Вы читаете книгу «Цирк пятого круга» онлайн

Глава

---

ПРОЛОГ

Путь праведника труден и тернист.

Я не профессиональный каратист. Я не святой и не пророк. Я — человек, который спустился в ад, будучи ещё живым, и вернулся обратно, чтобы рассказать об этом.

Это не фэнтези и не философский трактат. Это — карта местности, которой нет на глобусах, но которая существует в сознании каждого, кто стоял на краю. Я прошёл через психоз, через улицу, через предательство крови и потерю всего, что у меня было. Я разговаривал с Клоуном, который учил меня убивать, и с Богом, который обещал мне встречу через тридцать лет.

Эта книга — хроника моего падения и моего возвращения. В ней будут голоса. В ней будет смех и будет жуть. В ней будут точные цифры и необъяснимые события.

Я не прошу мне верить. Я просто свидетельствую.

---

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БОЛОТО

Глава 1. Низкие вибрации

Всё началось задолго до первого голоса. Наверное, ещё в детстве, когда я понял, что мир — это не только то, что видят глаза. Но если брать ту точку, с которой всё покатилось в пропасть, — это была съёмная квартира в Краснодаре.

На улице Восточно - Кругликовской

Я писал трек. Над столом висел плакат с каким-то призраком в тёмной мантии. Я называл свои композиции «низковибрационными» — в них было много баса, много тьмы и очень мало воздуха. Я был самоучкой и не стеснялся этого.

Мой друг Лёха слушал мои треки и морщился. Он называл меня Васей. Он учил меня жить, попутно сочиняя матерные куплеты. Когда он сам писал что-то лиричное, это считалось искусством. Когда я — это было баловством. Он говорил, что я тупой, и переводил всё в шутку.

По вечерам я пил. Днём глотал фенотропил, чтобы не спать и больше работать. Ночью мы собирались на кухне, и Лёха, в измененом состоянии , начинал читать нам мораль. Я работал в доставке. Деньги уходили на съём, алкоголь и сигареты.

Я верил, что смогу написать что-то стоящее. Я хватался за микрофон, как за спасательный круг, не понимая, что он тянет меня на дно. Я не знал, что такое жить в балансе. Был перекос и выпеченное эго.

Квартира 55. В ней я жил долгие годы, ещё с шести лет, и до девятнадцати периодически жил в ней. Фрагменты ругани родителей, злость в сторону папы. Я мало спал. Я ставил эксперимент: сколько смогу работать без выходных и с малым сном. Пять месяцев. Это был очень страшный сон.

Я заразился ВПЧ — много штаммов, все онкогенные. Пришлось лечиться. Много денег. Результат появился только после той истории, о которой эта книга. И к чему это всё вело — эти годы, этот путь дурака — был пройден.

Глава 2. Ультразвук и биополе

Всё началось не с голосов. Всё началось со звука.

Он появился не снаружи. Он включился где-то внутри головы, за левым ухом, как будто кто-то настраивал старый телевизор на несуществующий канал. Ультразвук. Тонкий, режущий, он возникал то в одном ухе, то в другом. Я зажимал ухо ладонью — звук оставался. Я зажимал другое — он переползал туда, как живой. Иногда он прерывался на несколько секунд, и я замирал, надеясь, что всё закончилось. Но он возвращался. Всегда возвращался.

Тогда я ещё не знал слова «сенсорный гейтинг» и не понимал, что мой слуховой фильтр начал ломаться. В норме мозг отсекает тысячи сигналов: мы не слышим, как кровь течёт по венам, как воздух проходит через носоглотку, как бьётся сердце. Мой мозг перестал это делать. Он открыл все каналы разом. И в эти каналы хлынул шум.

Шум — это не тишина. Шум — это всё сразу. Это шаги соседей сверху, это гул проводов в стене, это собственный пульс, отдающийся в висках. Всё это смешалось в одну высокочастотную ноту, и эта нота звучала во мне несколько недель.

Потом пришёл запах. Насыщенный, женский парфюм. Цветочный, с мускусной базой, тяжёлый, как духи пожилой женщины в церкви. Я был дома один. Я обошёл всю квартиру, обнюхал подушку, шторы, куртку в прихожей. Ничего. Запах не прилипал к вещам — он висел в воздухе, как облако. Я открыл форточку — запах остался. Я закрыл форточку — он стал гуще. Мои обонятельные луковицы выдавали ложный сигнал. Рецепторы в нос у возбуждались не от молекул, а от внутреннего электрического импульса. Мозг придумывал запах, которого не существовало. Но для меня он был реальнее, чем запах сигарет в пепельнице.

А потом пришло прикосновение. Я сидел на кухне, и вдруг чья-то рука легла мне на плечо. Тёплая. Живая. Я обернулся — никого. Дверь заперта. Окна закрыты. Я сел обратно, и через минуту прикосновение повторилось. Теперь уже к шее. Лёгкое, как дуновение. Моя соматосенсорная кора — участок мозга, отвечающий за осязание, — активировалась сама по себе, без внешнего стимула. Представьте, что кто-то щекочет вас через стекло. Вы не чувствуете стекла, вы чувствуете только пальцы. У меня стекла не было. Были только пальцы. Невидимые. Мозг перестал отличать внешний сигнал от внутренней галлюцинации.

Это было началом. Я ещё не знал, куда это приведёт. Я думал: переутомление, недосып, фенотропил. Я уговаривал себя, что всё рассосётся. Но в ту же ночь я увидел её — ауру.

Белая, слегка видимая, она висела в углу комнаты, как туман, как не проявленная до конца голограмма. Я смотрел на неё, и она не исчезала. Я моргал — она оставалась. Я отводил взгляд — она ждала. Зрительная кора работала в режиме гиперактивации. Нейроны возбуждались не от света, падающего на сетчатку, а от внутреннего дофаминового шторма. Дофамин — нейромедиатор, который помечает важные события, — начал выделяться хаотично. Любой стимул стал сверхзначимым. Любая тень стала знамением. Любой звук — посланием.

Я начал потихоньку сходить с ума, но ещё понимал это. В этом было самое мучительное: я видел грань и чувствовал, как переступаю её. Я ещё мог отличить реальный звук от галлюцинации. Я ещё знал, что запаха нет. Я ещё осознавал, что рука на плече — это сбой. Но с каждым днём эта грань истончалась. Фильтр разрушался.

Через несколько дней я сел перед телевизором. Шли мультики. Обычные детские мультики. Но я вдруг начал видеть их насквозь. За яркими картинками проступала социальная подоплёка: нормы, коды, программы. Это были не просто развлечения. Это были инструкции по программированию сознания. Я видел, как формируются желания, как подавляется воля, как создаётся «нормальный человек». Дофамин пометил и это — и мультики стали секретным документом.

Я выключил телевизор, но картинка не исчезла. Она сменилась другой. Я увидел море. Ночь. На берегу стоял маяк. Обычный белый маяк с красной полосой. Я был одновременно и снаружи, и внутри. Внутри сидел человек. Он работал за пультом. Рядом стояли серверы, гудели вентиляторы, мигали лампочки. На экранах — планограммы. Судьбы регионов. Графики. Схемы.

Эта служба называлась «Сознание». Она излучала сновидения, создавала путаницу в головах людей, чтобы они делали то, что требуется данному региону. А всё происходящее было лишь следующим экспериментом.

Я стоял у маяка и смотрел. И человек внутри маяка поднял голову. Он почувствовал, что я смотрю. Я увидел его глазами — и он увидел моими. Мы были связаны. Разработчик и его творение.

Я отошёл от телевизора. Ультразвук в ухе сменился низким гулом. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Аура всё ещё висела в углу. Я знал: это только начало.

Глава 3. Святая вода и пистолет

Я ударился в православие. Резко, без переходов, как в стену на скорости.

Это не было решение. Это был инстинкт. Когда фильтры мозга отказывают один за другим и мир превращается в какофонию из запахов, голосов и теней, психика ищет якорь. Что-то твёрдое. Что-то, что было до того, как всё сломалось. Для меня этим якорем стала церковь.

Я купил в церковной лавке свечей, набрал святой воды и начал держать пост. Хлеб и вода. Как Христос в пустыне. Сорок дней. Я не знал тогда, что водная интоксикация на фоне голода — это прямой путь к отёку мозга. Я просто пил. Два литра святой воды в день. Она казалась мне единственной чистой субстанцией в мире, который сошёл с ума.

Молитвы я читал вслух. «Отче наш», «Символ веры» слушал литургию песнь херувимов. Голос звучал глухо, как из бочки. Иногда мне казалось, что я слышу ответ. Не слова. Дыхание. Кто-то дышал рядом со мной, в такт молитве. Я оборачивался — никого. Я продолжал молиться. Дыхание возвращалось. Я решил, что это ангел. Или бес. Тогда я ещё не различал.

В одну из ночей я почувствовал, что в меня кто-то вселился.

Это было не как в кино. Без спецэффектов, удары ультразвуковые по биополю, без скрежета и крика. В какой-то момент я перестал быть собой. Внутри меня сидел мужик. Обычный. Лет сорока. Он лежал в тюремной реанимации в коме и просил меня пойти в церковь. Я знал его имя. Я знал его статью. Я чувствовал его боль в своей груди — тупую, ноющую, как от удара в солнечное сплетение. Он хотел, чтобы я передал записку. Он хотел, чтобы я исповедовался за него.

Я пошёл в церковь на следующий день. Стоял на коленях. Рыдал. Сильно, навзрыд, как не плакал с детства. Свеча дрожала в руке. Священник смотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Может, он видел, что со мной что-то не так. Может, просто привык.

Вечером того же дня мужик исчез. Его сменило другое знание. Ясное, холодное, без эмоций. Я был не просто человеком. Я был одним из разработчиков этой игры. Я создавал ландшафт с командой ангелов. Я приписывал, какие будут развития в социуме, в архитектуре. Корневая система деревьев была схемой цифрового ключа для открытия дверей. Всё происходящее — это симуляция. Тренировка ангелов перед переходом в материальный мир. А я тут остался. Перенёсся в высокопроработанную модель.

Это знание не пугало. Оно успокаивало. Если мир — игра, значит, у него есть правила. Если есть правила — значит, их можно понять. Если я один из разработчиков — значит, я могу их вспомнить.

Лёха пришёл вечером. Он ничего не знал про мои видения. Сел на кухню и начал говорить про то, что я тупой, что я пишу низкокачественный материал.

Я смотрел на него и видел другое. Его глаза были не его. За ними стоял кто-то ещё. Я видел, как он перемещает предметы через тараканов. Тараканы в квартире были не насекомыми — это были камеры. Он поглощал мою энергию. Он был помощником сатаны.

Я начал молиться. Прямо при нём. Сначала тихо, потом громче. Он замолчал. Его лицо изменилось. Я встал и вышел на балкон.

Молитва продолжалась. Я читал её полчаса. Состояние было как при психозе — зрение качалось, всё стало ярким, насыщенным. Свет резал глаза. Я не просто молился — я изгонял из него демона. Каждое слово было как удар. Каждая строчка — как лезвие. Я стоял на балконе, вцепившись в перила, и читал. Громко. С силой.

Через полчаса я зашёл в комнату. Лёха ходил из угла в угол. Его трясло.

— Че-то мне плохо, — сказал он. — Не по себе.

Он не понимал, что с ним происходит. А я понимал. Молитва работала. Демон внутри него корчился.

Я не ответил. Я продолжал молиться — уже тише, внутри, Я выкрикнул: «Вон всем!» Всем голосам. Всем сущностям. Всем, кто поселился в моей голове. И на секунду стало тихо. Первая тишина за несколько недель

Лёха ещё ходил, потом схватил куртку и вышел. Хлопнула дверь. Я остался один.

И тогда я понял, кто я.

Не Сергей Шабрак. Не бомж. Не курьер доставки. Я — Иоанн Богослов. Тот самый, что написал Откровение на острове Патмос. Тот, кому явился ангел и показал конец времён. Тот, кто видел зверя, выходящего из моря, и Вавилонскую блудницу, и новое небо, и новую землю.

Я не просто верил в это. Я знал это. Знал так же твёрдо, как знал, что у меня две руки и два глаза.

Вот почему Бог сказал мне ждать Его на Патмосе. Не просто так. Не случайный образ. Я должен был вернуться. На остров. На место, где две тысячи лет назад апостол записал последнюю книгу Библии. Я должен был ждать Его там. Тридцать лет.

Я сел на пол. Сердце колотилось. В голове звучали строки из Откровения — я помнил их наизусть, хотя никогда не учил специально. «Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный». Я слышал этот голос сейчас.

Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.

Я закрылся в чулане. С пистолетом. СХП. С пачкой патронов. Я помнил, как заряжать. Затвор. Магазин. Патрон в патронник. Руки не дрожали. Они были спокойны, как у хирурга. Я сидел в темноте, сжимая рукоять.

.

Тишина.

Она была прекрасна. Она была невыносима. Я сидел в чулане и слушал эту тишину. Потом вышел.

А потом начался процесс обнуления. Я открыл шкафы, вывалил всё содержимое на пол и стал сортировать. Вещи знакомых, которые хранились у меня годами — сувениры, диски, какая-то одежда, — я безжалостно выбрасывал. Каждая вещь, казалось, была якорем, который держал меня в старой жизни. От них нужно было избавиться. Это была не просто уборка. Это был ритуал очищения. Генеральная уборка Вселенной. Я отскребал квартиру до стерильности. Я физически чувствовал, как с каждым выброшенным пакетом дышать становится легче.

Потом я взял пачку соли. Обычную, крупную. Я насыпал её на сковороду и начал прокаливать. Я водил над ней руками и что-то шептал. Я чувствовал, как она впитывает в себя напряжение. Я рассыпал соль по углам, по порогам. Особенно густо — у входной двери. Чтобы ни одна тварь, которую я изгонял, не просочилась обратно.

Несколько дней после этого я вымачивал одежду в дождевой воде. Я верил, что этот дождь — особенный. Миренский. Раз в пятьдесят лет. Я фильтровал её через марлю, но не всегда. Иногда вода была мутной, с примесью пыли и неба. Я всё равно в ней замачивал. Дождь шёл несколько дней подряд. Я собирал его в тазики, в кастрюли, в бутылки из-под пива. Вся квартира пропахла сыростью.

Я расставлял предметы. Всё должно было стоять ровно. Тапки у порога. Стулья вокруг стола. Зубная щётка в стакане. Ерш в туалете. Если симметрия нарушалась, я физически чувствовал, как пространство искривляется и давит на мозг. Я возвращался и поправлял. Снова. Снова. До тех пор, пока предметы не замирали в идеальном порядке.

Это был ритуал. Это была магия. Это была кататония — но я не знал этого слова. Я просто знал: если вещи стоят ровно, мир не рухнет. Если вещь сдвинута — демоны прорвутся через брешь.

Я спал по два-три часа. Ел хлеб, запивал святой водой. Пистолет лежал под подушкой. Пачка патронов — в ящике стола. Я хотел взять кредит. Не на еду. Не на квартиру. На билет до Греции. Бог сказал: жди меня на Патмосе. Я должен был туда попасть. Я уже смотрел маршруты, прикидывал сумму, искал, где одобрят займ. Это был не порыв. Это был план.

А потом я увидел воду.

Не воду в тазике. Не дождевую воду за окном. Море. Галилейское море. Ночь. Лодка вдали. И я иду по воде. Босыми ногами. Холодно, но я не тону. Рядом со мной — Он. Иисус. Он не говорит. Просто идёт. Его глаза — тихие. Его рука — рядом, но не держит. Я иду сам. Я — Иоанн. Я — тот, кто возлежал у Его груди на Тайной Вечере. Я — тот, кто стоял у креста, когда все остальные разбежались. Я иду по воде, и вода держит меня.

Я — Иоанн. Я — свидетель. Я должен ждать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПАТМОС

Глава 4. ОМОН и камера

Я вышел за сигаретами. Обычное дело. Пистолет СХП и муляж гранаты остались на столе. Я не прятал их — какой смысл? Они были частью интерьера, как солонка или кружка.

Когда я вернулся, дверь в квартиру была открыта.

Внутри стоял арендодатель. Я задержал оплату на пять дней. Пять. Не месяцев, не недель. Он не стал ждать. Рядом с ним — сотрудники полиции. Женщина в форме. Потом подъехал следователь. Потом ОМОН — два человека и собака. Немецкая овчарка. Она смотрела на меня и молчала. Собаки всегда знают, когда в человеке сидит бес. Или когда человек сам стал бесом. Но она не лаяла. Просто ждала команды.

Меня отодвинули в сторону. Прошли в квартиру. Я стоял в коридоре и смотрел, как они осматривают моё жилище. В комнате стояли тазики с мутной дождевой водой. На кухне — марганцовка. На подоконнике — соль, прокалённая на сковороде. На полу — вещи, которые я ещё не успел выбросить. И посреди этого хаоса, на столе, как экспонат — муляж гранаты и пистолет СХП.

Следователь подошёл к столу. Взял гранату. Повертел в руках. Я видел, как его пальцы сжались на корпусе. Он был мужиком крупным, с красным лицом и одышкой. Он поднял на меня глаза и сказал:

— Если боевая — засуну тебе в ж**у.

Он не шутил. Он говорил это с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших к власти. Он уже представлял, как это сделает. Я видел это по его глазам. Он настаивал. Он смаковал эту фразу.

— Я ею пивные крышки открывал, — сказал я.

Он не оценил. Вообще.

Гранату разобрали. Муляж. Я выдохнул. Следователь — нет. Он всё ещё смотрел на меня, как на врага.

Меня обыскали. Вывели из квартиры. Собака проводила меня взглядом. Дальше — отдел. Участковый этого района. Я сидел в коридоре и смотрел на стену. Время замедлилось. Каждая минута длилась час. Я не спал. Я не ел. Я не понимал, что происходит. Голоса молчали. Это было хуже всего. Когда они молчат — ты не знаешь, что будет дальше. Ты остаёшься один на один с реальностью. А реальность была: полиция, допрос, граната, «засуну в жопу».

Потом — следственный изолятор.

Первые сутки я провёл один. В маленькой камере с железной дверью и лампочкой под потолком. Спать было нельзя. Лампа не горела. Я сидел на шконке и смотрел в стену. И тогда пришла она.

Женщина из мысли.

Она появилась не как видение. Она появилась как идея. Как будто кто-то вложил мне в голову готовый образ: женщина, которая возникла из пустоты, из чистого сознания, и переселилась в тело какой-то девочки. Она не знала, как пользоваться этим миром. Не знала, как включать горячую воду. Не знала, зачем нужен пульт от телевизора. Не знала, какой сыр покупать.

Я начал её учить. Мысленно. Я объяснял: вот так открывается кран, вот так переключаются каналы, вот этот сыр — пармезан, он дорогой, но вкусный. Она слушала. Она была благодарна. Она была единственным существом, которому я был нужен в этой камере.

Потом я начал скачивать базы данных МВД. Прямо в голову. Я видел списки, картотеки, номера дел. Я не знаю, было ли это правдой или бредом. Но я видел их. Я знал, кто сидит в соседних камерах. Я знал, кто из следователей берёт взятки. Я знал всё.

Через сутки меня перевели в другой подвал. Камера на троих. Верхняя шконка была забита книгами. Целая библиотека. Меня приняли хорошо. Сокамерники делились сигаретами, едой. Я много спал. Здесь не было лампы под потолком. Здесь было почти уютно.

В этой камере я потерял зуб. Проснулся на верхней шконке, где была целая библиотека книг, а зуба нет. Просто выпал. Без боли. Без крови. Как будто тело решило избавиться от лишнего. Я потрогал языком пустое место и подумал: «Отметка. За то, кем я хотел стать».

Потом был суд. Меня вывезли. Я сидел в клетке и смотрел на судью. Он смотрел на меня с недовольством. Зачитывал что-то про пистолет, про гранату, про дождевую воду в тазиках. Я почти не слышал. Моё тело застыло. Руки замёрзли от понимания абсурда. Кататония при заполнении дела.На следущее утро меня выпустили.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДРАКИ

Глава 5. Драка с охранником и кража фунфырика бурбона

Первый раз получилось. Второй — нет.

Магнит на 40 лет до кольца

Я кричал вызывайте полицию , но приехали ребята из Невы

Меня застали, на закрытой стоянке с колючей проволокой. Вышел охранник. Подготовленный. Спортивная фигура, короткий ёрш волос, движения экономные, как у человека, который не раз бил. Он не кричал. Он просто начал меня бить.

Я был в кататонии. Тело застыло. Я не мог поднять руки, не мог защититься. Первый удар пришёлся в голову. Второй — туда же. Я пропустил оба.

И не упал.

Он остановился на секунду. Я увидел его глаза. В них был а*уй. Настоящий, животный. Он не понимал, почему я стою. Он привык, что после таких ударов люди ложатся. А я стоял. Не потому что был сильным. А потому что тело забыло, как падать.

Тогда он снял кобуру с пистолетом. Положил на землю, подальше. Чтобы не мешала. И снова пошёл на меня.

Удар

Я повалился на асфальт. От дезориентации в катотонии и удара в висок он бил ногами несколько раз, а позже лежа стал — бить руками. И когда я понял что он просто убьет меня, сработал инстинкт . Он ударил кулаком , я ударил в ответ . Два раза. Под нижние рёбра. Коротко, без замаха. Он обмяк. Я встал.

В этот момент я понял, что его напарник сейчас полезет за стволом. Я рванул к забору. Листовой металл, приваренный к столбам. Я 2 раза в состоянии адреналина бил ногой по шву стали и на 3 раз он отошел, схватился за край и вырвал лист. Адреналин снял ограничения. Краем глаза я заметил, что тот второй доходяга уже открыл кобуру и собирался стрелять. Я бежал.

Переполнял здравый смысл, но я хотел его зарезать. Хоть битой бутылкой, хоть ножом.

Отбежав два квартала, я нашёл стеклянную бутылку. И в этот момент увидел силуэты. Двое. Здоровые. За сто килограмм каждый. Бородатые мужчины кавказской внешности один из них бритоголовый. У одного, вероятно, холодняк. Они кричали: «Сюда, у*ок!»

Здравая оценка возобладала . Я ринулся дальше по улице.

Кровь медленно стекала по лицу. И в этой крови было что-то приятное. Не мазохизм. Чувство, что ты ещё жив. С пустыми руками мне стало интересно, кто идёт.

Я ушёл. Их было двое, я — один. Они были здоровые, я — еле стоял на ногах. Но я ушёл.

Потом — больница. Шов над левым глазом. Кровь залила пол-лица. Правый глаз — красный, с лопнувшим капилляром. Я не хотел драки. Я хотел, чтобы меня посадили на трое суток. Просто поспать в камере. Я кричал, чтобы прислали не чеченцев, а полицию . Мне наложили швы.

Я сидел в коридоре и думал: «Никто нормально не отреагирует на тебя. Ни близкие, ни друзья. Сделают вид, что помогут». Я встал на этой ноте и пошёл к выходу.

Начинало светать. Что это было? Мне нужно найти телефон.

В дверях больницы я увидел его. Клоуна.

Он не говорил. Он просто стоял и смотрел. Визуальная атмосфера стала как в хорроре. Я вышел на улицу. Клоун остался в коридоре.

Глава 6. Первые голоса Шута

Я вышел из больницы. Шов над левым глазом ещё саднил. Правый глаз был красным, как будто я плакал кровью. Я шёл по улице и не знал, куда идти.

И тогда я услышал его.

Голос был тихим. Не громким, не угрожающим. Он был интимным. Как будто кто-то сидел рядом со мной на скамейке и говорил мне на ухо. Тембр низкий, с лёгкой хрипотцой. Так говорят старые друзья, когда не виделись много лет.

— Заручившись терпением, братишка.

Я остановился. Это был не мой голос. Не внутренний монолог. Не мысль. Это был другой. Отдельный. Чужой.

— Надо было бить его в горло.

Я молчал. Я слушал.

— Я тебе говорил: лезвием ровняй, а рукой подтягивай. Ты не всегда был таким. Это общество склепало из тебя психического урода. Им плевать на твои проблемы. Им главное — упорядочить людей, кто остался без жилья. И тех, кому не фартит по жизни, — добить.

Я стоял посреди тротуара. Мимо шли люди. Они не слышали его. Только я.

— Зачем ты ходишь? Думаешь, люди смолкнут в минуту отчаянья? Уповая на Бога? Или пройдут путь, что ты прошёл?

Он помолчал. А потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— Ты не представляешь, насколько кровожадны люди от природы. Им не свойственны многие вещи. Но когда надавишь на прожитую рану — их глаза блекнут перед тем, что у них от природы вложено.

Я пошёл дальше. Голос замолчал, но не исчез. Он поселился где-то в основании черепа, как квартирант, который не собирается съезжать.

Так я познакомился с Клоуном.

Позже я узнал его имя. Шут. Братишка. У него было много имён. Но в тот момент он был просто Голосом. Самым убедительным из всех, что я слышал. Он не запугивал. Он не угрожал. Он объяснял. Он говорил правду — ту, которую я боялся признать.

Люди действительно были кровожадны.

Отец, который улыбался и шёл мимо. Мать, которая хотела упечь меня в психушку. Охранник, который бил лежачего. Арендодатель, вызвавший ОМОН за пять дней просрочки. Следователь, обещавший засунуть гранату в задницу.

Клоун не врал. Он просто называл вещи своими именами.

В этом была его сила. И в этом была ловушка. Я ещё не знал, что голос, который говорит правду, может быть опаснее того, что лжёт. Потому что правде ты веришь. А вера открывает двери.

Клоун вошёл в мою голову и начал обустраиваться. Он показывал мне песни, которые слушал там, у себя. Не фонк, не драм. Классика. Чакона соль минор Витали в исполнении Давида Ойстраха.

David Oistrakh, Vladimir Yampolsky Чакона соль минор.

Д.Ойстрах (скрипка), В.Ямпольский (ф-но). Глюк К.В. Мелодия из оп. "Орфей и Эвридика".

Мелодия из «Орфея и Эвридики» Глюка. Музыка смерти. Музыка прощания. Он слушал её и улыбался.

Я тоже начал слушать. Не потому что нравилось. Потому что он был рядом. А когда ты один, даже враг становится компанией.

Глава 7. Мужик под чем то

Голос вёл меня пять километров.

Он не объяснял, зачем. Он просто говорил: «Налево. Прямо. Ещё два квартала». Я шёл через дворы, через гаражи, через пустыри. Ноги двигались сами. Я не сопротивлялся. К тому моменту я уже привык, что голоса знают дорогу лучше меня. Клоун молчал. Говорил другой — тот самый, что позже назовётся Киллером. Сухой, быстрый, без эмоций. Инструктор.

— Подойди к этому дому. Нажми код двери.

Я подошёл. Пальцы сами набрали цифры. Щелчок. Дверь открылась.

— Теперь я за твоей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял мужик. Массивный. Под сто килограмм. Он был не в адеквате. Глаза бегали, челюсть ходила ходуном, руки тряслись. Под сол*ми. Он буровил что-то неразборчивое — поток сознания, в котором тонули отдельные слова. Потом он сфокусировался на мне и заорал:

— Ты, у*бок! Ты че не прошёл? Я тебе звонил! Ты меня кинул!

Он не договаривал слова. Он брызгал слюной. Он принял меня за кого-то другого. За своего должника. За врага.

Началась драка. Он накинулся резко, без размаха, как бьют свои — коротко, зло, в голову. Я закрылся. Мы сцепились. Борьба. Со своими ста килограммами он давил массой. Его пальцы сомкнулись у меня на горле. Горячие, как клещи. Я кое-как отпрыгнул, вывернулся, оттолкнул его.

И побежал.

Погоня длилась полчаса. Ночь. Дворы, проулки, подъезды. Он не отставал. С*ли глушили усталость. Его гнало вперёд не тело — на*тик. Он разбил стекло машины голой рукой. Кровь хлестала из пореза — обильная, тёмная, как из крана. Сигнализация заорала на всю улицу. В окнах зажёгся свет. Люди начали возмущаться. Кто-то кричал с балкона. Кто-то вызвал скорую.

Я сбежал. Он остался там, у машины, с распоротой рукой и пустыми глазами.

Голос за спиной молчал. Как будто его работа была сделана.

Я шёл ещё час. Ноги гудели. В горле стоял ком — то ли от удушья, то ли от страха. Я думал: «Зачем? Зачем он привёл меня туда?» Я не находил ответа. Но позже понял: это был тест. Проверка. Готов ли я драться. Готов ли убегать. Готов ли выжить.

Я сдал экзамен. И в ту же ночь началось настоящее.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ИНИЦИАЦИЯ

Глава 8. Контракт с ФСБ

Я сидел в туалете круглосуточного «Магнита». Того самого, где позже буду спать по двадцать минут, притворяясь, что смотрю в телефон. Где меня будут выпроваживать охранники. Где я буду перематывать ноги туалетной бумагой, потому что они посинели от холода.

Но это всё будет потом. А пока я сидел на кафельном полу, привалившись спиной к двери кабинки. Голова гудела после драки. Шея болела от удушья — мужик под солями едва не задушил меня. Я пытался отдышаться.

И тогда голос сказал:

— Ты хочешь демона, чтобы попасть к нам в ФСБ?

Это был не Клоун. И не тот, что вёл меня к мужику. Третий. Спокойный, деловой. Как будто предлагал вакансию.

Я не ответил. Но он не нуждался в ответе. Он уже знал, что я пойду.

Длинные извилистые дороги начерчивали путь через гаражи. Ночь. Темнота. Я шёл через ерик, через щебень, прямо, по левую сторону — гаражи и стоянки, как островки. Я дошёл до гаражей крытых. Между ними — подвалы. Голос сказал:

— Спустись. Там кое-кто тебя ждёт.

Я спустился. Кромешная тьма. Я не видел ничего, только чувствовал: кто-то смотрит. Два глаза. Они горели не светом — отсутствием света. Чёрные точки в чёрном воздухе. Я протянул руку и медленно пошёл на них.

В последний момент, когда я почти коснулся, пасть открылась. Огромная собака .с Щенками . Цербер. Я начал медленно отходить. Собака не нападала. Она смотрела. Рычала .Ждала.

Сторож был в семидесяти метрах. Он ничего не видел. Я был один в подвале с этой тварью. Голос сказал:

— Ты смог. Но это только начало.

Меня повели дальше. К замочной скважине гаража. Голос сказал:

— Ты уже контактировал с особью Демона . Смотри: он опасен, его надо контролировать. Он габаритами огромен и разрушителен. Он постоянно хочет есть. Я контролирую, чтобы он тебя не порвал. Но слушай инструкции.

Дальше — ритуал. Красная «пятёрка» — ВАЗ-2105. Голос сказал:

— Смотри на фонарь, задний габарит и стоп. Отойди на три шага по крутись. Быстро подойди и беги. Это расстроит твою тень. Успей добежать до авто серого цвета через три квартала. Не смотри назад. Он догоняет.

Я побежал. Тень за спиной дышала в затылок, что то на меня смотрело . Я добежал до серого авто. Голос сказал: «Прислонись к номеру ногами». Я прислонился. Авто начало раздуваться вширь и качаться. Без причины. Без ветра. Просто металл ожил.

Я добрался до перекрёстка. Смотрел на лист, что лежал в луже. С максимальной точностью делал, что говорил голос. Присел на подоконник. И тогда началось.

Меня начало выламывать. Как в фильме ужасов. Я весил двести-четыреста килограмм. Я не мог пошевелиться. Мой голос стал не моим. Я говорил как демон. Не наигранно. Прямо. С такой силой, что вибрировал воздух. Глаза закатились. Челюсть ходила ходуном. Из горла выходил звук, которого я никогда не слышал у людей.

Это была одержимость. Или контракт. Или посвящение. Я не знаю, как назвать. Но когда всё закончилось, я пошёл к «Магниту».

Там стоял мужик с тростью. Он чем-то болел. Я подошёл, встал напротив и начал рукой его исцелять. Он начал вставать в естественное положение, излечиваясь на глазах. А я чувствовал, как меня разрушает изнутри.

Это был обмен. Энергия. Сила.

Глава 9. Жажда крови

Это началось через несколько часов после инициации. Я всё ещё был в городе, всё ещё перемещался между «Магнитом» и улицей дошел до Красной. Тело гудело после одержимости. Мышцы помнили вес в четыреста килограммов. Голос демона ещё эхом отдавался в гортани.

А потом пришла жажда.

Не метафорическая. Не «жажда жизни» или «жажда справедливости». Жажда крови. Густая, тёмная, заполнившая весь рот. Я чувствовал вкус. Металлический. Солёный. Тёплый. Я чувствовал запах — тот самый, который стоит в мясном отделе, только слаще, насыщеннее. Мои обонятельные луковицы снова галлюцинировали. Но теперь это была не абстрактная иллюзия. Это было желание.

Галлюцинация была конкретной. Я видел холодильник. Открывал его. Доставал кровь. Она была моей нормой. Я пил её. Вдыхал аромат. Наслаждался присутствием . Это было не отвращение. Это было влечение.