте рукоять толстой ржавой полосы металла задвижки, она потянула её в сторону. Та поддалась и со старческим скрипом поползла из стены. Теперь уже заскрипела освобождённая дверь и, поддавшись сердитому пинку ногой, открылась.

В глаза ударил солнечный свет. Девочка зажмурилась и через пару секунд открыла глаза. Сбежав с маленького неказистого крылечка вниз, она свернула к стене и пошла вдоль, в сторону огорода. Дойдя до угла здания, она присела, выглянула и увидела мальчишек, возившихся возле колодца. Похоже, они сдвинули в сторону один из двух щитов, закрывающих его, и теперь пытались что-то разглядеть в темноте недр.

– Чего они там увидели? – задавалась вопросом девочка. – Мальчишки. Не могут спокойно посидеть. Всё им приключения подавай.

Неожиданно ей в голову пришла мысль. Она опустила взгляд с целью найти что-нибудь подходящее. На глаза попался пучок пожухлой травы. Кое-как выдернув его из земли, проказница осмотрела трофей и признала его годным. Замахнувшись левой рукой, потому как правая сильно болела в плече, она швырнула растительную гранату в сторону колодца. Пучок с роскошным комом корней вперемешку с мокрой землёй пролетел несколько метров и, не долетев до колодца, угодил в куст смородины. Как ей пришла в голову эта мысль и что должно было получиться в результате этой акции, девочка вряд ли смогла бы ответить, но она точно знала: сделать это было ужас как необходимо.

Шумное падение «снаряда» в куст не могло остаться незамеченным, и мальчишки тут же подняли головы, пытаясь понять происходящее, но, вероятно, всё, что они увидели, это какое-то шевеление за ближайшим к ним углом школы.

– Смотри. Там есть кто-то.

Оба мальчика, не сговариваясь, поначалу осторожно пригибаясь, двинулись в сторону угла, а затем перешли на бег.

– Ой, ой, ой, – залепетала девочка, сообразив, что ещё чуть-чуть и она будет обнаружена и разоблачена, и, вскочив на ноги, припустила наутёк. Такого развития событий она не ожидала, рассчитывая оставаться не раскрытой и поразвлекать себя безобидными приключениями.

Впереди беглянку ждали густые заросли кустарника. Продравшись сквозь них, она оказалась на краю оврага и тут же поскользнулась, проехав на спине до самого низа, и основательно испачкавшись в глине. Встав на ноги и повернув налево, девочка побежала по низу оврага до самой дороги. Где-то наверху слышны были крики двух преследователей, но её они, похоже, не видели. Выскочив к дороге, девочка юркнула под забор, легла и тут сообразила, что животом лежит в воде канавы, а над ней склоняются пожухлые сырые стебли, по всей видимости, крапивы. В этот момент преследователи пробежали по дороге, а спустя минуту, тяжело дыша, уже возвращались, направляясь в сторону школы. Погоня завершилась. Беглянке ничто не угрожало, но теперь она, чумазая и мокрая, не могла прямо сейчас вернуться в школу, где её обязательно ждёт нагоняй.

Выбравшись из канавы, девочка перешла дорогу, оглядываясь в сторону ушедших прочь мальчишек, и стала спускаться к реке. В одном из сараев прошлым днём она спрятала лук. Самый настоящий лук со стрелами. Этот лук смастерил для неё Филимон, но строго-настрого запретил приносить в школу, иначе не сносить ему головы, если о том узнает Марфа Ильинична. И благодарная дворнику за столь великолепное оружие юная воительница припрятала лук в одном из старых сараев, достаточно далеко от школы. Отворив ветхую дверь столь же ветхого, сильно покосившегося строения, девочка переступила порог и стала шарить правой рукой по стене. Лук висел на своём месте. Она сняла его с гвоздя, вышла на улицу и прикрыла дверь. Три стрелы из четырёх, привязанных к луку сапожной нитью, перекочевали за ремень пальто, а в руке осталась одна – на всякий случай.

Пошарив глазами по берегу, занятому большей частью решётчатыми сушилками, предназначенными для сушки морской травы, а иногда и рыболовных сетей, а также перевёрнутыми карбасами и разномастными лодками, хулиганка заметила одинокую собаку, перебегающую от лодки к лодке в поисках чего-то ей одной известного. Посчитав такую цель достойной для своего лука, девочка пригнулась и, стараясь оставаться незамеченной, побежала в сторону ничего не подозревающей псины. Пёс, вероятно, местный, если и заметил юную охотницу, не испугался, продолжая свои собачьи поиски. Когда до цели оставалось примерно десять метров, девочка присела, положила стрелу на основу лука, насадила тыльный конец стрелы на тетиву и, сколько было сил в правой руке, оттянула тетиву на себя. Прицелившись как следует, она разжала пальцы, но... Ничего путного не произошло. Тыльный конец стрелы расщепился, зажав тетиву в древке, а стрела, отвибрировав по основе лука короткую трель, осталась на месте. Собака, тем временем, вздрогнув от необычного шума, предпочла покинуть берег, скрывшись в зарослях кустарника.

Досадуя на неудачу, несостоявшаяся Амазонка вызволила застрявшую в тетиве негодную стрелу, запустила ею вслед убежавшей псины и, тяжело вздохнув, грустно посмотрела на реку. И тут ей на глаза попался плот. Похоже, он отвязался где-то выше по течению и теперь, не попадая в основное течение, наталкиваясь на препятствия и вращаясь вокруг своей оси, медленно плыл вдоль самого берега.

– Во! – девочка порыскала глазами по берегу и, увидев торчащий из песка шест, кинулась к нему. Выдрав шест из песка, проказница подбежала к самой кромке воды и стала ждать, когда плот поравняется с ней. Плот, продолжая вращаться, приближался, и было уже слышно, как он стучит и трётся своими брёвнами о камни и коряги, скрытые под водой. И вот он поравнялся с девочкой. Она бросила на него конец жерди с целью подтянуть плавсредство ближе к берегу. В отличие от стрельбы из лука, это получилось у неё гораздо лучше. Наконец, ступив в воду одной ногой, вторую ногу юная мореплавательница поставила на плот, затем встала на колено и следом подтянула ту, что была в воде. Калоша набрала воды, и теперь в валенке чавкало, но это неудобство уже мало что значило.

Сев на середину плота, путешественница оттолкнулась шестом от берега, и плот, подхваченный течением реки, вначале медленно, а затем набирая скорость, поплыл мимо уставленного карбасами и лодками берега. Дома поселения один за другим, не торопясь, уходили назад. Река расширялась. Течение стало успокаиваться. Правый берег опустел. И вдруг… оба берега, как правый, так и левый, резко разбежались, каждый в свою сторону, бросив реку одну, без границ. Теперь впереди было только море.

Девочка, испугавшись, что её вынесет течением далеко, в свинцовые и от того казавшиеся ледяными, воды огромного бездонного моря, начала судорожно тыкать шестом в дно, стараясь толкать плот в сторону далеко ушедшего берега. К счастью для незадачливой путешественницы, в месте впадения реки в море глубина оказалась малой, не более метра, и от шеста был толк. Это обстоятельство спасло глупого ребёнка. Спустя примерно двадцать минут девочка спрыгнула с плота и по колено в воде, с корягой наперевес, дошла до берега.

– Фуф, – бедолага опустила взгляд, рассматривая свои ноги. – Вот теперь мне точно попадёт.

Сев на песок, она сняла одну за другой калоши, выливая из них воду. Ноги даже выше колен были сырыми. Уже подумав, что пора бы возвращаться в школу, девочка увидела правее себя, метрах в ста, у самой воды стоящий носом на песке карбас и двух рыбаков, что-то укладывающих в него. Заинтересовавшись происходящим, неугомонная особа направилась в сторону карбаса с желанием пообщаться с мужчинами, но те, как назло, отлучились в стоящий неподалёку сарай. В ожидании, когда те вернутся, она залезла в карбас и принялась рассматривать сложенные в него вещи. Ничего интересного здесь не было. Большую часть занимали сети, отдельно стоял стальной ящик с поплавками да несколько вёдер, а ближе к корме, где должен был стоять мотор, сейчас отсутствующий, стояло ещё несколько деревянных ящиков и снова сети, но уже накрытые большим куском брезента. Посмотрев на брезент, девочка подумала, что неплохо было бы забраться под него и согреться, потому как стоя здесь, на открытом, продуваемом всеми ветрами месте, она начинала мёрзнуть.

Откинув край и убедившись, что под брезентом сетей много, а значит, сидеть должно быть сухо и мягко, она забралась в укрытие, поудобнее устроилась, с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

***

Мерно поскрипывали уключины. Чуть слышимые всплески от погружаемых в воду вёсел и лёгкое покачивание подняли девочку из глубин мира дремоты. Вспомнив, что сейчас, затаившись, сидит на карбасе, она осторожно приподняла край брезента и посмотрела в открывшуюся щель. Карбас шёл по морю.

– Ой, – тихо произнесла незадачливая путешественница. Но миг страха стремительно прошёл, сменившись веселящим чувством восторга от ожидания новых открытий и впечатлений.

Она улыбнулась и снова закрыла глаза.

***

Теперь её разбудили негромкие, раз в несколько секунд повторяющиеся звуки ударов дерева о дерево. Борт карбаса, покачиваясь на прибойных волнах спокойного моря, сходился с опорным столбом. Небольшой, семь на семь метров, причал, старый и уже начавший коситься, показался знакомым. Знакомым был и берег: песчаный, местами заваленный стволами деревьев, валы морской травы, а дальше невысокие, корявые берёзки, и за всем этим в несколько штрихов линия горы.

Остров. Юная путешественница ойкнула, осмотревшись, откинула брезент, встала, затем встала ногами на борт карбаса, подняла одну ногу, опёршись коленом о причал, подняла вторую, встала. Лёгкий ветер, крики чаек, и никого, ни одного человека, во всём мире.

Остров, каким она его помнила, с запахом прелой морской травы, постоянными ветрами, криками чаек и блуждающим по бескрайнему морю в начинающихся сумерках лучом маяка. А рядом с маяком – домики, и среди них двухэтажный – дом Галины Александровны.

Во рту пересохло, и это обстоятельство заглушало все страхи ребёнка. Теперь перво-наперво следовало утолить жажду, а уж затем страшиться встречи с первым и наиважнейшим в жизни человеком, той самой Галиной Александровной. И пусть она справедлива, внимательна и надёжна, как этот белокаменный маяк, но объяснить ей своё пребывание на острове не получится, и взбучки за такое точно не миновать.

Сойдя с причала на берег, девочка повернула направо и пошла в сторону косы. Та, изгибаясь, уходила далеко в море и заканчивалась сигнальным маяком. Где-то на полпути надо будет свернуть вглубь острова, в берёзовую рощу, и найти старый колодец. Если повезёт, рядом отыщется черпак и, склонившись над неглубоким колодцем, удастся зачерпнуть воды, а вода из этого колодца всегда была особенно вкусной.

Спугнув пару раз выбравшихся на берег нерп и швыряясь попавшими под руку палками в наглых чаек, девочка не заметила, как добралась до трёх больших валунов, лежащих вместе в виде треугольника. Валуны служили ребёнку ориентиром. Здесь следовало покинуть берег, преодолеть вал морской травы, взобраться на две, одна за другой, высокие, с её рост, песчаные ступени и идти по высокому пружинящему под ногами мху берёзовой рощи.

Колодец никуда не делся. Неожиданно возникший перед проказницей, он словно радовался долгожданной встрече. Нагнувшись и шурудя палкой в густо покрывавшей мох опавшей листве, девочка искала черпак. Старая посудина неожиданно обнаружилась стоящей на одном из камней, незнамо в какие времена вывалившегося из кладки колодезного оголовка и уже порядком вросшего в землю. Подняв черпак и смахнув с него грязь, юная путешественница выпрямилась и повернулась к колодцу.

И тут она ойкнула, заметив незнакомую девочку, непонятно как здесь оказавшуюся. Та рисково стояла на оголовке колодца и держала в руках чёрный округлый камень.

– Ты кто? – спросила незнакомку проказница, не переставая с интересом разглядывать ту.

– А я тебя знаю. Видела когда-то здесь. Ты местная, – вместо ответа заявила та с ехидцей.

– Да? – с вызовом ответила проказница. – Ну и что. Мне всё равно.

Девочка, держащая в руках камень, засмеялась.

– Скоро здесь всё поменяется, и вам будет уже не всё равно.

– Да? И как же это так случится? – желающую напиться воды девочку всерьёз разозлила заносчивость незнакомки, и она, того не замечая, стала похлопывать черпаком по ладони.

– А потому, что у меня есть вот что, – стоящая на оголовке колодца девочка вытянула вперёд руки, кивком показывая на камень.

– Фи. Мне твой камень и не нужен вовсе. У меня таких камней знаешь сколько? – девочка с черпаком фыркнула и, сделав шаг к колодцу, склонилась над ним с намерением зачерпнуть воды. Противная девчонка продолжала бесстрашно стоять на камнях.

Утолив жажду, девочка подняла голову и снова посмотрела на странную задиру.

– И чего стоишь тут? Упасть хочешь? Тебе здорово попадёт от Галины Александровны.

Незнакомка засмеялась и, прижав камень к животу, проговорила:

– Когда я упаду, будет уже поздно и для тебя, и для твоей Галины Александровны.

Проказница сощурила глаза.

– Не поздно. Тебе там всё равно нормально не утонуть. Колодец мелкий. Если хочешь утонуть как следует, я покажу тебе другой колодец.

Девочка, держащая камень, засмеялась пуще прежнего и, видимо, боясь выронить камень, обхватила его как женщина младенца – обеими руками.

– Вцепилась в булыжник как краб в морского ежа, – осуждающим тоном изрекла вторая, сама подобным образом обнявшая спасительный черпак.

Стоящая с камнем уничижительным взглядом сверху вниз посмотрела на соперницу.

– Ты даже не знаешь, что это за камень такой, дурья башка.

– Фу какая, – девочка с черпаком отвернулась, показывая своё отношение к грубиянке.

– Ладно тебе, не дуйся, – в интонациях девочки с камнем появились мягкие извиняющиеся нотки, – мы с тобой ещё встретимся, а то и подружимся. И тогда, быть может, я пожелаю видеть тебя чаще. А сейчас мне пора.

Девочка с черпаком, услышав последние слова, подняла голову и открыла рот, намереваясь спросить, куда это та собралась, да так с открытым ртом и застыла.

Чёрный камень в руках незнакомки вдруг покраснел, запылал огнём, а сама она, продолжая держать его плотно прижатым к груди, улыбалась и медленно, противно медленно, падала в колодец. Проказница выронила из рук черпак, дёрнулась в сторону падающей в колодец девочки, затем, поняв, что не успеет, захотела было закричать, позвать на помощь, но, поняв бесполезность этого, в отчаянии схватилась руками за голову. И в этот момент колодец поплыл, словно сам был водой. Следом поплыла листва, берёзы, свет померк, и темнота, обрушившаяся на девочку, сжалась в точку и стремительно удалялась. Вокруг, куда ни глянь, маленькую проказницу окружала серая безмолвная пустота. Закрыв глаза, она улыбнулась и позволила себе раствориться в нескончаемом Ничто.

Глава 1. СТАРИКИ

1 сентября 1-го года.

Пробуждение.

Первый день Эпохи Х.

«…а потому имею намерение предупредить: мои записи есть результат вольный, особенно что касается времени. Миллиарды лет истории Земли я осознанно скатал в клубок. Так проще мне. Так невозможные временные пространства становятся ближе, ощутимее, живее. Можно ли писать историю, имеющую место за гранью? Можно. Но сколь хорошо она воспринимается читателем? Отвратительно. Читатель фыркает, как минимум не стесняется своего неверия, не воспринимает, не проникается ею. Однако я, как летописец истории Творца и в особенности его прекрасного женского воплощения, когда-то Белыми людьми прозванного Странницей, обязан следовать руслу реки, сколь бы длинным ни был сей путь. А ты, читатель, не суди меня мерками своими краткими. Твои жизни вспыхивают на мгновение, как мерцают в Мироздании звёзды. То же касается и эпох».

Из записей Антуана д’Элереви.

Пришло время, и было оно другим.

В предрассветный час одного из дней на изломе лета и осени, когда солнце ещё лежит за горизонтом востока, а бледные всполохи света, не дожидаясь первых лучей звезды, робко блуждают по тайге, в комнате старой избы, что стояла в месте, где маленькая, но бойкая речушка, журча, изливает в холодное море свои воды, приносимые из необъятной, пахнущей хвоей тайги, сидели двое: старик и старуха.

Эти двое приятельствовали, быть может, даже водили дружбу, а если дружбу, то странную, частенько напряжённую: в недовольствах, упрёках и насмешках с одной стороны и в угрюмом, часто обидчивом, упрямстве с другой. Знали они друг друга столь долго, что мерить годами не получится. Годов этих не счесть – не хватит пальцев всех рук мира. Но женщине, а иначе – старухе, мужчина, сейчас сидящий перед ней, а иначе – старик, был нужен и не только прямо сейчас, прямо для дела безотлагательного, но и просто по течению жизни, как человек с руками умелыми. Старику же, с его никуда не годной памятью, часто несносная, вредная старуха требовалась своим приглядом, вот только сам он зачастую того не осознавал.

– Тянуть негоже. Бери мою лодку. К сумеркам тебе надо быть на месте.

– И где же то место, о коем говоришь ты?

– Да знаешь ты его. Бывал уже. Берлоги там медвежьи.

– Ах, вон оно что, – проговорил старик и, подняв взгляд, хмуро посмотрел на подругу. – Ты никак про камень Медвежий говоришь.

– Медвежий холм, – поправила его старуха.

– Верно. Запамятовал я, – произнёс тот сконфуженно и, помолчав пару секунд, осипшим вдруг голосом пробормотал: – Не пойду я туда. Смерти моей хочешь?

– Ты чего, дурень старый, в просьбе мне отказываешь? А ежели надобность есть, потому и прошу тебя? Чего упрямишься попусту?

– Попусту говоришь? А то ты не знаешь, что там медведей больше, чем сосен во всей тайге? Не пойду, и всё тут, – угрюмо изрёк старик и, выпрямив спину, пустым взглядом смотрел старухе в глаза. Так смотрит осёл на тщетные попытки крестьянина сдвинуть его с места, тогда как сделать хоть шаг равносильно потере своей ослиной сущности.

Старуха взвизгнула от удивления и влажными от смеха глазами уставилась на собеседника.

– Ты никак медведей боишься?

– А как мне их не бояться? Они же меня вмиг раздерут. Сапоги сожрут. Котомку сожрут. Ничего не останется. Не дурак я, как ты обо мне думаешь. Не пойду, и всё тут!

Смех в глазах старухи погас. Она резко встала из-за стола и, облокотившись на него, нависла над стариком.

– Да ты, я смотрю, из ума выжил, старый? О медведях, что живут там, знаешь, а о том, что не тронут они тебя, – запамятовал вдруг?! Ишь, придумал чего. Идти не хочешь.

– Да, боюсь я! Боюсь! Ведь не спросят они моего имени. Откуда знать им, что трогать меня ты не велела?

Старуха захохотала, да так неожиданно, потому как и сам разговор, и тональность его уж никак не предполагали смеха. Хохотала старуха от души, трясясь всем телом, и, схватившись за живот, села на скамью, отчего та истошно заскрипела, а угомонившись, хлопнула ладонью по столешнице, да с такой силой, что кружки, на ней стоящие, подпрыгнули.

– Я бы, может, и сказала им что, да только не было того. Медвежье племя и без моих, и без твоих слов знает, кто мы. Ведомо им, по какому делу идёшь ты. Крепко же надо позабыть всё, – старуха покачала головой и с жалостью в глазах посмотрела на старика. – У них и в помыслах не будет помешать тебе. Кабы кому другому, но не тебе, как и не мне. Это я тебе говорю, – она постучала пальцем себе по виску, – моя-то память на месте.

Старик сидел, опустив взгляд. Пошевелив губами, он достал из кармана тряпицу, высморкался, тщательно сложил её и, не торопясь, убрал в карман. Чувствовалось – тянет время, оценивая услышанное. А может, и не время тянул. Может, боролся со страхом. Может – надеялся на что.

– Что делать-то надо?

Старуха приосанилась и с улыбкой посмотрела на старика.

– Я всё скажу. Не перебивай меня и запоминай. Пойдёшь на лодке вдоль берега на север до губы. Как перед тобой земля на запад уходить начнёт, а впереди островок увидишь, так на берег выходи и иди строго на восток. Те места тебе знакомы, а если что и забылось, так по ходу вспомнишь. Ручей точно вспомнится. Он с запада на восток течёт. Западнее полянка есть. Орешником она ограждена. На полянке той изба стоит старая. Брошена она сейчас, – старуха исподлобья, чуть улыбнувшись, глянула на старого приятеля. – Там и отдохнуть сможешь. И зверья не пужайся. Оно, как на полянку заходит, смирнеет и кровожадности не чинит. Так мною заведено. На полянке, может, и вспомнишь, что да к чему… ай, – женщина в нахлынувшей на неё досаде махнула рукой, – небось не вспомнишь.

– Что не вспомню? – старик бестолково смотрел на огорчившуюся непонятно чем подругу.

– Ладно. Об том разговор позже будет. Ты, главное, до холма дойди. Ты, как с полянки выйдешь, снова по ручью иди, по течению его. Километр иди, до взгорка, и влево бери, на восток, его и держись, а там вскорости к холму выйдешь. Мимо не пойдёшь. От него, что в одну сторону, что в другую, места гиблые – где трясина, где непролазь буреломная. К холму подойдёшь – жди сумерек. Что там происходить будет, я в точности не знаю, но ты сам скумекаешь, что к чему, ежели глаза применишь по назначению. А ежели ещё все ветра тебя хоть малой благостью одарят, тогда и конец сему действу учуешь. После взбирайся на холм. На его макушке берёзка стоит. Непростая она. Ты, дело понятное, человек с изъяном и не помнишь, как берёзку ту сам же и назначил в хранители камушка. За ту придумку тебя уж не раз восхваляли, – старуха вздохнула, с упрёком и одновременно улыбкой глядя на старика, затем махнула рукой. – Что уж о том говорить, коль сама я тебя излечить не в компетенции, Странница отказывается, а могилу, что исправить может, ждать не приходится. Но ты хотя бы наставления мои запомни: ищи возле той берёзки камень. Он чёрный, похож на яйцо, размером с два твоих кулака. Думаю, он там один такой будет. Как найдёшь, поднеси его к стволу древа. Если камень тот – он в ствол самолично примется. Не сопротивляйся. Отпусти его. А большего от тебя и не требуется. Как сделаешь это, возвращайся сюда на лодке. Она хоть и старая, да мне без неё никуда. И не вздумай до острову идти. Тебе в этот раз на нём делать нечего, а значит, и лодка моя целой останется, за что я, – старуха воздела к потолку избы руки, – не поленюсь восхвалить все стихии Земные.

– Как бы мне при здравом уме приспичило на тот остров идти? Что ж делать там? – старик с недоумением глядел на подругу, ни с того ни с сего упомянувшую пустынный островок, и главное – помянувшую о каких-то там его делах на нём.

Теперь женщина с недоумением глянула на старого приятеля и с укором, со сквозившей в нём усмешкой произнесла:

– Дырявая твоя голова наградила тебя беспамятством, от коего мне излишняя трудность и забота происходят, но сущность твою оценивать не мне. Я много посмеиваюсь над тобой, ворчу и ругаю, но в тебе есть то, чего не достаёт мне. Не серчай за скудные слова. Как вернёшься, я всё расскажу. Будешь сидеть передо мной и посмеиваться над бестолковостью своей. И не пужайся, как в прошлый раз, не беги сломя голову. Я хорошо помню, как ты после того случая всю дорогу поминал меня словами негодными, – она махнула рукой. – А сейчас иди. Сделай дело.

Старик выслушал старуху, с обречённым видом молча встал, взял со стола шапку и, подойдя к двери, обернулся, не заботясь, услышит ли его вопрос хозяйка избы, пробурчал:

– Вёсла-то хоть есть?

Та только кивнула.

Выйдя из избы, несчастный, посланный незнамо куда, незнамо зачем, метя сухую траву подолом длинного, не для его небольшого роста, плаща, прошёл по пустоши и спустился к реке. Стянув в воду старую, с плоским днищем лодочку, залез в неё, сел, взял в руки вёсла и направил лодку по течению, в сторону моря. Вскоре река с её устьем и берегами: левым – низким и довольно пустынным и правым – высоким, сплошь поросшим лесом, осталась позади.

***

Плыть несколько часов вдоль берега оказалось предприятием утомительным. Старик боролся с осерчалым, по-осеннему угрюмым ветром, дувшим на материк с юго-запада. Ветром сносило лодку к берегу, где она налетала на камни, шкрябала по ним бортами, днищем, а то и вовсе застревала, опасно кренилась, черпала воду. Утомляла и борьба за саму лодку. Та (как уже отмечалось ранее) была неприлично старой, изначально сработанной рукой мастера для реки, но никак не для хода по бурливому морю. К тому же она явно тяготилась опостылевшей ей жизнью, потому как угрожающе быстро наполнялась водой. Однако с таким настроем усталой посудины упорно не соглашался старик и, ругая на чём свет стоит старуху, погнавшую его из-за чёртового камня за тридевять земель, беспрерывно орудовал деревянным ковшом, спасая себя и лодку от утопления.

Плывя вдоль берега, он поругивал не только вредную старуху и негодную лодку, но поминал крепким словцом и этот день, пусть ему неладно будет, и яловые сапоги, на поверку оказавшиеся негодными и уже пропускавшими воду, и саму воду – тяжёлую, сердито-холодную, неприветливо-свинцовую. День, ещё до рассветных лучей обещавший быть солнечным, стремительно охмурился. И без того злой ветер сверх меры осатанел, крутя по небу отвратительно серые облака, и они поначалу вялой, невыразительно-серой жижей растеклись от края до края, а затем принялись наливаться грозной чернотой. И вот уже под грозовым небом линия берега, весь день тянувшаяся справа от лодки, неожиданно закрыла горизонт, вынырнув из воды перед лодкой. Выдохнув с облегчением, старик вспомнил о втором ориентире и рассмотрел чуть левее берегового выступа дальние очертания острова. Морская часть пути была завершена. О возвращении думать не хотелось, не сейчас, добраться бы до места да сделать в точности, как просила старуха, иначе всю плешь проест упрёками да злыми насмешками.

Направив лодку к прибрежным валунам, старик спрыгнул на песок, проволок посудину по песку, перекрестился и, как делал всегда, когда поминал Бога, – хмыкнул. Бывало, старуха спрашивала, за какой такой надобностью он поминает того. И старик, глядя на подругу глазами цвета луговой травы, не размышляя, серьёзно отвечал, мол, созданные боги нравятся ему своей этаковостью (так и говорил – «этаковостью») и свойственной только им героической лихостью, пусть и приведшей их к погибели. На такое старухе нечем было возразить. Она лишь молча разводила руками, и это доставляло ему удовольствие.

Пройдя несколько шагов по береговой линии, старик поднял голову, посмотрел на почерневшее за облаками солнце и ступил в лес.

Тайга пахла хвоей, влагой и грибами. Хлопая крыльями, с ветки на ветку перелетали птицы, слева и справа в папоротнике шмыгала лесная мелочь, пару раз подала голос кукушка. Пройдя несколько километров, старик вышел к лесному ручью, встав на колени, попил ледяной воды. Помня слова, сказанные старухой, проклиная, не в первый уже раз, свою судьбу и жалея успевшие к тому времени высохнуть яловые сапоги, он ступил в ручей и пошёл по нему против течения. Вскоре выйдя к густым зарослям орешника и низко нагибаясь, прошёл сквозь них. Перед его взором открылась обширная поляна с ветхой избой, берёзой возле неё, несколькими елями и сплошь поросшей высокой травой. Удивительно, но этот лесной островок, огороженный со всех сторон плотными, непролазными зарослями кустарника, освещённый ещё взбирающимся на небосвод солнцем и наполненный пением птиц, словно не имел ничего общего с дикой, неприветливой тайгой. Здесь же обнаружился и тихо клокотавший ключ, дающий жизнь приведшему его сюда ручью. Уставший от долгой ходьбы старик лёг на траву и стал смотреть в небо, наслаждаясь нежным журчанием воды.

Спустя несколько секунд путник задремал. Снился он сам. Вот он вышел на поляну из зарослей орешника, подошёл к ключу, встал на колени, попил, а затем лёг на траву. Вот он спящий. И снова он. Землянка. Затем изба. Этот сон сменился другим. Снился звонкий детский смех, снилась эта поляна и большая тень на траве чего-то, что двигалось в небе. Снилась девочка с удивительно голубыми глазами. Она бегала между деревьев и, задрав голову к небу, звонким голосом что-то радостно кричала.

Старик открыл глаза, можно подумать, и не засыпал вовсе, встал, подошёл к ключу, нагнулся, попил воды, наполнил флягу и пошёл к избе. Когда-то добротно сработанная, сейчас она представляла собой грустное зрелище. Потемневшие брёвна стен, сильно изъеденные древоточцами, сгнившие доски крыльца и двери, местами обвалившаяся крыша, частично обрушившийся верх печной трубы и ослепшие без стёкол окна. Обойдя вокруг, старик решился, встал на прогибающиеся под его весом доски крыльца и аккуратно потянул ручку двери на себя. Дверь тяжело поддалась, заскрипела. Тёмный, стылый предбанник и следующее помещение – такое же тёмное и стылое. Всюду запах стоялой, плесневелой сырости. Кухня, комната. Когда-то, может, лет десять назад, в этом доме жили. Может, не десять. Может, сто, а то и больше. Да кто его уже знает.

– Дурак ты, дед. Из ума выжил. Какие года, какие десять, сто лет? Кому бы быть здесь, на притихшей Земле? Сам-то несколько дней как очнулся от забытья длиной в много тысяч лет.

Теперь только дошла до него мысль о столь трудно представимом временном расстоянии, и он, ошеломлённый, иначе осматривал избу, чувствовал её, дышал, с уважением, аккуратно, бережно. Но как, как она сохранилась в этом потоке времени? Может, так же, как и старухина изба? Может, чародейство какое?

Вздохнув, старик повернул назад, вышел из избы, не отдавая себе отчёта в надобности, порыскал глазами, ища метлу или хоть какую палку, способную притворить дверь, с целью дать понять другому путнику – изба стоит без хозяина. Не обнаружив ни метлы, ни палки, махнул рукой и спустился с крыльца.

***

Покинув поляну, старик пошёл по руслу вихлястого ручейка. Когда же ручей нырнул в сырую низину и обратил свой лёгкий бег на юг, свернул влево, держа путь туда, откуда ещё некоторое время назад отдохнувшее за ночь солнце первыми лучами серебрило крышу тайги.

Позади остался просторный неторопливый бор, за ним несколько взгорков, заливаемых медовым светом, тихое озерцо. А далее стоял другой – угрюмый – лес. Сырой, тяжёлый, застывший в молчании воздух нелюдимо таился в непроходимой чащобе. Лес противился всякому беспокойству: выглядывающими из земли корнями ставил подножки, возводил препятствия из покрытых мхом и лишайником поваленных деревьев, испытывал сырым, тёмным оврагом. Что левее, что правее, словно намекая на единственно верную дорогу, начались топи, сверкающие бликами открытой воды.

И вскоре в один неуловимый миг всё это разом осталось позади. Давлеющая на старика чащобная темень с её папоротниками и сырым мхом, хранящими тишину и влагу, сменилась редким сосновым лесом, устланным серо-зелёным лишайником, в погожий день освещаемым солнечными лучами. Но и здесь стояла настороженная тишина, казалось, поглотившая собой звуки мира. И ни одного животного, ни единой птицы. А меж тем солнце, то появляющееся из-за туч, то почерневшим колесом смотрящее сквозь их плотную завесу, принялось скатываться к горизонту.

В начинающихся сумерках окружающий уставшего путника лес неожиданно расступился, показывая одинокий холм, стоящий по центру обширной поляны. На вершине холма, неестественно голого, росло одно дерево, словно чьей-то рукой туда воткнутое, отчего холм казался чуждым, инородным образованием. Зато его подножье утопало в стволах и корневищах поваленных деревьев, служащих преградой всякому, кто вознамерится подняться наверх. Старик досадливо поджал губы, понимая, как непросто будет преодолеть сначала этакий бурелом, а затем и голый, весьма крутой склон. Но времени на горестные раздумья, как оказалось, у него не было.

Все безобразия (как впоследствии говаривал старик) начались неожиданно, ни с того ни с сего. Поначалу в воздухе прокатилась волна низкого гула, следом за этой волной вздыбился грунт и тоже пошёл волной. Утомлённый трудной дорогой путник не удержался на ногах и припал на одно колено, лишь успев опереться руками о землю. Подождав несколько секунд, он встал, а зря – земля снова пошла волнами, скрипели стволы сосен, перекатывались камни, даже послышались крики ворон, встревоженных небывалым переполохом, творящимся в лесу. И всё бы ничего, но, не дав ни путнику, ни лесу передышки, Медвежий холм стал погружаться в голубоватую дымку, что, кстати, сам из себя и выкуривал. Следом где-то над верхушками деревьев прогремел гром и, обрушиваясь на землю, сотрясал её, как если бы великан кидал с небес один за другим тысячи огромных булыжников. Холм вздрогнул и… раскололся. Но берёза на его вершине всё ещё стояла. От творившегося на холме сотрясения листва густой тучей медленно стекала с её ветвей, одновременно опадая и плывя слева направо в голубом сиянии, отчего казалось, что древо стоит погружённое в текучие воды реки. На этом катаклизм не закончился. Теперь на небе ярко пылала падающая звезда. Старик поздно сообразил, что падает она сюда, прямо на него. Охнув, он попятился, упёрся спиной в ствол сосны и, спрятавшись за него, боязливо выглядывал, стараясь ничего не пропустить. Наконец, страшная небесная странница упала, попав прямиком в расщелину холма. Оттуда вырвался низкий гул, напомнивший старику звук геликона. Откуда бы ему знать такое, но он знал и даже чуть слышно проговорил это слово. Да и ладно с ним, с геликоном, потому как вслед за звуком трубы из недр холма вылетел звук совсем иной природы. Кровь путника застыла и ледяными осколками жгла кожу. Этот звук ни с чем нельзя было сравнить, как и перепутать. Звук смерти, исторгнутый из пасти хищника, смотрящего тебе в глаза в последний миг твоей маленькой, хрупкой жизни. Тайга застыла, казалось, рык смерти, покинув землю, забрал с собой все звуки жизни, как и все иные её проявления, оставив лишь мертвенную тишину и холодный покой. Может, то были мгновения, когда время остановилось с целью взглянуть на омертвевший в одночасье мир. Может, но именно сейчас старику не было до этого никакого дела. Он дрожал, а чуть позже дрожь сменилась непроходящей икотой. Стоя спиной к дереву, уставший от стольких страхов и изумлений путник тяжело осел на землю.

Синева, окутывавшая холм, рассеивалась. Звуки тайги возвращались. В небе снова кружили и каркали вороны. Берёза на вершине чёртова холма каким-то чудом пережила все катаклизмы последнего часа, а сам холм стоял целым, можно подумать, он захлопнул пасть, до того в хищном стремлении разверстую. Того старик не знал, как и не уловил момента, когда же пасть эта сомкнулась. Заметно темнело, и пора было идти. Предстояло взобраться на уже успокоившийся чёртов холм, найти камень и отдать древу. Берёзе.

– Старуха никогда не выражается точно и до конца. Додумывай потом за неё, – вслух негромко проговорил путник. Взобравшись по крутому склону, усеянному камнями, поросшими лишайником, а перед этим продравшись сквозь ветви, стволы и корневища поваленных деревьев, он остановился, отдышался, а обернувшись вокруг, развёл руками. – Экова старуха! Камней здесь столько, что ночь уйдёт перебирать их. Как знать, какой нужный? – присев на один из валунов, вросших в землю, он призадумался и пришёл к выводу, что камни, поросшие лишайником или вросшие в землю от векового здесь лежания, ему не годятся. Нужный камень – тот, что появился здесь недавно. Дабы проверить свою догадку, старик взял в руки первый подвернувшийся булыжник и подошёл к берёзе, бурча с сомнением:

– А ну-ка, может, этот подойдёт? – Прижав камень к стволу, он секунду постоял, затем начал постукивать им по древу, после обошёл вокруг и, наконец, с досады швырнул камень прочь. Он должен найти нужный. Должен. Иначе несдобровать. Старуха заест его упрёками. Опустив взгляд, старик высматривал во мхе и лишайнике среди множества разномастных булыжников тот единственный, так сейчас нужный. Ради него он пришёл сюда, проделав трудную дорогу.

Перебирая глазами камень за камнем, он медленно ступал вокруг берёзы, но все они, эти камни, были одной, схожей друг с другом судьбой: вросшие в землю, серые, покрытые мелкой лесной зеленью. Вот камень в крупную коричневую крапинку, вот формой похожий на кочан капусты, вот человеческая голова с хохолком, а вот с залысиной. А здесь три камня образовали правильный треугольник с… что это? Старик подошёл к трём камням и несколько секунд глупо смотрел, не в силах понять, что в этой композиции его смущает. Только присев на корточки, он увидел причину, заставившую его так усердно работать давно поседевшей головой. Центр треугольника венчал камень. Абсолютно чёрный, формой напоминающий яйцо, он стоял, острым концом смотря в небо. Таких камней старик ещё не встречал.

– Так, так. Похож, весьма похож. Сейчас узнаем, не об этом ли камушке старуха талдычила? – он с опаской обхватил найдёныша обеими руками, намереваясь поднять, и тут же отдёрнул руки, не удержался и сел задницей на землю. Камень был горячим. Спустя несколько секунд, немного успокоившись, старик снова сел на корточки и осторожно протянул руки к загадочному гостю тайги. Казалось старику или в самом деле так было, но даже сейчас, на расстоянии, ещё не прикасаясь к странному яйцу, он ощущал ладонями его биение. Наконец, обхватив диковинный камень руками, он потянул его. Камень не поддавался, крепко засев в гнезде. Старик привстал и попытался раскачивать упрямца, и только тогда тот поддался, высвобождаясь из цепкой хватки трёх сторожил леса.

Старухин камень оказался для своего размера много легче. Ему бы весить раза в два с половиной побольше. И цвет – неестественно матовый, помимо того, что чернота его была ровной, без проседи и включений. Удивило старика и то, что на этом камне не было ни царапинки, в то время как на камнях треугольника, принявших в свою компанию пришельца, имелись царапины и сколы.

С найдёнышем в руках старик встал на ноги, проделал несколько шагов. Встав перед берёзой и держа камень перед собой, он прислонил его к стволу, скептически воспринимая всякое чародейство. А зря, потому как ствол берёзы, словно размякнув в том месте, где камень соприкоснулся с ним, буквально втянул его в свою древесную мякоть. Старик, никак не ожидая такой невидали, ударился лбом о ствол, что дало ему ещё один повод недобро помянуть старуху. Потерев рукой ушибленный лоб, он отошёл от древа на шаг и стал его разглядывать. Разглядывать оказалось нечего. Ствол как ствол, всюду кора и только кора, никакого дупла и даже трещин. Подойдя ближе, прислонил ладони и потрогал место, где исчез камень, затем обошёл вокруг, трогая всюду, постучал кулаком, вглядываясь в рисунок берёзового наряда.

– Получается, я сделал, как она хотела, отдал камень древу, что растёт на холме медведей. На Медвежьем холме, – поправил себя старик.

Пока он спускался с холма и продирался сквозь поваленные деревья, навалилась на тайгу темень, накрывая её своим одеялом. И только теперь, оказавшись внизу, средь обычных сосен и елей, к старику пришёл страх. Он вдруг понял, как был глуп, забыв о медведях. Этот холм не просто так назван Медвежьим. В его подножии устроено множество берлог самых свирепых обитателей тайги. А что, если бы он потревожил хоть одного из них? Но пугаться пройдённому пути неразумно, да и к тому же сейчас ещё только начало осени, и берлоги пусты и будут оставаться пустыми до первых снегов и холодов.

Так и этак крутя в голове сомнения, страхи и резоны, старик пошёл было вперёд с целью дойти до берега, но быстро понял, что, идя по тёмному лесу, он наверняка собьётся с дороги и заплутает и, вздохнув, забрался под нависающие над землёй густые ветви ели. Здесь он бросил заплечный мешок к самому стволу на хрустящую, обильно посыпанную хвоей землю, плотнее закутался в плащ и лёг, устраиваясь головой на мешке.

Ему снился сон. Он заходит на кухню избы, что стоит на поляне, окружённой зарослями орешника, встаёт на скамью и, дотянувшись до полки, висящей над столом, достаёт… Что же он достаёт? Какая-то фигурка, она из дерева, величиной с ладонь, большего не разобрать. Затем, держа фигурку в руке, садится за стол и смотрит в окно. На поляне появляется незнакомец, пройдя немного, тот ложится на траву и дремлет, но не проходит и десяти минут, просыпается, подходит к ключу, встаёт на колени, пьёт из него, затем наполняет флягу, встаёт и направляется к избе; войдя в неё, оглядывается, заходит на кухню, и тут сидящий за столом рассматривает вошедшего и с удивлением признаёт в нём себя. Спящий запомнил, что изба в этот момент изменилась, состарилась, дерево стен посерело, сам он теперь смотрел в окно без стёкол, поверхность стола из гладкой превратилась в изъеденную древоточцами, а фигурка в руке, потеряв блеск полировки, отрухлела. Другой Он, после того как заглянул в кухню, сделал шаг в комнату, окинул её взглядом, проскрипел немощными половицами и вышел, бережно прикрыв визжащую проржавевшими петлями дверь. Спустившись с крыльца, он направился к тому месту, где ручеёк вбегал в низенькую арку в густой стене орешника, и, нагнувшись, последовал за тихо поющим потоком. Окно вновь обрело стёкла, стол заблестел, годами полируемый тряпкой и мисками, дом приосанился, посветлел, заблестела, помолодев, и фигурка, потолок кухни… А потолок кухни приобрёл зелёный оттенок, запахло хвоей… Что-то сильно кольнуло руку. Старик открыл глаза, поднял рукав плаща и, чертыхаясь, щёлкнул пальцем, сбивая с запястья муравья.

– Противная кусачая сволочь.

Воспоминания сна не давали покоя. Отряхнувшись, старик глотнул воды из фляги, закинул за спину мешок и, выбравшись из-под ели, посмотрел на небо. Рассмотрев сквозь лес кромку пламенеющего утреннего горизонта, он пошёл на запад, теперь уже хорошо понимая, что надо сделать, прежде чем он вернёт старухе её лодку.

Спустя какое-то время послышалось знакомое журчание ручейка, и вскоре, следуя по его руслу, путник вышел к стене орешника. Из-под наличествующей здесь низенькой арочки и выбегал этот самый ручей.

Старая изба всё так же стояла, и старик, не раздумывая, направился к ней. Открыв скрипучую дверь, он зашёл внутрь. Пройдя на кухню, нашёл глазами скамью, потрогал её и решил, что, если аккуратно встать, она выдержит его вес. Поставив скамью под закреплённую под самым потолком полку, с опаской встал на неё, поднял руку и поводил по полке. Нащупав предмет, взял его, спустился и посмотрел на находку. Величиной с ладонь фигурка из дерева была той, что он видел в своём сне. Той, что была гладкой и блестящей и в мгновение состарилась, когда в избу зашёл второй Он. Покрутив её в руках так и этак, старик с удивлением понял, что держит в руках фигурку дракона. Кто и зачем вырезал её многие годы назад? Может, когда-то здесь жила семья и поляна оглашалась детскими голосами? Может быть. Старику взгрустнулось. Поставив фигурку на стол, он сел на скамью и смотрел в пустое окно, снова и снова прокручивая в голове фрагменты сна.

Забывшись, сидящий закрыл глаза. Лёгкий ветер шелестел травой, было слышно, как вода ручья мелодично перекатывается на камнях, в ветвях ольхи, росшей возле избы, птахи устроили перекличку, и вдруг в этот неспешный шёпот поляны ворвались совсем другие звуки. Трещали ветки, кто-то продирался сквозь арку, на всю поляну громко, тяжело сопел. Очнувшись, гость избы открыл глаза и посмотрел в окно. Нижние ветви арки ещё ходили ходуном. Вслед за сопением послышалось ворчание, казалось, тот, кто пробирается на поляну, чем-то обижен или расстроен. Поначалу сидящий в избе старик увидел звериный хребет, а затем и само животное. Им оказался медведь. Столь неожиданное появление грозного хищника на мгновение парализовало сидящего. Тем временем медведь встал на задние лапы, посмотрел на избу, повёл головой в одну сторону, в другую, затем опустился на все четыре лапы и, нюхая землю, направился в сторону избы. Вспомнив об открытой двери, старик похолодел от ужаса. Он вскочил со скамьи, намереваясь закрыть дверь, и в этот же момент понял: добежать до двери и закрыть её не успеет. Оставалось тихо стоять, боясь даже сесть, и беспомощно наблюдать за зверем, надеясь, что тот не учует человека. Тем временем медведь подошёл к ручью, попил из него и продолжил идти к избе. Старик перестал дышать, его спина взмокла, а в ногах появилась слабость, отчего колени стали предательски подгибаться. В это время хозяин леса, сделав несколько шагов, остановился и спустя пару секунд сел, не отводя взгляда от окна. Уже позже, когда опасность миновала и можно было позволить себе порассуждать, старик понял – медведь хотел чего-то именно от него и даже, как показалось, задавал немые вопросы и ждал ответов, а не дождавшись, ушёл ни с чем.

Медведь ушёл. Спустя какое-то время. Просто встал, повернулся к избе задом и скрылся в орешнике. Может, час прошёл, может, и больше, путник опомнился, сел и смотрел то в окно, то в стену. От чего-то ему было плохо, что-то тяготило, не давало покоя. Эти глаза. Медведь просил, а он не смог ему дать. Но что?

День был в самом разгаре, это было видно по светлеющему пятну в затянутом тучами небе. Надо было идти. Предстояло добраться до берега, найти лодку и морем возвращаться к старухе. Она, старуха, будет недовольна при любом раскладе, сделай он всё как надо, старая карга подденет его тем, что поступил бездумно, буквально следуя словам. А как не сделать буквально? Сделай он по-своему – получит упрёк, что проявил самодеятельность, что не послушал её. Даже в том, что он вернёт лодку, старуха найдёт повод упрекнуть его хотя бы тем, что лодка худая. Так она и была худая, но попробуй такое сказать. Только откроешь рот, как тут же и закроешь.

Старик тяжело вздохнул, взяв со стола фигурку дракона, подвинул ближе к полке скамью, опасливо поднялся и, подняв руку, вернул фигурку на место, задвигая подальше вглубь, чтобы, не дай бог, не упала.

Выйдя из избы и аккуратно прикрыв ветхую дверь, он спустился с крыльца и сел на ступеньку. Надо было идти, но идти не хотелось. Здесь что-то есть, что-то оставлено, но забыто, обидно забыто. Медведь знал, зачем пришёл сюда, а значит помнил. У медведя есть память, а он, дряхлый старик, памятью беден. Может, придёт время, случится чудо, он вспомнит и вернётся.

***

А меж тем небо хмурилось, и если поначалу ветер гулял над тайгой, задевая верхушки сосен, то теперь спустился к земле, а ближе к морю лес и вовсе принялся трещать стволами.

Выйдя к берегу, старик посмотрел по сторонам и пошёл вправо в сторону уходящей далеко в море земли. Лодка нашлась быстро, но по причине малой воды оказалась лежащей меж камней метрах в двадцати от линии воды. Это обстоятельство огорчило старика, потому как он будет вынужден корячиться, волохая старую посудину по камням, пока та не окажется в своей стихии.

Наконец лодчонка закачалась на волнах, и взмокший в своём плаще старик вытер лоб рукавом и осмотрелся. Маленького островка, упомянутого старухой, а затем и примеченного им самим вчерашним днём, видно не было. Сейчас от стоящего на берегу старика его закрывал мыс, выдающийся далеко в море, на запад. Впереди, чуть в стороне, левей мыса, под грозовым небом угадывался дождь, чьи мутные вертикальные полосы тонули в морской глади. А правей, над северо-западной стороной, светлело пятно заходящего солнца. Успокаивало то, что ветер дул в спину, а значит есть надежда разминуться с дождём.

Старик залез в лодку, взял вёсла и вставил в уключины.