Вы читаете книгу «Выбери Нас» онлайн

Флешбеки

Социально-опасный

Дождь лил как из ведра. Я стоял на пирсе и не чувствовал его. Вода заливала глаза, рот, уши. Холодно? Нет, я не чувствовал ничего. Ни холода, ни боли, ни ветра. Я был пуст. Она ушла — и забрала всё, что делало меня человеком.

Я хотел пойти за ней. Сделать один шаг. Но ноги приросли к деревянным доскам. Прибиты, прикованы. Я даже голову не мог повернуть, чтобы посмотреть ей вслед. Словно кто-то держал меня за затылок тяжёлой ладонью и не давал двинуться.

— Молли — прошептал я. Ветер унёс голос.

Она ушла. А я остался. Гнить под этим дождём, на этом пирсе, где она плакала, а я молчал. Где она просила меня быть человеком, а я не смог. Где она сказала: «Я больше не могу, Нейт», — а я не нашёл слов, чтобы удержать её.

Я упал на колени. Доски были скользкими — ударился, но не почувствовал. Тело стало свинцовым, чужим. Будто я уже не здесь. Сколько я там пробыл? Час? Два? Ночь? Не помню. Помню только сирены где-то вдалеке. Они резали темноту, красные вспышки отражались в воде. За мной? Или просто мимо? Я не знал. И не хотел знать.

Я закрыл глаза. Дождь заливал лицо, смешивался со слезами. Вода и слёзы — уже не понять. Понял только одно: я потерял её навсегда. И это было правильным. Потому что я никогда не заслуживал её.

Бетонные стены. Запах дешёвого кофе и сигарет. Запах страха и лжи. Вода капает с волос на пол, лужа под стулом растёт. Я смотрю на неё и вижу своё отражение — размытое, сломанное, чужое.

Коп напротив. Усталый. Глаза красные. Он листает папку.

— Последний раз я задаю вам вопрос, Нейт Келлер. Это вы на видео?

Он поворачивает экран. Парень в капюшоне летит на чёрной BMW, врезается в мост, выходит, шатается, уходит в темноту. Машина дымится и мигает аварийкой.

Это я? Я не помню. Не помню, как сел за руль, как врезался, как вышел. Там была только темнота — и она.

В горле ком, стекло. Я не могу вымолвить ни слова. Если открою рот — из него вырвется только крик. Или её имя.

За дверью — отец. Я слышу его голос.

Коп выходит. Я слышу их разговор:

— Он молчит. Ничего не говорит. Залога недостаточно. Ему грозит уголовная ответственность. Он социально-опасный.

Социально-опасный. Правильно. Опасный. Для себя, для неё, для всех, кто подходит слишком близко. Я — вирус. Я — яд.

— Уголовку ему нельзя, — голос отца глухой, злой. — Это разрушит мой бизнес.

Конечно, бизнес. Не я, не моя жизнь — бизнес. Я всегда знал, что для него важнее. И это уже не было больно. Я давно привык.

— А что насчёт принудительного лечения?

Слова повисли в воздухе. Я закрыл глаза — и представил белые стены, белый потолок.

Лечение. Да, лечите. Вылечите. А потом я снова найду её и снова всё разрушу. Потому что это единственное, что я умею.

Принудительное лечение

Автозак трясся на каждой кочке. Каждый удар подвески отдавался в позвоночнике, в зубах, в глазах. Я сидел на жёсткой скамье, руки пристёгнуты к поясу. Металл холодил запястья. Холод пробирался под кожу, в вены, в кровь. Напротив — полицейский. Молчит. Я молчу.

Я смотрю в окно. За стеклом — серое небо. И провода. Много проводов. Они тянутся вдоль дороги, пересекаются, свисают. Как паутина. Как моя жизнь — запутанная, грязная, без выхода. Я пытаюсь вспомнить её лицо, но перед глазами только провода. И серое небо. И ничего больше.

Автозак тормозит. Двери открываются. Запах — хлорки, моющее дешёвое средство. Вдыхаю — и чувствую, как лёгкие сжимаются. Этот запах будет преследовать меня. Я знаю.

Белые стены. Белый пол. Белый потолок. Глазам больно. Слишком светло. Слишком чисто. Слишком правильно. Мне кажется, я ослепну. Или уже ослеп. От этого света. От этой стерильности.

— Проходи, — говорит охранник. Голос равнодушный. Он видел сотни таких, как я. Ему всё равно. Я для него — просто тело. Просто номер. Просто бумажка в папке.

Металлоискатель пискнул. Два раза. Я снял ремень, ботинки. Встал босиком на холодный кафель. Пальцы ног сжались от холода. Я прошёл снова — тишина.

— Забирай, — кидают мне вещи на стойку.

Коридор бесконечный. Лампы под потолком жужжат — каждая на своей ноте. Где-то плачет человек. Где-то смеётся. Кто-то бьёт в дверь — глухо, ритмично. Я иду и считаю шаги. Чтобы не думать. Чтобы не слышать.

Палата.

Койка — узкая, железная, с тонким матрасом. Пружины скрипят даже от взгляда. Подушка — в плёнке. Шуршит. Холодит. Одеяло — серое, колючее.

Я сажусь на койку. Тонкий матрас продавливается подо мной. Я опираюсь спиной о стену. Холодную. Голую. Стена пахнет краской и сыростью. Я провожу пальцами — краска слоится, отваливается кусочками.

Думать не хочется. Но мысли лезут. Её лицо. Её голос. Её слёзы. Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони. Боль. Хорошо. Боль возвращает меня в реальность. Но реальность — это здесь. Без неё.

Я ложусь. Смотрю в потолок. Белый. Гладкий. Ни одной трещины. Ни одного пятна. Абсолютное ничего.

Я закрываю глаза.

— Нейт Келлер? — голос из двери.

Я не отвечаю.

— Ужин.

Окошко открывается. Протягивают поднос. Пластмассовая тарелка, пластмассовая ложка.

Я не двигаюсь.

Окошко закрывается.

Тишина.

Только жужжат лампы.

Я смотрю в потолок. И чувствую, как внутри меня разрастается пустота. Она заполняет всё. Каждую клетку. Каждую секунду. Я — просто тело, которое лежит на койке и ждёт, когда это закончится.

Ломка

Тело больше не моё.

Оно трясётся. Мелко. Часто. Зубы стучат — кажется, сейчас раскрошатся. Я сжимаю челюсть — не помогает. Только боль. Только скрежет. Только звук разрушения.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Пот заливает глаза, щиплет, я не могу открыть их. Мир — сквозь пелену. Жар. Холод. Жар. Холод. Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Я знаю только одно — мне нужно что-то принять. Или я умру.

Я сворачиваюсь — не помогает. Выгибаюсь дугой — не помогает. Тело живёт своей жизнью. Я слышу, как кости хрустят. Как мышцы рвутся. Как внутри меня что-то умирает.

— А-а-а, — вырывается из горла. Не крик. Стон. Звук животного, которое попало в капкан.

Меня вырывает.

Резко. Без предупреждения. Желчь, вода, что-то чёрное. Я не успеваю наклониться — всё на подушку, на простыню, на меня. Тошнота подкатывает снова. И снова. Желудок выворачивается наизнанку, но там уже ничего нет. Только боль.

Я смотрю на свои руки. Они трясутся. Пальцы скрючены. Я не могу разжать их. Я пытаюсь — не получается. Они живут своей жизнью. Как и всё моё тело.

— Помогите, — шепчу я.

Никто не приходит.

Я смотрю на дверь. Окошко для еды закрыто. За ним — темнота. Я понимаю: я здесь один. Совсем один. Никто не придёт. Никто не спасёт.

Окно. Высоко. Под потолком. Решётка.

Я встаю. Ноги не держат — падаю на колени. Удар о бетонный пол — острая боль, но я не чувствую её. Встаю снова, цепляясь за край койки. Пол скользкий — от пота, от рвоты. Холодный. Липкий. Я поскальзываюсь, но удерживаюсь. Я должен дойти. Должен.

До окна три шага. Я делаю их. Держусь за стену. Ногти скребут по краске. Я чувствую, как они ломаются. Как кровь течёт по пальцам.

Дотягиваюсь до решётки. Хватаюсь. Прутья холодные, скользкие. Я трясу их. Дёргаю. Бью по ним кулаком.

— Чёрт! — кричу. Голос срывается на хрип.

Решётка не поддаётся. Даже не скрипит. Сварена намертво. Я знал, что это бесполезно. Знал. Но не мог не попробовать. Потому что если я перестану бороться — я умру. Прямо здесь. На этом полу.

Я смотрю в окно. Серое небо. И больше ничего.

Я молочу по стене. Кулаками. Лбом. Разбиваю костяшки. Кровь смешивается с краской, с потом, со слезами.

— Выпустите меня! — ору. Никто не слышит. Или слышат — но не приходят. Я для них никто. Просто номер. Просто дело. Просто кусок мяса, который дышит.

Я сползаю по стене. Сажусь на пол. Пол холодный. Мокрый. Липкий.

Меня снова вырывает. Теперь только желчь. Горло жжёт. Я кашляю, давясь, плюю на пол.

Я сижу. Опираюсь спиной о стену. Голова запрокинута. Смотрю в потолок.

Лампы жужжат. Каждая на своей ноте.

Потом одна начинает мигать.

Свет. Темнота. Свет. Темнота.

Я смотрю на стену. Тени ползут. Медленно. Собираются в фигуру. Плечи. Голова.

Отец.

Он стоит в углу. Молчит. Смотрит на меня. Взгляд тяжёлый. Осуждающий. Я чувствую его на своей коже. Как удар.

— Папа? — шепчу я.

Он не отвечает.

Я закрываю глаза — он исчезает. Открываю — стоит. Ближе. На шаг. Теперь я вижу его лицо. Искажённое злостью. Рот кривится. В глазах — холод.

Я хочу крикнуть — не могу. Горло сжато. Невидимой рукой.

Он делает шаг. Тени тянутся за ним. Чёрные, длинные.

— Ты слабак, — говорит он. Или не говорит? Я слышу голос — у себя в голове. Он внутри меня. Всегда был. Я ношу его с собой. Каждый день. Каждую минуту.

Я отворачиваюсь к стене.

На ней — моя тень. Я сижу. Голова опущена. Плечи сгорблены.

Я смотрю на тень. Она поднимает голову. Смотрит на меня.

Это я.

Она открывает рот — хочет что-то сказать. Я не слышу.

Лампа перестаёт мигать. Свет ровный. Тени замирают.

Отца нет.

Тени на стене — просто тени.

Я не знаю, что было реальностью. А что — нет.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри меня что-то обрывается. Я больше не могу. Я просто хочу, чтобы это кончилось.

Окошко открывается. Рука протягивает металлический стакан. Серебристый, холодный, без единой царапины. Идеальный. Стерильный. Как всё здесь.

— Пейте, — говорит голос. Женский. Равнодушный.

Я не двигаюсь.

— Вам нужно пить.

Я беру стакан. Руки трясутся — вода расплёскивается, попадает на грудь, на пол. Холодная. Я пью. Горло жжёт. Желудок сжимается.

Меня вырывает снова. Вода выходит обратно. С желчью. С кровью. Я чувствую её вкус — металлический, солёный.

Стакан выпадает. Звенит — металл об пол. Катится в угол.

Я не поднимаю его.

Окошко закрывается.

Тишина.

Я смотрю на стакан. Он лежит в углу, блестит под лампой. Отражает свет.

Я закрываю глаза.

Лампа жужжит.

Всё плывёт.

Я смотрю на дверь. Окошко закрыто.

На окно. Решётка. Небо.

Пустота

Тело больше не трясло. Не выгибалось. Оно просто лежало — как мёртвый груз.

Я лежал на койке. Смотрел в потолок.

Я ничего не чувствовал. Ни боль, ни страх, ни злость. Ничего. Вообще ничего. Пустота внутри меня была такой же полной, как эта белая комната. И она росла. С каждым днём.

Три раза в день заходил он. В зелёном медицинском костюме. Безразличное лицо, никаких эмоций, без слов. Он ставил на тумбочку поднос, брал шприц. Жидкость была мутной, почти белой.

— Рукав.

Я не двигался. Он закатал рукав сам. Укол — короткий, почти безболезненный. Тепло разливалось по вене, по телу, по всем пустым местам внутри. И я проваливался в сон. В чёрную дыру, где не было ни снов, ни мыслей.

Мысли не приходили. Я пытался вспомнить её лицо — и не мог. Только размытое пятно. Светлое, тёплое, недосягаемое. Пытался вспомнить цвет её глаз — серые? Голубые? Я не помнил. Я забыл. И это было страшнее всего.

Голос — тишина.

Он заходил снова. Укол. Тепло. Сон. Иногда я протягивал руку сам — не потому что хотел, а потому что не видел смысла сопротивляться.

Иногда я просыпался и поворачивал голову к окну. Решётка. Небо. Я смотрел на него долго — минуты, часы, я не знал. Время здесь текло иначе. Или не текло вовсе.

Потом он снова заходил. Укол. Тепло. Сон.

Пустота.

Внутри и снаружи. Везде. И я перестал ждать, что это изменится.

Молли

Пустота была полной. Абсолютной. Ни звука, ни цвета, ни мысли. Я лежал и смотрел в белый потолок — и внутри меня было ничего. Совсем ничего. Даже я сам перестал существовать.

Мол-Мол. Она пришла не сразу.

Сначала — только движение где-то на границе сознания. Что-то мелькнуло — и пропало. Я не понял, что это. Потом — серое пятно. Расплывчатое, без формы. Я смотрел на него и не узнавал. Потом — глаза. Серые, большие. Они смотрели на меня.

Узнавание ударило в грудь. Я снова почувствовал себя живым — и это было больно.

— Молли, ты здесь? Ты слышишь меня? Я знаю, ты слышишь.

— Прости Прости, что не смог тогда пойти за тобой. Прости, что вёл себя как мудак. Сколько дерьма я тебе принёс. Я испортил твою жизнь. Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь.

Я смотрел в потолок — и видел её.

— Молли, вернись ко мне. Вернись ко мне, прошу.

Перед глазами — её серые глаза. Большие, влажные. Они смотрели на меня — то с любовью, то с ненавистью.

Длинные волосы. Разлетаются на ветру. Падают на лицо, когда она смеётся.

Пухлые розовые губы. Помню их вкус. Сладкий, солёный. Иногда с кровью — когда я кусал слишком сильно.

Родинка на ключице. Я целовал её сотни раз. Сначала губами, потом языком. Она вздрагивала.

— Идиот, — говорит она. — Ты идиот, Нейт.

Я чувствую мурашки на её теле. От моих прикосновений. Всегда. Даже когда я просто провожу пальцем по спине.

Но потом — она плачет.

Глаза опухшие, лицо бледное, тушь размазана — чёрные дорожки по щекам. Она бьёт меня кулаками в грудь.

— Зачем ты это сделал? — кричит. — Зачем?

Я молчу. Не могу ответить. И никогда не смогу.

Она плачет. Её слёзы падают на мои руки — тёплые, солёные. Или это дождь?..

Вернись. Я. Хочу. Быть. С. Тобой.

Я просыпаюсь в поту.

Простыня мокрая. Подушка мокрая. Сердце колотится где-то в горле. Ладони сжимают край койки — пальцы белые, костяшки трещат.

Её нет.

Я сажусь. Смотрю в темноту. В углу — пустота. У окна — тоже. Её нет нигде.

Во сне она была там. Стояла у окна, смотрела на меня. Волосы падали на лицо. Я тянулся к ней — она исчезала. Рука проходила сквозь. Я слышал её дыхание — ровное, тихое. Оно касалось моей шеи. Горячее. Влажное.

— Нейт — шептала она.

Я чувствовал её губы на своей груди. Мягкие, горячие. Они оставляли след — невидимый, но жгучий. Я закрывал глаза — и видел их. Открывал — пустота.

Её пальцы в моих волосах. Она тянула — больно, сладко. Я помнил этот жест. Каждый раз перед тем, как

Как она выкрикивала моё имя. Громко, не сдерживаясь. Эхо в пустой комнате. Я слышал этот крик даже сквозь сон — и просыпался. Но её уже не было.

Я ложусь обратно. Закрываю глаза.

Она приходит снова. Протягивает руку. Я касаюсь её пальцев — чувствую тепло.

— Нейт

— Молли

Я сжимаю. Крепко. Не отпускаю. Она тает. Пальцы скользят. Я хватаю воздух — и просыпаюсь.

Я сажусь. Упираюсь спиной в стену — холодную, голую. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль не приходит. Только пустота.

— Вернись, — шепчу я.

Тишина.

— Я — Хочу — Быть — С тобой.

Каждое слово — как удар. Каждое слово — как попытка удержать её. Даже если она не слышит. Даже если её здесь нет.

— Вернись. Я. Хочу. Быть. С тобой.

Я повторяю снова и снова. Пока слова не теряют смысл. Пока не остаётся только ритм — как молитва. Как мантра. Как крик, который никто не слышит.

Сердце бьётся в такт.

Я закрываю глаза. И снова проваливаюсь.

Она ждёт меня там. Под дождём. Я знаю.

Вернись.

Я.

Хочу.

Быть.

С. Тобой.

Психотерапевт

Дверь открылась. Свет из коридора упал на пол тонкой жёлтой полосой. Я лежал на койке, смотрел в потолок и не повернул головы.

— Нейт Келлер? Это вы, да?

В палату зашёл мужчина. Седые волосы, очки в тонкой оправе. В руках — папка и ручка. За ним санитар занёс два стула. Поставил их друг напротив друга — один у койки, другой у стены.

Мужчина сел на один. Показал рукой на второй.

— Нужно побеседовать. Я ваш психотерапевт.

Психотерапевт. Я усмехнулся про себя. Разве после всего этого дерьма мне может помочь какой-то психотерапевт? Нет. Не думаю.

Я не двигался.

Он ждал. Потом опустил очки и посмотрел на меня поверх них. Взгляд был спокойным — не осуждающим, не жалеющим, не злым. Просто — смотрящим.

— Нам нужно поговорить о вас, — сказал он.

— Я не думаю, что вы мне чем-то поможете, — ответил я.

Он поправил очки.

— Моё дело — не помогать. Мне главное — поговорить с вами. Для отчёта. Для работы.

Я смотрел на него. А он не так прост, подумал я.

— Ладно, — я встал с койки. Сел на стул напротив.

Он кивнул. Открыл папку, взял ручку.

— Расскажите о себе, о вашей семье, — сказал он.

— А что говорить? Вы же видели моё дело. Вы всё знаете обо мне.

— Я знаю то, что написано в бумагах. Но я хочу услышать это от вас.

Я помолчал.

— Отец — бизнесмен. Мать — домохозяйка.

— Отношения с ними?

— Никаких.

— Они вас не навещают?

Я сжал челюсть. Слова давались с трудом.

— Нет.

Он кивнул и сделал пометку в папке.

— Вы упомянули в анкете номер, — сказал он. — Молли Майер. Кто она?

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Как будто он коснулся открытой раны.

— Она была моей девушкой.

— Была?

Я не ответил.

— Почему вы указали именно её номер, когда поступали сюда?

Я посмотрел на него. Вопрос застал меня врасплох. Но ответ пришёл сам.

— Потому что если я умру, она должна знать.

Он смотрел на меня. Спокойно. Без жалости.

— Вам доступен один звонок в неделю, — сказал он. — Вы знаете об этом?

— Знаю.

— Вы звонили ей?

Я покачал головой.

— Не могу.

— Не можете или не хотите?

— Не могу. Она ушла. Она не должна видеть меня таким.

Он закрыл папку.

— Я дам вам первое задание. Вспомните всё самое плохое.

— А что я, по-вашему, здесь делаю? — я усмехнулся. — Я только и делаю, что лежу и вспоминаю всё то дерьмо, что я натворил.

Он посмотрел на меня поверх очков.

Он встал. Забрал папку. Вышел.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на стуле. Смотрел на пустую койку. На стену. На своё отражение в тёмном стекле окна.

Вспомнить плохое

Я не знаю, как подействовали слова «вспомнить всё самое плохое». Но вот я уже час лежал на этой койке и ковырял себя изнутри. Как будто кто-то вскрыл старые раны и ждал, пока я загляну внутрь.

В голове всплывали картинки.

Мне десять.

Отец тянет меня за руку. Я знаю, куда мы идём. Я был здесь не один раз. Он ругается, кричит, матерится. Я пропускаю мимо ушей — я уже привык. Я научился выживать. Он бросает меня на лестницу. Захлопывает дверь.

Подвал. Темно, холодно, пахнет плесенью и мочой. Стены серые, с трещинами. В углу — старый матрас, грязный, в пятнах. Рядом — ржавые трубы, осколки стекла.

Я ложусь на матрас. Поворачиваюсь на бок, ковыряю кусок краски на стене — отдираю ногтем, катаю пальцами. Смотрю на дверь, которая не открывается.

— Мамочка, — шепчу я. — Скорей бы она пришла с работы.

Я начинаю считать по секундам. Секунды превращаются в минуты. Минуты — в часы. Я не знаю, сколько прошло. Темнота не даёт ответа. Только запах сырости и собственное дыхание.

Мне одиннадцать.

Я исправил в дневнике тройку на пятёрку. Отец заметил. Повёл меня в подвал. Я шёл за ним, сжав кулаки. Знал, что будет.

Он ударил меня по спине. Резко, сильно. Я охнул, но не упал. Он достал ремень, сложил вдвое. И начал бить. Резко, больно, в одно и то же место. Я упал на четвереньки, зажмурился, закусил губу, чтобы не кричать.

— Ты гадёныш! — орал он. — Червяк!

Я плакал. Не от боли. От того, что он никогда не назовёт меня сыном.Потом он велел снять окровавленную майку и пойти в душ. Мать не должна была ничего знать. Я должен был всё время ходить в майке с длинным рукавом. Даже в жару.

Вода горячая. Почти кипяток. Не чувствую.

Спина горит. Там, где ремень. Полосы набухли. Кожа натянута. Вот-вот лопнет.

Руки дрожат. Не от холода. От того, что снова не смог ответить ему.

Дверь открывается. Мама. Не стучит. Никогда.

— Нейт, я за вещами.

Голос усталый. Будничный. Как будто вчера ничего не было.

Я стою спиной. Не оборачиваюсь.

Она замолкает. Дыхание сбивается. Шаги замедляются. Останавливается. В шаге.

Чувствую её взгляд. На спине. На полосах. На синяках — жёлтых по краям. Она смотрит. Долго. Слишком долго.

— Нейт что это?

Голос тихий. Почти шёпот.

— Упал с велосипеда.

Молчание. Я слышу её дыхание. Частое. Рваное.

— Нейт, посмотри на меня.

Не могу. Увидит глаза. А в них — правда.

— Я сказал: я упал с велосипеда.

Голос ровный. Слишком ровный.

Она стоит. Молчит. Я чувствую, как она борется. Как внутри неё что-то ломается.

Потом — тихо:

— Хорошо.

Шаги. Дверь. Тишина.

Вода течёт. Горячая. Я смотрю на руки. Дрожат.

Она не поверила. Но ничего не сделала.

Потому что верить — значит признать. Что её муж — монстр. Что её жизнь — ложь. Что она сама — соучастница.

Я закрываю глаза.

С этого дня — я перестал ждать.

Она не спасёт меня. Никогда.

Я один.

Мне пятнадцать.

Я уже ростом с отца. Я мог бы ответить ему. Но теперь мать стала на его сторону. Она думала, я просто подросток и огрызаюсь. От этого было больнее вдвойне. Я не боролся со злом снаружи — зло было внутри. И мать теперь — часть его.

Я заворачиваю после школы за знакомый угол. Ребята-старшеклассники барыжат травкой. Мне неинтересны ровесники — они все вылизанные, с золотой ложкой в жопе. Здесь я свой. Мы курим травку, прячемся от копов.

Рик — самый тощий барыга. На два года старше меня, но он уже пять лет не ходит в школу. Он предлагает мне таблетки.

— Они лечат не болезни, — говорит он. — Они лечат то, что внутри. Он указал пальцем на свою грудь.

Я закинул таблетку в рот. Проглотил. Голова стала ватной. Мир перестал болеть. Я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что могу дышать.

Мне двадцать.

Таблетки и порошок стали частью моей жизни. Я на дне. Только она спасала. Но в один из таких дней я сорвался. Всё пошло по кругу.

Я лежу на матрасе. Вокруг — эти утырки. Главный из них — Рик. Он вертит ложку над зажигалкой. Жидкость пузырится. Он облизывает губы — мерзко, медленно.

— Рик, — говорю я. — Мне нужны таблетки. Или порошок.

Я весь в поту. Слова еле тянутся.

— Извини, чувак, — отвечает он. — В наличии только героин. Сейчас с поставками проблемы. Есть ещё травка.

Чёрт. Грёбаный героин. Нет. Ни за что в жизни.

— Рик, у тебя же есть чёртовы заначки! — кричу я. — Я знаю!

— Нет, чел.

Он вставляет иглу в вену. Дёргает поршень. Кровь смешивается с мутной жидкостью. Тело повисает. Глаза закатываются. Игла остаётся в руке.

— Эй! — кричу я. — Не кидай меня здесь!

Он меня уже не слышит.

— Ты чёртов урод! — ору я. — Найди мне дозу!

Молчание. Меня трясёт.

Я смотрю на шприц в его руке. На дне — остатки героина. Капля. Мутная. Белая.

Она — твой якорь

Я не знаю, сколько прошло сеансов. Время здесь текло иначе. Словно его не существовало.

Док заходил ко мне каждый божий день. Садился на стул напротив, открывал папку, смотрел поверх очков.

— Итак, — сказал он. — С плохими воспоминаниями мы разобрались.

Я усмехнулся. Но внутри ничего не дрогнуло.

— Как насчёт хороших? — спросил он. — Вы не обязаны делиться со мной. Но если захотите — расскажите.

Я подумал: нет. Таким делиться я не смогу. Не с ним. Не с кем-либо. Я молчал. Он ждал. Минута, две, пять. Тишина в комнате становилась плотной, как вода.

— К вам применяется методика якоря, — сказал он наконец.

— Якоря? — я усмехнулся. — Я не корабль.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Сквозь очки.

— Теперь вы обязаны вспомнить счастливые моменты из вашей жизни.

— Это бред, — ответил я. — Какие счастливые моменты? Вы моё дело видели.

— Видел, — сказал он. — Доверьтесь мне.

— Зачем?

— Потому что иначе вы не вылезете. Будете жить — но не здесь. Внутри своей головы.

Я замолчал. И закрыл глаза.

В голове всплыли картинки. Сначала — расплывчатые, как старые плёнки. Потом — чёткие, до боли.

Мне шесть или семь. Я сижу на заборе. Девочка в жёлтых сапожках поливает цветы из лейки. Она смеётся. Я не знаю, как её зовут. Но с тех пор, как отец начал меня бить, я убегал к этому забору. Смотрел на неё. И становилось легче.

Мне двенадцать. Я впервые решился подойти к ней. За все эти шесть лет наблюдений. Я знал, что её бабушка умерла. Видел, как она плачет, как её успокаивают люди в чёрном. Она не знала моего имени. Я запомнил её навсегда.

Мне пятнадцать. Я вижу её в городе. Волосы длинные, русые. Она не замечает меня. Я знаю, как её зовут, где живёт, в какой школе учится.

Две тысячи десятый год. Новый год. Я знал, что она будет там. Знал, что это её друзья. Увидел её, сел рядом. Я не смел прикасаться к ней — не мог позволить себе затащить её в свой чёрный мир. Она сидела рядом, и по телу пробежала дрожь. Я слышал её дыхание. Мы разговаривали.

Апрель 2012. Она заснула у меня. Свернулась калачиком, тёплая, живая. Я накрыл её одеялом, лёг рядом, долго не решался обнять. Потом всё-таки обнял, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Она пахла кокосом. Я закрыл глаза и не верил, что это происходит со мной.

— Вспомнил, — сказал я. Голос был чужим, хриплым.

— Кого? — спросил док.

— Её.

Он кивнул. Открыл папку, записал что-то.

— Она — ваш якорь, — сказал он. — То, за что вы держитесь. То, что не даёт утонуть.

— Я держусь за неё, — сказал я. — Уже много лет.

— Плохие воспоминания не должны стирать хорошие, — он посмотрел на меня поверх очков. — Те самые хорошие — это и есть ваш якорь. Держитесь за них.

— А если они уйдут? Как и она?

— Не уйдут. Вы их уже вспомнили. Теперь они с вами навсегда.

Я молчал. Смотрел в стену.

— Но помните, — сказал он. — Якорь может удержать. А может утащить на дно.

Он закрыл папку. Встал. Направился к двери. На пороге обернулся.

— Держитесь, Нейт.

И вышел.

Дверь закрылась. Я остался один. Смотрел на пустой стул напротив. На свои руки.

Якорь может утащить на дно.

Я знаю.

Но без неё я уже на дне.

Глава 1

Возвращение

Семьсот тридцать дней. Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов.

Я не считал. Честно. Но каждый грёбаный день вспоминал её. Это не было наваждением — нет. Это было как дыхание. Как ритм сердца, который ты не замечаешь, пока он не сбивается. А у меня он сбился два года назад и так и не вошёл в норму.

Даже сейчас, въезжая в Радовлицу на своей новенькой BMW с открытой крышей, я думал о ней. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, в голове было лишь её лицо. Тот самый взгляд. Тот самый запах. Кокосовый шампунь. Он стал моим личным адом — стоит кому-то пройти мимо меня с кокосовым шампунем, и я превращаюсь в камень.

Машину я купил сам. Копил. После рехаба поступил на обучение по бизнесу в Любляну — подальше от Радовлицы и Бледа. Папаша оплатил. Мне и не надо было. Но я взял. Потому что так было проще — сделать вид, что я принимаю помощь, что я благодарен, что я исправляюсь. На самом деле я просто хотел, чтобы он отстал. Чтобы никто не задавал вопросов. Чтобы я мог исчезнуть и перестать быть Нейтом Келлером — сыном богатого папаши, наркоманом, неудачником.

Параллельно подрабатывал диджеем в клубе и в автосервисе. Всё, что умел. Всё, что мог. Руки помнили инструменты. Пальцы — пульты. А голова помнила только её.

Я обещал быть к ужину в родительском доме. Отец звонил три раза. Я сбросил все три. На четвёртый написал: «Буду». И свернул на знакомую трассу в Блед.

Зачем? Я задал себе этот вопрос, когда колёса коснулись асфальта, покрытого пылью и мелкими камешками. Ответ пришёл не сразу. Я хотел удостовериться — ничего не поменялось? А если поменялось — тем больше повод разузнать. Разузнать про неё. Про Молли.

Глупо. Я знал, что глупо. Но разве зависимость бывает умной?

Я ехал, и улыбка с лица не сходила. Странная, нервная улыбка человека, который боится того, что найдёт, но не может остановиться. Как наркоман, который знает, что очередная доза его убьёт, но всё равно тянется. Я тянулся. К прошлому. К ней. К той боли, которая стала единственным, что я чувствовал по-настоящему.

Я знал, что встречу старых приятелей. Знал, что будет много вопросов, на которые мне совсем не хочется отвечать. Я попал в рехаб так быстро, что никто не знал, где я. Я пропал. Исчез. Испарился.

Кто-то думал, что умер. Кто-то — что убили. Кто-то — что я в тюрьме. Может, так и было. Только тюрьма была внутри. В моей голове. В моей груди. В каждом воспоминании, которое я пытался сжечь, но оно выжигало меня изнутри.

Подъезжая к знакомой парковке, я заметил — за два года здание обновили. Из серой коробки оно превратилось в красную коробку.

Я усмехнулся. Во рту пересохло. Сердце стучало быстрее, чем нужно.

— Серьёзно? Барни выбрал этот цвет?

Голос прозвучал хрипло. Словно я не говорил несколько часов. А может, и говорил — с самим собой. В машине. По дороге. Всю эту дорогу я говорил с ней. С её образом. С её тенью.

Я заглушил мотор. Тишина ударила в уши. Раньше я боялся тишины. В рехабе она была самым страшным — потому что в тишине ко мне приходили голоса. Её голос. Я слышал, как она говорит «Нейт». Как она смеётся. Как она стонет. Как она шепчет моё имя ночью.

Я выдохнул. Вышел из машины. Ноги держали плохо. Или это казалось?

На входе — новые охранники. Они меня не знали. Хотели уже облапать, но тут вышел сам мать его Барни. В своей шляпе, в ботинках, улыбка до ушей, растопыренные руки — будто он собирался обнять весь мир.

— Нейт Келлер! Ты жив! — крикнул он, и голос его разнёсся по парковке. — Уберите руки прочь от моего друга!

Я почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Барни. Единственный человек, который никогда не смотрел на меня как на сломанную вещь.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мы обнялись. Он похлопал меня по спине, сильно, по-братски. Отстранился, заглянул в глаза.

— Ну всё, хватит телячьих нежностей.

Я усмехнулся. Искренне. Впервые за долгое время.

— Я думал, тебе нравится обниматься со мной.

Барни отмахнулся рукой, но глаза смеялись.

— Пойдём уже выпьем. Хватит со мной флиртовать. Бог знает, как ты два года справлялся.

— Рукой, — ответил я. — Без стыда.

Барни прикрыл рот рукой, закашлялся от смеха. Я засмеялся в ответ. И понял, что скучал. По этому. По нормальной жизни. По людям, которые знают меня и не боятся.

Мы сели за столик. Барни показал официантке два пальца в воздухе — жест старого знакомого, от которого ощущение, что здесь всё по-прежнему.

К нам подошла молодая девушка. Казалось, ей и восемнадцати нет. Маленькая. Хрупкая. С голубыми, почти прозрачными глазами — настолько пронзительными, что я боялся смотреть в них. Светлые волосы до плеч. Короткая чёрная юбка. Рубашка с коротким рукавом.

И я застыл. Не потому что она была красивой. А потому что форма. Та самая форма, в которой я впервые увидел Молли.

— Лили, это Нейт, — представил меня Барни.

— Очень приятно, Нейт. — Голос тёплый, нежный.

— И мне.

Я смотрел в меню. Строчки плыли. Буквы не складывались в слова. Я чувствовал её взгляд на себе и не поднимал глаз.

— Ты голоден? — спросил Барни. — Хочешь что-то заказать?

— Нет. Мне виски со льдом.

Барни усмехнулся и забрал у меня меню.

— Тогда почему ты туда пялишься?

Я пожал плечами и почувствовал, как краснею. Чёрт. Я — двадцатитрёхлетний мужик, который прошёл рехаб, видел смерть — краснею, как школьник. Я не думал, что внимание девушки загонит меня в ступор. Про руку я говорил чистую правду. Девушки крутились вокруг меня. Шансов было куча — и в универе, и в клубах, и в автосервисах. Но я не мог. Не мог предать её. Она жила в моей голове. Её лицо. Её запах. Её голос. Её кожа. Каждая чёртова клетка моего тела помнила Молли Майер. И никто другой не мог туда войти. Я бы не впустил. Даже если бы очень хотел.

— Нам два виски со льдом, Лили.

Она кивнула, развернулась и пошла. Я только сейчас осмелился посмотреть ей вслед. Короткая чёрная юбка, рубашка с коротким рукавом. Фигура у неё была ничего. Молодая, невинная. Но эта форма. Она напоминала мне о ней. Я сжал зубы. Зачем я сюда приехал?

— А тебе вообще можно после рехаба пить? — спросил Барни, вырвав меня из мыслей.

— Вообще нет. Но думаю, на одном бокале остановлюсь.

Барни вздохнул. Посмотрел на меня с беспокойством, которое пытался спрятать за улыбкой.

— Ну, что нового? И неужели ты решил покрасить эту коробку в ярко-красный цвет?

Барни рассмеялся. Начал рассказывать. В городе теперь новый депутат. У этого депутата — сын — молодой, скользкий тип, управляет строительной компанией. Он и решил всё серое превратить в яркое. «Чтобы город дышал», будто это что-то изменит — процитировал Барни и скривился.

— Это ещё что, — он усмехнулся. — А ты представь стрипуху Луки — она вообще розовая.

Я залился смехом. Громко. Свободно. Словно забыл, что умею так смеяться.

Барни расспрашивал про рехаб. Я рассказал без деталей: про распорядок, про терапию, про групповые занятия, про якорь — тот самый, который я должен был найти, чтобы не сорваться. Я не сказал, что моим якорем была Молли. Что я держался за неё, за её образ, за её обещание, которого она не давала. Что я выжил только потому, что каждая минута в том аду была минутой ближе к ней.

— Ты её видел? — спросил я как можно мягче, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ты о Молли? — он посмотрел на меня прямо, внимательно.

Я кивнул.

— Нет. Не видел с тех самых пор, как и тебя.

— Может, она уехала?

Я спросил это, хотя не хотел знать ответ. Или хотел. Я сам не понимал.

— Слушай, — Барни понизил голос. — Я не давлю на тебя. Но может, тебе пора начать новую жизнь?

— Не понимаю, о чём ты.

— Лили.

— Что — Лили?

— Как она тебе?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Он что, серьёзно?

— Я я не знаю.

— Я видел, как ты раскраснелся, как школьник. Девчонка хорошая. Молоденькая.

— Ей хоть восемнадцать есть?

— Ей восемнадцать. Ты же знаешь, я работаю легально. Если надумаешь — могу достать номерок.

— Слишком молода для меня, — ответил я и посмотрел в её сторону. В этот момент она посмотрела на меня. Наши взгляды пересеклись. Чёрт. Я быстро отвёл взгляд. Сердце забилось быстрее. Не от неё. От того, что в ней было что-то, что напоминало о Молли. И это было страшно.

Одним бокалом не обошлось. Я опрокинул ещё парочку. Потом к нам присоединились Лука и Матей.

— Живой! — сказал Лука, хлопнув меня по плечу.

— Почти, — ответил я.

— А выглядишь лучше, чем мы думали, — Матей осмотрел меня с ног до головы. — Думали, ты там в рехабе в тряпку превратился.

— Превратился. Потом снова в человека.

Барни принёс ещё виски. Разлил по бокалам. Я смотрел на янтарную жидкость и думал о том, что она может меня убить. Не сразу. Постепенно. Как и воспоминания.

— За Нейта, — сказал он. — За то, что сдох, но воскрес.

— За это пьют? — усмехнулся я.

— За тебя — можно.

Мы выпили. Горло обожгло. Приятно. Больно. Знакомо.

Лука рассказал, что наконец купил себе новую барабанную установку. Матей хвастался, что его девушка родила — мальчик, три килограмма, назвали Марком. Барни предложил назвать Лукой — Матей послал его в шутливом тоне.

— А ты, Нейт? — спросил Лука. — Кого-то встретил? В смысле, девушку?

Я покачал головой.

— Нет.

— Ну и правильно, — сказал Матей. — Ты сначала себя найди.

— Оставьте его, — сказал Барни. — Он только приехал.

Я допил виски. Посмотрел на пустой бокал. В нём отражался потолок.

— Ладно, — сказал я. — Мне пора.

— К родителям? — спросил Барни.

— Не сегодня.

Я встал. Мы обнялись на прощание. Тёплые, крепкие объятия. Я чувствовал, что они скучали. Что они боялись, что я не вернусь. Что я сам боялся этого.

— Заходи, когда сможешь, — сказал Лука.

— Лили передать что-то? — усмехнулся Барни.

Я не ответил. Вышел на улицу. Сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на здание в зеркало заднего вида. Красная коробка. Новая жизнь.

Поехал к себе. Квартиру я снял. Деньги — с подработок, плюс отец оплатил учёбу, остатки откладывал. Небольшая, но своя. Я сам выбрал её. Сам обставил. Сам решил, что хочу жить в тишине. Высокие потолки. Большие окна — от пола до потолка. Кухня-гостиная — вся в мраморе, холодная, но красивая. Большая ванная, душевая с прозрачными стенами. В спальне — большая кровать, телевизор на стене, огромный диван. И терраса с лежаками.

Я разделся, зашёл в душ. Встал под горячую воду. Она стекала по лицу, по груди, по шрамам на руках. Я закрыл глаза. И увидел её. Молли. В чёрной форме. С улыбкой, которая убивала меня каждый день.

«Слишком молода», — сказал я себе.

«Слишком».

Но она не она, — ответил внутренний голос. Тот самый, который говорил в рехабе. Тот, который шептал мне, когда я лежал на холодном полу и хотел умереть. Она не она.

Глава 2

Отец

Я заглушил мотор, подъезжая к родительскому дому.

Тишина.

Двигатель умолк, и мир замер. Только ветер шуршал листьями. Только где-то вдалеке лаяла собака. Я сидел и смотрел на дом.

Последний раз я был здесь с Молли.

Она сидела рядом, держала меня за руку. Её пальцы были тёплыми. Она сжимала мою ладонь, когда я подъезжал к этому дому. Она знала. Она всегда знала, что здесь мне тяжело.

Я смотрел на дом и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, липкое. Оно поднималось из груди, заполняло горло. Я не мог дышать.

Фонари зажигались один за другим. Жёлтый свет ложился на мокрый асфальт, на старые деревья, на серые стены дома, который я ненавидел всем существом.

Я не появлялся здесь два года.

С матерью созванивался. Она забирала меня из рехаба, пару раз навещала. Я просил, чтобы отец не появлялся. Он был моим триггером. Каждый раз, когда я слышал его голос, внутри включалась та старая программа: страх, злость, желание исчезнуть.

Я не видел его. Не хотел видеть. Даже когда он болел. Даже когда мать звонила и говорила: «Ему плохо. Ты должен приехать». Я не приезжал.

А теперь он умирает. Ему ампутировали ногу. Рак пожирает его изнутри.

Я сжал руль. Костяшки побелели.

В память врезались моменты.

Тот вечер. Я стоял у сейфа отца. Дрожащими руками набирал код, который подсмотрел неделю назад. Я знал, что делаю. Знал, что будет, если он узнает. Тогда я узнал, что мать Молли зависима от алкоголя. И я не мог смотреть, как она плачет.

Я взял деньги. Не много. Ровно столько, сколько нужно было на лечение.

А на следующий день меня нашли. Люди отца. Четверо. В тёмном переулке. Они не говорили, кто их послал. Они просто били. Пока я не перестал дышать. Пока не начал кашлять кровью.

Отец не пришёл. Не позвонил. Ничего не сказал.

Он просто знал, что я получил своё.

Я помню, как лежал на мокром асфальте. Как смотрел в небо. Как думал: «Он убил меня. Мой отец убил меня». Я не умер. Но часть меня умерла тогда. Та, что верила, что он когда-нибудь изменится.

Я вышел из машины. Хлопнул дверью. Звук разнёсся по пустой улице.

Воздух был холодным, сырым. Пахло мокрой листвой и старым деревом. Я закрыл машину и пошёл к дому. Каждый шаг отдавался в груди. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Перед дверью я остановился.

Входная дверь. Та же. Серая, с облупившейся краской. Я помнил, как она скрипела. Помнил, как отец хлопал ею, когда был зол. Помнил, как мать закрывала её тихо, чтобы не разбудить его.

Я поднял руку. Постучал.

Дверь открылась.

На пороге стояла мать.

Она изменилась. Постарела. Морщины глубже, волосы седее. Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Нейт, — сказала она. — Ты пришёл.

Я не ответил. Я смотрел на неё.

— Я пришёл, — сказал я.

Она шагнула в сторону, пропуская меня внутрь. Я перешагнул порог.

Дом пах по-старому. Пыль, старое дерево, лекарства. И ещё что-то. Смерть. Она витала в воздухе. Я чувствовал её.

Она обняла меня.

Я не знал, отвечать или нет. Стоял, опустив руки. Потом всё-таки обнял в ответ. Неловко. Погладил её по спине — тонкой, почти прозрачной. Я слышал, как она всхлипывает у моего плеча.

— Нейт… — она отстранилась, вытерла глаза. — Ты поправился. Ты был такой худой.

— Да, мама.

Я смотрел на неё и думал: «Я лежал в реабилитационном центре, если ты забыла. Я — наркоман. Благодаря вам я туда попал».

Я не сказал этого. Просто смотрел.

— Ох, Нейт! — её голос дрогнул. — Мне так жаль…

Слеза скатилась по её щеке. Она вытерла её дрожащей рукой.

Я стоял и смотрел. Чувствовал, как внутри что-то поднимается. Не злость. Не боль. Просто тяжесть.

— Не плачь, мама, — сказал я.

Потом добавил, почти не веря собственным словам:

— Теперь всё будет по-другому.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Я не знал, верит ли она. Я сам не верил.

— Он ждёт тебя, — сказала она. — В кабинете.

Я кивнул. Прошёл в коридор.

Кабинет отца. Я помнил эту дверь. Тёмное дерево. Серебряная ручка. Я стоял перед ней и чувствовал, как сердце стучит в горле.

Я открыл дверь.

Он сидел за столом.

Старый. Больной. В инвалидном кресле. Нога ампутирована — я видел пустую штанину. Он был бледнее, чем я помнил. Кожа серая. Глаза запали.

Но взгляд остался тем же. Холодным. Твёрдым. Он смотрел на меня как на чужого.

— Садись, — сказал он. — Есть разговор.

Я не сел. Стоял, глядя на него. На его руки, лежащие на папке. На его бледное лицо, которое не изменилось ни на градус.

— Здравствуй, папа, — сказал я. — Приятно видеть тебя живым.

Он не ответил на приветствие. Даже не кивнул.

— Ты должен подписать это, — сказал он, похлопав по папке. — У меня нет времени ждать, пока ты раскачаешься.

Два года.

Я не видел его два года. Он знает, что я попал в рехаб. Знает, что я лежал в ломке. Знает, что я почти умер.

Но у него нет времени ждать.

— Что это? — спросил я.

— Документы о передаче бизнеса. Гостиница, активы, доли. Всё переходит на тебя.

Я усмехнулся.

— Сразу? Даже не спросишь, как я?

Он поднял глаза. Стеклянные. Холодные.

— Ты жив, я вижу. Значит, всё в порядке.

Я жив. Значит, всё в порядке.

Я шагнул ближе. Взял папку из его рук. Раскрыл. Бумаги, подписи, печати. Всё чёрно-белое. Всё решённое за меня.

— Это грязные деньги, — сказал я, закрывая папку.

Он смотрел на меня. Ни удивления. Ни гнева.

— Это деньги, Нейт. Чистые или грязные — они дают тебе свободу.

— Свободу? — я усмехнулся. — Ты забрал мою свободу, когда я был ребёнком. А теперь предлагаешь мне свободу на бумаге? Без благодарности? Без извинений?

— Я не извиняюсь, — сказал он. — Я передаю тебе дело, которое строил двадцать лет. Ты можешь принять его либо отдать чужим людям.

Я смотрел на него. На его сжатые губы. На его руки, которые когда-то сжимали ремень.

— У нас был договор, Нейт. Или ты забыл?

— О чём ты?

— После лечения ты не попадаешь в тюрьму. А продолжаешь мой бизнес. И я оплачиваю все твои хотелки.

— Хотелки? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я тебе что, девчонка? Или очередная игрушка, которую можно купить?

— Ты мой сын, Нейт. И пока ты носишь мою фамилию, ты делаешь то, что я говорю.

— Я ношу твою фамилию? — я засмеялся. Громко. Горько. — Я не хочу носить твою фамилию. Ты сделал из меня чудовище. Ты сделал из меня наркомана. Ты забрал моё детство. Ты забрал мою жизнь. А теперь ты говоришь мне, что я должен быть благодарен?

— Я дал тебе всё, — сказал он. — Крышу над головой. Еду. Образование. Ты выбрал наркотики сам.

— Я выбрал? — я шагнул ближе, наклонился к нему. — Ты бил меня. Ты унижал меня. А потом ты говоришь мне, что я выбрал наркотики?

— У каждого свой выбор, Нейт. Ты сделал свой.

Я смотрел на него. На его холодные глаза. На его лицо, которое ничего не выражало. Он не чувствовал вины. Он никогда не чувствовал.

Отец ничего не ответил. Просто протянул мне ручку. Спокойно. Как будто это была обычная сделка. Как будто мы не отец и сын.

Я смотрел на ручку. На его руку. На папку. На его лицо.

Я хотел бросить эту папку ему в лицо. Хотел сказать, что он не имеет права. Что он ничего не решает. Что я не его собственность.

Но я знал, что у меня нет выбора.

Если я не подпишу — он найдёт способ. Он всегда находил.

Я взял ручку. Резким движением открыл папку. Подписал. С силой, будто вдавливая бумагу в стол.

Закрыл папку. Положил на тумбочку.

Отец смотрел на меня. Без благодарности. Без облегчения.

— Можешь идти, — сказал он.

Я не ответил.

Развернулся.

Вышел.

Я вышел на улицу.

Воздух ударил в лицо. Холодный. Сырой. Но я не мог дышать. Грудная клетка сжалась. Горло перехватило. Я наклонился, упёрся руками в колени. Пытался вдохнуть — не получалось. Воздух не шёл. Только пустота. Только паника.

Я закрыл глаза.

Я видел его лицо. Холодное. Стеклянное. Он не изменился. Он никогда не изменится.

Я слышал его голос: «Ты мой сын. Пока ты носишь мою фамилию».

Я не хотел быть его сыном. Я не хотел носить его фамилию. Я хотел вырвать её из себя. Как опухоль.

— Нейт! — голос матери. — Ты уже уходишь? Подожди!

Я не обернулся. Не мог. Если она увидит меня сейчас — я сорвусь. Я знал это. Я слышал её шаги за спиной, но я шёл быстрее. К машине.

Через секунду я уже был у двери. Рванул ручку. Сел. Захлопнул.

Ударил по рулю.

— Сука! — крикнул я. — Сука!

Ударил снова. И снова. Кожа на костяшках треснула. Но я не чувствовал.

Я завёл мотор. Со злости. С ярости. Нажал на газ. Машина рванула вперёд.

Я гнал. Быстро. Слишком быстро. Мимо мелькали фонари, машины, люди. Я не смотрел. Я не видел. Я сжимал руль и дышал — тяжело, быстро.

Город проносился мимо. Фары выхватывали куски дороги. И я всё давил на газ.

Не знаю, куда я ехал. Не знаю, зачем.

Я просто хотел убраться оттуда.

Как можно дальше.

Глава 3

Его наследство. Моя тюрьма.

На следующее утро я стоял перед зданием, которое теперь числилось за мной.

Серое. Узкое. С вывеской, на которой красовалась фамилия отца. Чёрные буквы на белом фоне. Келлер. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как будто эти буквы вдавливались в грудь, вытесняя воздух.

Вот оно. Его наследство. Моя тюрьма.

Я никогда не подходил к этому зданию. Я делал вид, что его не существует. Что его вообще нет. Но оно было. Оно всегда было. Как он. Как его голос. Как его руки.

Ветер дул с реки. Холодный, влажный. Я чувствовал запах воды и старого асфальта. Где-то кричали чайки. Я смотрел на них, на серое небо, на серые стены. Всё было серым. Как моя жизнь.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло старым деревом, кофе и чужими деньгами. Этот запах висел в воздухе плотной пеленой. Он оседал на коже, на одежде, в лёгких. Я вдыхал его и чувствовал, как он заполняет меня, становится частью меня. Как будто я вдыхал его жизнь.

Приёмная была небольшой. Тёмная стойка. Тусклый свет. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. Она гудела ровно, монотонно. Как будто считала секунды до моего поражения.

За стойкой сидела секретарша.

Она подняла голову, когда я вошёл. Тёмные волосы собраны в низкий хвост. Чёрные очки в тонкой оправе. Красные губы — яркие, почти дерзкие.

— Доброе утро, Нейт, — сказала она. Голос был низким, ровным. — Я Элис, ваша секретарша.

Я посмотрел на неё. Она была младше, чем я ожидал. Лет двадцать пять. Белая блузка расстёгнута на одну пуговицу слишком низко. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Не той, которую надевают для клиентов. Она смотрела так, будто уже знала меня. Или хотела узнать.

— Доброе, — ответил я.

— Я провожу вас в кабинет. Ваш отец… — она запнулась, — ваш отец всё подготовил.

Она встала, обошла стойку. Юбка была короткой. Я заметил — и сразу отвёл взгляд. Я не хотел смотреть. Я вообще не хотел ничего.

Я шёл за ней по коридору. Свет был тусклым, жёлтым. Он падал на стены, на старые фотографии, на двери с табличками. Я смотрел на них и думал о том, что все эти люди работали на моего отца. Все они знали его. Все они были частью его мира.

А я был здесь. Чужой. Как будто попал в чужой сон.

Элис остановилась перед дверью, повернулась ко мне.

— Вот здесь, — сказала она.

Она открыла дверь.

Кабинет отца.

Я перешагнул порог.

Он был большим. Тёмное дерево, массивный стол, кожаное кресло. Всё массивное, тёмное, тяжёлое.

Я смотрел на стены. На книжные шкафы, забитые папками. На полки с безделушками, которые он коллекционировал. На портрет в рамке — чёрно-белый, с прищуренным взглядом и лёгкой усмешкой. Он смотрел на меня сверху вниз, будто говорил: «Ну что, я добился своего, теперь ты здесь?»

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухая злость. Она поднималась из живота, заполняла грудь, горло. Я хотел сорвать этот портрет со стены. Разбить. Сжечь. Чтобы он больше не смотрел на меня.

Но я не сделал этого.

Я просто стоял, смотрел и ненавидел.

На столе лежал ноутбук. Стопка бумаг. Ручка. И бутылка виски — наполовину пустая. Отец не убирал её. Или не успел. Или не хотел.

Я подошёл ближе. Взял бутылку. Повертел в руках. Джонни Уокер. Он всегда пил его. Я помнил запах этого виски. Он смешивался с его одеколоном, с его потом, с его злостью.

Я поставил бутылку обратно.

Сел в кресло. Кожа скрипнула подо мной. Тихо, протяжно. Как вздох. Как будто кресло выдыхало его присутствие.

Он сидел здесь. Пил это виски. Подписывал эти бумаги. И улыбался, глядя в глаза людям, которых ненавидел.

Я закрыл глаза.

Вдохнул.

Открыл.

Элис вошла с папкой. Подошла ближе. Села на край стола — прямо передо мной, так близко, что я мог почувствовать запах её духов. Сладкий. Цветочный. Он смешивался с запахом отца. И это было отвратительно.

Юбка чуть задралась. Я видел её ноги — бледные, гладкие. Она знала, что я смотрю.

— Здесь всё, что нужно подписать, — сказала она.

Она сняла очки. Посмотрела на меня. Потом медленно расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Не торопясь. Как будто проверяла, смотрю ли я.

Я смотрел. Не мог не смотреть. Но я не хотел этого. Я не хотел её. Я хотел, чтобы она ушла, оставила меня одного. Чтобы этот кабинет перестал быть клеткой.

— Кофе? — спросила она.

Я перевёл взгляд на её глаза — дерзкие, уверенные. Она знала, что делает.

— Да, спасибо, — сказал я. — Чёрный, без сахара.

— Я знаю, — сказала она. — Ваш отец тоже пил чёрный, без сахара.

Я замер. Слова ударили меня, как пощёчина.

Она сравнивала меня с ним. Она думала, что я такой же. Что я хочу того же. Что я буду делать то же.

— Элис, — сказал я. Голос был твёрже, чем я хотел. — Я не отец.

Она не смутилась. Не отстранилась. Наоборот — наклонилась чуть ближе, оперлась ладонями о стол. Её голос стал тише, почти шёпотом.

— Я знаю, — сказала она. — И вы мне нравитесь больше.

Она подняла бровь. Игриво. Вызывающе.

— Вы моложе, — добавила она. — Гораздо.

Я смотрел на неё. На её губы. На её глаза. Она была красивой. Она была доступной. Она предлагала себя. Но я не хотел её.

Я хотел только одну.

— Элис, — сказал я. — Принесите кофе.

Она на секунду замерла. Её улыбка дрогнула. Но она быстро взяла себя в руки.

— Хорошо, — сказала она. — Чёрный, без сахара. Я запомнила.

Она встала, поправила юбку. На секунду задержалась у двери, обернулась.

— Если что-то понадобится, я рядом, — сказала она. — Я не против задержаться после работы.

Я не ответил.

Она вышла.

Я остался один. Сидел в кресле отца. Смотрел на портрет. И чувствовал, как его взгляд давит на меня.

— Я не стану тобой, — сказал я тихо. — Я не стану.

Элис принесла кофе через пять минут. Поставила чашку передо мной. На этот раз — без лишних движений, без улыбок.

— Спасибо, — сказал я.

Она кивнула. Вышла.

Я взял чашку. Кофе был горячим, горьким. Я пил его и смотрел в окно. На серый город. На людей, которые шли по своим делам. На чаек, которые кружили над рекой.

Она здесь?

Где-то в этом городе? Дышит тем же воздухом? Смотрит на то же небо?

Я не знал. Но чувствовал. Она была близко. Где-то за этими стенами, за этими улицами. Её запах — кокос, цветы — смешивался с запахом кофе. Я закрыл глаза. И увидел её.

Я открыл глаза.

Только серый город. Только пустота.

Дверь открылась.

Вошел мужчина. Лет сорока. В очках. С тонкой папкой и быстрой походкой. Он не улыбался. Он просто делал работу.

— Нейт Келлер? — он протянул руку. — Я Марко. Я веду ваши финансовые дела. Отец говорил, что вы не в курсе деталей.

Я не пожал его руку. Просто смотрел.

— Не в курсе, — сказал я. — Рассказывайте.

Он сел напротив, открыл папку. Я слушал, кивал. Смотрел на графики, цифры, названия компаний. Всё это было как будто не про меня. Как будто я смотрел чужую жизнь.

— Всё это теперь ваше, — сказал он. — Гостиница, несколько помещений в аренде, доля в торговом центре.

— Я продам, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Продадите?

— Да. Всё, что можно продать.

— Всё? — переспросил он.

Я посмотрел на него.

— Всё, — повторил я.

Он кивнул. Не стал спорить.

— Как скажете. Я подготовлю документы.

Он закрыл папку, встал. На секунду задержался у двери.

— Нейт, — сказал он. — Я работал с вашим отцом десять лет. Я знаю, каким он был. Но я также знаю, что вы — не он.

Я смотрел на него. Не знал, что ответить.

— Я знаю, — сказал я.

Он кивнул. Вышел.

Я остался один. Сидел в кресле. Пил остывший кофе.

— Я не стану тобой, — повторил я. — Не стану.

Но я слышал его голос в голове.

«Ты уже стал».

Я закрыл глаза. И ничего не ответил.

Глава 4

Номер

Я специально дождался семи часов.

Чтобы не пересекаться в коридоре с Элис. Она ушла час назад — я слышал, как хлопнула дверь, как её каблуки затихли в лифте. Я выждал ещё немного. На всякий случай. Не потому что боялся — просто не хотел говорить. Не хотел видеть её улыбку, которая ничего не значила.

Потом вышел. Закрыл кабинет на ключ. Металлический щелчок прозвучал глухо и окончательно, будто я запирал не дверь, а себя самого. Вызвал лифт. Спустился.

Вестибюль был пустым. Только охранник у входа кивнул мне — я кивнул в ответ. Без слов. Без улыбки.

Сел в машину. В голове крутилась одна мысль: слава богу, этот день закончился. Я завёл мотор, выехал на пустую вечернюю улицу. Город был серым, как и офис. Дождь прошёл недавно — асфальт блестел под фонарями, и свет в лужах дрожал, расплывался, как моё отражение в этом городе. Я смотрел на дорогу и думал, что никогда не привыкну к этому месту. Никогда не перестану чувствовать себя здесь чужим.

Я проехал мимо старого парка, мимо школы, мимо кафе, где мы когда-то пили кофе с Молли. Я отвернулся. Не хотел смотреть. Не хотел вспоминать. Но я вспоминал. Всегда.

Я приехал домой. Зашёл в квартиру. Включил свет — жёлтый, тёплый, но он не согревал. Кинул папку с документами на стол — она упала с глухим звуком, будто закрывая этот день. Бумаги разлетелись по столешнице, но я не стал их собирать. Оставлю до завтра. До следующего дня, который будет таким же пустым.

Открыл холодильник, взял пиво. Щелчок — открыл. Сделал глоток. Пиво было холодным, горьким, с лёгкой кислинкой. Оно обожгло горло, растеклось по груди, немного притупило гул в голове. Я выдохнул. Второй глоток. Третий.

Я стоял у окна, смотрел на город. Огни, машины, люди, которые куда-то шли. У них были свои жизни, свои заботы. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я чувствовал себя настолько вымотанным. Не физически — тело было в порядке. А внутри — пустота и напряжение, смешанные в липкую усталость, которая не проходила.

Я отошёл от окна. Подключил телефон к колонкам. Включил музыку. Не случайно — пальцы сами нашли её. «Ever», Team Sleep. Та самая, где голос звучит так, будто он поёт не для зала, а для одного человека. Для того, кто ушёл.

Просто фоном. Чтобы не слышать своих мыслей. Но музыка не заглушала их — она поднимала их на поверхность. Как вода, которая выносит на берег всё, что ты пытался утопить.

По телевизору шёл футбольный матч — я смотрел, но не видел. Просто наблюдал за движущимися фигурами, не понимая, кто против кого играет. Звук был выключен.

Я расстегнул рубашку, снял её. Бросил на спинку стула. Сел на диван. Откинулся на спинку, закрыл глаза.

Перед глазами — офис. Элис. Её красные губы, расстёгнутая пуговица, её голос: «Я не против задержаться». Я помнил, как она смотрела на меня — уверенно, почти нагло. Она знала, что делала. Она привыкла, что мужчины говорят «да». Я не сказал. Я не хотел.

Чёрт. Два года. Два года у меня не было девушки. Ни одной. Даже случайной. Даже на одну ночь. А возможностей было много. В бизнес-колледже девчонки сами подходили, оставляли номера, приглашали на вечеринки. Я не ходил. Не звонил. Не мог. Не потому что не хотел. Потому что в голове была она. Одна. Всегда.

Я открыл глаза, посмотрел на потолок. Белый, гладкий — как в рехабе. Перевёл взгляд на лампу, на тени, которые она отбрасывала на стены.

А сейчас? Сейчас — секретарша, которая сама расстёгивает блузку и предлагает задержаться после шести. Наверное, многие на моём месте не стали бы отказываться. Но я — не он. Я — не отец.

Я сделал ещё глоток. Пиво уже не было холодным. Оно нагрелось в моей руке, стало горьким и тёплым, как этот вечер.

Перед глазами мелькнуло другое лицо. Светлые волосы, голубые глаза. Форма официантки. Она стояла у стойки, смотрела на меня и улыбалась. Лили.

Молодая. Слишком молодая.

Чёрт, нет. Я не буду это делать.

Но мысль уже зацепилась. Я вспомнил, как она смотрела на меня. Как её щёки покраснели, когда она подошла к столику. Как её голос дрогнул, когда она спросила: «Что будете заказывать?» Она не была похожа на других. В ней не было вызова, игры, желания что-то доказать. Она просто была — и улыбалась.

Молодая. Слишком. Но почему я о ней думаю? Потому что она не она. Потому что она другая. Потому что с ней не будет больно.

Я зажмурился, открыл глаза. Допил пиво. Поставил пустую банку на стол. Встал. Взял телефон. Набрал номер Барни.

Гудки. Три. Четыре. Я уже хотел сбросить.

— Нейт? — голос Барни был удивлённым. — Привет, дружище! Ты передумал?

— О чём? — не понял я.

— Я знаю, почему ты звонишь. Номерок Лили нужен.

Я усмехнулся. Барни всегда знал. Даже когда я сам не знал.

— Откуда ты узнал?

— Я знаю тебя лучше, чем ты себя, — он хмыкнул. — Ты сидишь дома, пьёшь пиво, думаешь о ней. И колеблешься. Как всегда.

— Я не знаю, поступаю ли правильно, — замялся я.

— А что тут знать? — его голос стал мягче. — Ты не на войну идёшь. Ты просто хочешь выпить кофе с девушкой, которая тебе симпатична. Не больше.

— Она слишком молодая.

— Ей восемнадцать, Нейт. Она совершеннолетняя. И она работает у меня. Я бы не предложил, если бы сомневался.

Я молчал. В голове гудело. Барни вздохнул.

— Слушай. Ты два года был один. Не считая той, о которой мы оба знаем. Ты заслуживаешь нормальной жизни. Даже если она не твоя навсегда. Просто попробуй.

Я закрыл глаза. Представил её лицо — Лили. Светлые волосы, голубые глаза. Простую, тёплую улыбку.

— Ладно, — сказал я. — Давай номер.

— Запомни: 386 31 123 456. И не облажайся.

— Я не облажаюсь.

— Я знаю, — усмехнулся Барни. — Поэтому и даю.

Он сбросил звонок.

Я смотрел на экран. Номер Лили. Чёрные цифры. Всего десять знаков, которые могли изменить что-то. Я не нажал «позвонить». Не написал смс. Просто смотрел. Потом положил телефон на стол.

Завтра, — подумал я. — Завтра позвоню.

Я лёг на диван. Закрыл глаза. Светлые волосы. Голубые глаза. Улыбка, которая ничего не требовала.

Завтра.

Я уснул. Впервые за долгое время — без снов. Только темнота. Только тишина. И её лицо, которое уже не было лицом Лили.

Оно снова стало её. Молли.

Я не проснулся. Я просто провалился глубже. И там, в темноте, она ждала меня. Как всегда.

Глава 5

Почему ты не уходишь из моей головы?

Вечерело.

За окном догорал закат — оранжевый, розовый, лиловый на самом краю. Он почти остыл, как этот день. Я прожил его на автомате — встал, поел, поехал на работу, отвечал на письма, смотрел в монитор, не видя слов. Я даже не помнил, что ел на обед. Может, не ел вообще.

Телефон лежал в моей руке. Тёплый. Я крутил его весь вечер.

Писал сообщение. Стирал.

Снова писал.

Снова стирал.

Зачем? Она же не видит. Она не знает, что я колеблюсь. Что я боюсь нажать на кнопку «отправить» так же сильно, как боюсь не нажать.

Лили.

Новая глава. Новая жизнь. Новый шанс.

Я повторял это про себя, как мантру, как заклинание. Новая жизнь. Новая жизнь. Новая жизнь. Если сказать это достаточно громко, может, станет правдой.

Почему так сложно? Почему я стою здесь, с телефоном в руке, будто я мальчишка, который в первый раз зовёт одноклассницу на зимний бал?

Будто я не знаю, что слова — это просто слова. Набор звуков. Ничего больше.

Будто я боюсь услышать в ответ «нет».

Или, что ещё хуже — «да».

Я стоял у окна. Смотрел, как зажигаются огни города. Машины текли по мокрому асфальту, оставляя за собой красные хвосты. Люди куда-то спешили. У них были дела, встречи, ужины.

Ветер качал голые ветки деревьев за стеклом. Стекло было холодным. Я прижался к нему лбом на секунду — и отшатнулся.

Где-то вдалеке гудел город. Ровно, монотонно, как моё дыхание. Я слышал его сквозь стекло, сквозь стены, сквозь собственное тело.

Я выдохнул. Набрал номер.

Один гудок.

Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Может, сбросить? Сейчас. Пока она не ответила. Пока я ещё могу сделать вид, что этого не было.

Второй гудок.

Тишина в трубке. И внутри меня. Будто всё замерло. Даже ветер за окном перестал дуть. Даже город умолк.

Третий гудок.

Всё. Я сбрасываю. Сейчас. Секунда. Ещё секунда. Я уже почти нажал на красную кнопку, когда в трубке раздался голос.

— Да.

Тонкий. Нежный. Тёплый. Словно она сидела и улыбалась, когда брала трубку.

Просто — «да».

Будто она знала, что я позвоню. Будто ждала.

— Привет, — сказал я. Голос сел. Словно я не говорил несколько дней. Словно я забыл, как звучат слова.

— Привет, это кто?

— Это Нейт. Нейт Келлер.

Чёрт.

Зачем я назвал фамилию?

Будто она знает. Будто ей важно. Будто фамилия что-то меняет. Я сжал трубку сильнее. Пальцы побелели. Я закрыл глаза и прикусил губу.

— Я друг Барни. Пару дней назад я с ним сидел в баре.

Глупо. Я говорю глупо. Как идиот. Как школьник. Я слышу свой голос, и он кажется мне чужим.

— Да, Нейт, я помню тебя.

Она помнила.

Я не ожидал. Я думал, она скажет «кого?», «прости, не помню», «мы виделись?» Она помнила. Меня. В том баре. Среди десятков людей. Она помнила моё имя.

Я почувствовал, как внутри ослабло что-то. Как узел, который я затягивал весь день, начал распускаться. Я не знал, хорошо это или плохо.

— Слушай, не хочешь сходить выпить кофе?

— Да, можно.

— Да?

Я переспросил, как дурак. Голос дрогнул. Я не ожидал, что будет легко. Я готовился к отказу. К «извини, я занята». К «давай в другой раз». Но не к этому.

— Да, — она засмеялась. — Я же согласилась.

Её смех звучал легко. Без напряжения. Без надрыва. Будто ничего не было. Будто двух лет одиночества не существовало. Будто я не пытался забыть ту, другую, каждую ночь, каждый день, каждую минуту.

Я невольно улыбнулся. Впервые за день. Мышцы лица напряглись от непривычного движения.

— А что, если сегодня?

— Можно.

— Через сколько?

— Сейчас я свободна.

Я замер.

Сегодня.

Сейчас.

Она сказала «да» без паузы. Без «я подумаю». Без «давай завтра». Без «может быть». Просто — «да».

Я смотрел в окно, на угасающий закат, и не верил.

— Да? Отлично. Сбрось адрес, я заеду.

— Хорошо. До встречи, Нейт Келлер.

Она положила трубку.

Я стоял у окна. Телефон всё ещё был тёплым в моей руке. Я смотрел на экран, на её номер. На цифры.

Внутри поднималось что-то тёплое. Или пустое?

Я не разбирал.

Я иду на свидание? С девушкой?

Живот скрутило. Я закусил кулак. Почувствовал вкус кожи. Мне нужны цветы? Или что-то такое? Мне не нужны цветы. Я не знаю, что ей нравится. Я вообще ничего о ней не знаю.

Я не был на свиданиях. Даже с Молли.

Мы никогда не ходили на свидания. Мы пили вино на пирсе. Или у меня. Мы не играли в эти игры. Мы просто были.

Я понятия не имел, как вести себя с Лили. Что говорить. Куда смотреть. Куда деть руки.

А что, если она ждёт от меня чего-то большего? Что-то, чего я не могу дать? Не умею. Не знаю как.

Я не готов.

Я даже не знаю, чего хочу сам.

Я вышел из офиса.

Мартовский ветер и дождь хлестнули по лицу. Я остановился на ступеньках, вдохнул. Холодный воздух обжёг лёгкие. Вкус железа и сырости. Мокрый асфальт блестел под фонарями, отражая жёлтый свет. Я чувствовал, как капли стекают по шее, забираются под воротник, холодят спину.

Я стоял и думал о том, что новая жизнь начинается не с планов. Не с обещаний. Не с надежд.

С этого шага.

С этого свидания.

С этого «да».

Я сел в машину. Завёл мотор. Дворники размазывали воду по стеклу. Я смотрел на капли, на свет фар, на мокрую дорогу. Я ехал к ней.

Кафе было маленьким. Уютным. Почти игрушечным.

Я стоял у входа и чувствовал себя чужим. Розовые тона. Плюшевые кресла. Диваны с подушками в цветах. Свет был мягким, тёплым, обволакивающим.

Пахло кофе и ванилью. Сладко, приторно. Слишком сладко. Слишком тепло. Слишком похоже на то, что мне не принадлежит.

Я посмотрел на свою одежду. Мокрую. Помятую. Рубашка прилипла к телу. Ботинки были в грязи. Волосы мокрые, слипшиеся.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Я не знал, почему.

Может, от холода. Может, от страха.

Я увидел её.

Она сидела за столиком у окна. Свет падал на её волосы, и они казались золотыми, мягкими, как шёлк. Волной лежали на плечах. Светлые, чистые. Она улыбнулась мне, когда я вошёл. Её глаза смотрели на меня, и я невольно отвернулся.

Слишком светло. Слишком чисто.

Она не была похожа на Молли.

И это было самое страшное.

Я подошёл к её столику. Дерево было тёплым под моими пальцами. Я чувствовал, как грязь с моих рук оставляет следы на светлой поверхности. Я убрал руки.

— Привет, — сказал я. Мой голос звучал тише, чем я хотел. Почти шёпот.

— Привет, — она улыбнулась. — Ты промок.

— Да, март всегда дождливый.

Я смотрел на её сухие волосы, на чистое пальто, на улыбку. Она не промокла. Вообще.

— А как ты не промокла?

— Я здесь живу. Этажом выше. Над кафе.

Она махнула рукой вверх, и я проследил взглядом за её движением. Она жила здесь. Над этим кафе. В этом розовом, сладком, тёплом мире.

— Одна?

Боже.

Зачем я это спросил?

Это выглядит как намёк. Она подумает, что я... что я хочу... Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Я не краснел. Но сейчас — краснел.

— Нет, с родителями. Но я планирую переехать.

Она улыбнулась. Я выдохнул.

Облегчение.

К нам подошла официантка. Молодая, с рыжими волосами, собранными в пучок. Она улыбнулась нам одинаково — профессионально, пусто.

— Что-то будете заказывать?

— Мне двойной эспрессо, — сказал я.

— Мне капучино с двумя ложками сахара.

Официантка ушла. Я сел напротив Лили. Кресло было мягким, слишком мягким. Я проваливался в него.

— Ты серьёзно пьёшь эту горькую жижу? — спросила она.

Я усмехнулся.

— Да.

— Фу. Как можно пить кофе без сахара?

— А я не могу представить, как можно пить кофе с двумя ложками сахара.

Молли.

Это она отучила меня от сахара.

Я не добавлял его ни в чай, ни в кофе уже года три. Она всегда ругалась, что сахар — это смерть.

Я смотрел на Лили и видел другую.

— А ты далеко живёшь? — спросила Лили.

— Пятнадцать минут отсюда. Я снимаю квартиру.

— Она красивая?

— Кто?

Я испуганно посмотрел на неё. Подумал, что она читает мои мысли. Что она видит меня насквозь, видит Молли в моей голове.

— Квартира, — она засмеялась.

— Могу показать.

Вырвалось у меня. Я не планировал это говорить. Я вообще не планировал ничего. Но слова вылетели сами.

Она покраснела. Румянец залил её щёки.

— Как-нибудь, — сказала она, опустив глаза.

— То есть... ты не подумай ничего такого. Я не на что не намекаю.

— Всё хорошо, — она улыбнулась, подняла взгляд. — Я думаю, ты привык, что девушки на тебя вешаются.

— Что? Нет. У меня... у меня два года не было девушки.

— Да?

— Да. Было как-то не до этого.

Её улыбка стала шире. Я чувствовал себя неловко, но вместе с тем легко. Рядом с ней было спокойно. Не как с Молли — там всегда было что-то на грани. Огонь, который мог сжечь. Вода, которая могла утопить. Одержимость, которая не давала дышать.

Здесь — просто.

Без надрыва.

Без ожидания, что сейчас случится что-то плохое.

— Тогда я не против посмотреть твою квартиру. Как-нибудь.

Весь оставшийся вечер мы болтали.

О работе — я рассказывал про офис, про проект, про Барни. Она слушала, кивала, задавала вопросы. О фильмах — она любила драмы, я — триллеры. Мы спорили, смеялись. О её планах — она хотела переехать в центр, найти квартиру, свою жизнь.

О пустяках, которые не имели значения.

И в этом была странная свобода.

Впервые за долгое время я расслабился. Мои мысли не путались. Не возвращались к Молли. Не искали её в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом смехе.

Может, это и был мой шанс? Может, я не должен был его упускать?

— Ну что, проводишь меня? — она засмеялась.

— Да, — сказал я. — Я поднимусь с тобой на этаж выше. Чтобы убедиться, что ты в безопасности.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были мягкими, тёплыми. Я почувствовал, как по руке пробегает тепло — от ладони к плечу, от плеча к груди. Уютно. Как в этом кафе.

Мы пошли по лестнице. Деревянные ступени скрипели под ногами. Где-то сверху играла музыка — тихо, почти не слышно. Я слышал своё дыхание. И её дыхание.

— Ну вот, — сказала она, остановившись у двери. — Это моя дверь. Спасибо тебе за вечер.

— И тебе спасибо, — сказал я. — Как насчёт второго свидания?

— А куда мы пойдём?

— Кино?

— Я подумаю.

Она улыбалась мне. Я улыбался ей.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

Нежно. Быстро.

Я чувствовал тепло её губ на своей коже, даже когда она уже отошла. Там, где она коснулась меня, остался след — как отпечаток пальца на стекле.

Она пошла к двери.

— Я надеюсь, твой отец не смотрел в этот момент в глазок, — сказал я.

Она засмеялась, открыла дверь.

— Спокойной ночи, Нейт.

— Спокойной ночи, Лили.

Дверь закрылась.

Я постоял секунду. Смотрел на дверь. На ручку. На номер квартиры — 17. Семнадцать. Я запомнил.

Потом пошёл вниз.

Ступени скрипели под ногами. Музыка всё ещё играла — теперь я слышал её отчётливо. Что-то грустное. Что-то про любовь.

Я сел в машину. Завёл мотор. Руки на руле.

Мысли.

Молли.

Её лицо. Её глаза. Её голос.

— Чёрт, — прошептал я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я нажал на газ и выехал в ночь.

Светлые волосы Лили уже не стояли перед глазами. Только серые глаза Молли. И её голос, который я слышал даже в тишине. И её отсутствие, которое заполняло всё внутри.

Почему ты не уходишь из моей головы?

Я ехал домой. Один. Ночной город мелькал за окном — огни, вывески, пустые улицы. Дождь кончился, но асфальт всё ещё блестел, отражая свет фонарей.

И её лицо перед глазами.

Снова.

Как всегда.

Глава 6

Офисные уроды

Я стоял перед дверью в кабинет. Смотрел на табличку с надписью «Конференц-зал». Золотые буквы на матовом стекле.

Желания туда идти не было.

Я не хотел идти. Вообще не хотел. Мне было плевать на этих людей, на их бумаги, на их улыбки, на то, что они думают обо мне. Я стоял и чувствовал, как под рёбрами разрастается что-то тяжёлое, свинцовое. Отвращение.

Но я пошёл. Потому что надо.

Я толкнул дверь.

Большое помещение. Третий этаж. Окна от пола до потолка, но свет был искусственным — люминесцентным, белым, режущим глаза. В центре — длинный круглый стол из тёмного дерева. Его поверхность блестела, как зеркало. На стене — плазменный телевизор, выключенный. В углу — кофемашина, заварные чайники, бутылки с водой.

Все уже сидели.

Я был последним.

Четыре пары глаз уставились на меня.

Я чувствовал их взгляды — оценивающие, изучающие, привыкшие смотреть на людей как на ресурс. Как на мясо. Они сканировали меня — одежду, часы, осанку. Проверяли, можно ли мной управлять. Можно ли меня сломать.

За столом сидели четверо.

Мужчина лет пятидесяти. В очках, с усами. Лысеющий, но с аккуратно зачёсанными волосами. Он улыбался — широко, по-деловому. Слишком широко. Я видел его зубы — белые, ровные, хищные.

Рядом с ним — рыжий. Рыжие волосы, рыжая борода. Он улыбался всё время. Даже когда молчал. Я не знал, что это значит — он рад меня видеть или просто привык так выглядеть. Его улыбка была приклеенной, как маска. Я запомнил его имя сразу — Йен.

Напротив — худой. С глубоко посаженными глазами. Он не улыбался. Он смотрел на меня с интересом, но без тепла. Как на экспонат. Как на насекомое под стеклом.

И последний.

Светлые волосы. Высокий. Подтянутый. Он сидел с лёгкой усмешкой, будто знал что-то, чего не знали другие. Будто вся эта комната — его личная сцена, а мы все — актёры в его спектакле. Он представился Люком.

— Нейт Келлер? — он протянул руку.

Я пожал. Его рука была сухой. Крепкой. Слишком уверенной.

— Приятно познакомиться, — сказал я.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Я не дал ему дрогнуть.

— Взаимно, — ответил он.

Мы сели.

Началось совещание.

Цифры, отчёты, планы на квартал. Я слушал вполуха. Кивал. Делал вид, что мне интересно. Но я смотрел на них. На их руки, которые лежали на столе. На их лица, которые не выражали ничего, кроме уверенности в своей правоте.

Они говорили о деньгах, как о воздухе. О людях — как о цифрах. Я смотрел на их пальцы. На их обручальные кольца. На их часы. Всё кричало о власти. Ничто — о человечности.

Йен что-то говорил о прибыли. О росте. О том, как они переиграли конкурентов.

Потом тот, что в очках и с усами, перебил его.

— Йен, я слышал, ты женился? — спросил он. — Месяц назад?

Йен усмехнулся. Поправил воротник рубашки.

— Да, есть такое, — сказал он.

— Поздравляю, — сказал я. — И как тебе в браке?

Йен посмотрел на меня. Улыбнулся. Медленно, смакуя. Будто он смаковал слово, которое собирался произнести.

— Я счастлив, — сказал он. — Она у меня — огонь.

Я кивнул. Не стал спрашивать дальше.

Тот, в очках и с усами, подался вперёд.

— Какая она? — спросил он. Облизнул губы. — Слышал, ноги от ушей, модель. Глаза — просто космос. Какая она вообще в постели?

Йен усмехнулся. Откинулся на спинку стула. Стул скрипнул под его весом. Он сложил руки за головой.

— Я беру её силой, — сказал он. — Сразу видно, что у неё нет опыта. Но учится быстро.

Он произнёс это так, будто говорил о дрессировке щенка.

Остальные заржали.

Смех был грязным. Липким. Я слышал, как он разносится по комнате, как касается стен, как оседает на столе, на бумагах, на моей коже. Мне хотелось вытереть его с себя.

Я сжал ручку. Костяшки побелели. Я смотрел на них. На их рты, которые произносили эти слова.

— Моя любит, когда мы втроём, — сказал худой.

Он откинулся на спинку стула. Закинул ногу на ногу. Я видел его носки — дорогие, с вышитым логотипом.

— Втроём? — переспросил кто-то.

— Ну да, — он развёл руками, будто это было само собой разумеющимся. Будто это было нормально. — Я, она и ещё её подруга. Она любит, когда я командую. Говорит, что без этого скучно.

Снова смех.

Рыжий хлопнул ладонью по столу. Звук разнёсся по комнате, как выстрел.

— А моя любит, когда я с ней... ну, ты понял, — он подмигнул. — Грубо. Она говорит, что я слишком нежный, когда трезвый. А когда я пьяный, она жалуется, что я слишком жёсткий. Избиваю до синяков. Не угодишь.

Они засмеялись. Я смотрел на их улыбки, на их руки, на их глаза. Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Она поднималась из желудка, заполняла пищевод, подкатывала к горлу. Я сглотнул.

Йен повернулся ко мне.

— Ну а ты, Нейт? Как у тебя с женщинами? Любишь жёстко или нежно?

Его глаза блестели. Он ждал ответа. Он хотел услышать, что я такой же. Что я такой же, как они.

— Не люблю обсуждать это, — сказал я.

— О, как скромно, — Йен усмехнулся. — Тебе нужно расслабиться, парень. Мы все здесь свои.

— Я не из ваших, — сказал я.

Тишина повисла на секунду.

Я слышал, как гудит кондиционер. Как тикают настенные часы. Как где-то далеко за окном шумит город.

Потом Йен засмеялся.

— Будешь, — сказал он. — Мы все были такими вначале.

Вошла секретарша.

Молодая. Лет двадцать. Короткая юбка, белая блузка, волосы собраны в пучок. Она несла поднос с кофе. Её руки дрожали. Я видел, как дрожит кофе в чашках — маленькие круги на поверхности.

Рыжий хлопнул её по заднице. Громко. На весь кабинет.

Звук был влажным. Её тело вздрогнуло от неожиданности.

— Отлично выглядишь, — сказал он. — Когда смена заканчивается?

Она замерла. Опустила глаза. Я видел, как её пальцы сжались на подносе. Как побелели костяшки. Она не подняла их. Не посмотрела на него.

— В шесть, — сказала она тихо.

Её голос дрожал. Тонкий, как нитка. Готовый порваться.

— Может, задержишься?

Она ничего не ответила. Она поставила кофе на стол. Осторожно, как будто боялась разбить. Потом развернулась и вышла.

Быстро. Почти бегом.

Я смотрел на дверь, которая закрылась за ней. На её дрожащие руки. На её испуганный взгляд, который она прятала за чёлкой. На то, как она почти бежала, боясь оглянуться.

Я думал о том, сколько раз она через это проходила. Сколько раз боялась поднять глаза.

Йен проводил её взглядом.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Скромная. Такие лучше всего.

— А ты что, любишь скромных? — спросил тот, в очках.

— Люблю тех, кто не говорит «нет», — ответил Йен.

Они засмеялись снова.

Я смотрел на дверь. На дерево, на ручку, на табличку «Выход». Я смотрел и чувствовал, как внутри поднимается злость. Горячая, как лава. Она заполняла грудь, горло, голову. Она жгла изнутри, прожигала дыры в моём спокойствии.

Я представил, как встаю. Как переворачиваю стол. Как врезаю кулаком в эту улыбающуюся морду Йена. Как слышу хруст его костей под своими пальцами.

Но я сидел. Я молчал.

— Ну что, сегодня, может быть, останемся? — Йен посмотрел на меня. — Пошалим. Впятером на одну?

Он подмигнул. Я слышал, как его слова ударились о мою кожу и отскочили. Я чувствовал их на себе, как грязь.

Я откинул ручку на стол. Звук ударил по тишине — резкий, сухой, как пощёчина.

— Я пас, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Четыре пары глаз. Я видел в них удивление. Непонимание. И что-то ещё — насмешку.

Я встал. Стул скрипнул по полу. Направился к двери.

— Нейт, — окликнул меня Люк.

Я остановился. Не обернулся.

— В субботу вечеринка. Посвящение в наши ряды, так сказать. Будут девушки, виски, хорошие люди. Приходи.

Я стоял и смотрел на дверь. На ручку. На своё отражение в матовом стекле.

— Я подумаю, — сказал я.

— Подумай, — усмехнулся Люк. — Но лучше приходи. Там ты поймёшь, что такое настоящая жизнь.

Я ничего не ответил.

Я вышел из кабинета. Закрыл дверь. Прислонился к стене.

Я слышал, как гудит кондиционер в коридоре. Как где-то вдалеке разговаривают люди. Как моё сердце стучит в груди — глухо, тяжело.

Уроды.

Они все — уроды.

Они говорят о женщинах, будто это вещи. Будто это игрушки. Будто они имеют право. Будто они могут делать с ними что угодно.

А я сидел там. Молчал. Кивал.

Я не хочу быть частью этого.

Я не буду таким.

Я оттолкнулся от стены. Пошёл к выходу.

Мне нужно было уйти. От них. От этого дерьма.

Я вышел на улицу.

Вдохнул.

Холодный воздух ударил в лёгкие. Я стоял на ступеньках, смотрел на серое небо, на мокрый асфальт, на людей, которые проходили мимо.

Я думал о том, как сильно ненавижу этот город. И всех, кто в нём живёт.

Глава 7

Кино

Мы встретились у входа в кинотеатр.

Здание было старым, с вывеской из неоновых трубок, которые мигали неровным светом. Лили стояла у дверей — в длинном белом пальто, почти в цвет её волос. Она держала сумочку обеими руками и улыбалась. Свет от вывески падал на её лицо, делая его ещё более светлым, почти прозрачным.

Она была чистая. Невинная.

— Привет, — сказал я. Мой голос звучал тихо, почти неуверенно.

— Привет, — ответила она.

Встала на цыпочки. Поцеловала меня в щёку. Отстранилась. Её щёки покраснели — даже в полумраке я это видел.

Я улыбнулся. Не потому что хотел. Потому что надо было.

— На какой фильм пойдём? Ты уже выбрала?

— Да, — сказала она. — «Не тот парень».

Я видел афишу ещё утром. Эротический триллер. Про одержимость и запретную связь. Про человека, который не может отпустить. Про того, кто жертвует всем ради одной ночи. Мы смотрели друг на друга. Я не сказал ни слова. Внутри что-то дрогнуло, но я не подал виду.

— О чём он? — спросил я, хотя уже знал.

— Там парень влюбляется в девушку, которая замужем, — сказала Лили, поправляя прядь волос. — Он не может её забыть. Она тоже. Но она не уходит от мужа. А он… он становится одержимым. Следит за ней. Ждёт под её окнами. Делает всё, чтобы быть рядом.

— Звучит как-то… тревожно, — сказал я.

— Говорят, очень атмосферно, — она улыбнулась. — Я люблю такие фильмы. Где всё не просто «они встретились и полюбили». Где есть смысл.

Я кивнул. Слова застряли в горле. Я боялся, что если открою рот, скажу что-то лишнее.

— Отлично, — сказал я. — Я пойду куплю билеты.

Я развернулся, уже готовый уйти к кассе, но она остановила меня.

— Нейт, подожди.

— Да?

Она протянула мне купюру. Скомканную, тёплую от её ладони. В темноте я не разглядел, сколько там — но чувствовал, что это немного.

— Ты серьёзно? — я приподнял бровь.

— Ну… да, — она отвела взгляд. — Я не привыкла, чтобы за меня платили.

— Привыкай, — сказал я.

Подмигнул. И побежал к кассе.

До сеанса оставалось меньше пятнадцати минут. Я стоял в очереди, смотрел на афиши, на людей, которые покупали попкорн и газировку.

Я купил два билета, большую пачку попкорна и две бутылки воды. Когда я вернулся, Лили стояла у входа в зал, ждала меня с той же светлой улыбкой. От неё пахло духами и чем-то чистым, свежим, как утренний снег. Я почувствовал, что должен быть здесь. Что это правильно.

Мы сидели на задних рядах. Зал был почти полон. Пахло попкорном — сладким, приторным, и чужими духами, которые смешивались в тёплом, душном воздухе. Перед началом фильма крутили рекламу местного автосалона и какой-то новой марки кофе. Гул голосов, шелест пакетов, смех в первом ряду. Всё это было слишком громко. Слишком по-настоящему.

Кресла были старыми, с продавленными сиденьями и подлокотниками, на которых были выцарапаны имена и даты.

Лили сидела рядом. Жевала попкорн. Смотрела на экран, не отрываясь. Белое пальто лежало у неё на коленях. Она была вся в этом белом — в пальто, в светлых волосах, в своей чистоте.

— Можно? — я указал на попкорн.

— Да, конечно, — она замялась. — Боже, я даже не поделилась. Как некрасиво.

— Всё хорошо.

Я закинул горсть в рот. Сладкий. Очень сладко. Слишком сладко. Я не любил сладкое. Но я жевал, чтобы не молчать. Чтобы она не спросила, о чём я думаю.

Фильм пошёл. Титры плыли по экрану, музыка была тёмной, почти угрожающей. Первые кадры — он стоит под её окнами, смотрит на свет в комнате.

На экране — он и она. Встреча. Одержимость. Запрет. Она не может уйти. Он не может отпустить. Сюжет был простым, почти банальным. Но я смотрел на экран и не видел его. Я видел другое.

Другой зал. Два года назад. Мы с Молли сидели на задних рядах — как всегда, с опозданием. Запыханные, со смехом, вваливались, когда свет уже погас. Садились на самые последние места, чтобы никто не видел. Сырный попкорн летел в стороны — она кидала в меня, я в неё. Иногда попадали в соседей. Однажды нас чуть не выгнали. Потом мы держались за руки и бежали по коридору, смеясь, задыхаясь, а ночной воздух ударял в лицо.

Я смотрел на экран, но видел её. Её лицо в темноте. Её глаза, которые смеялись. Её руки, которые держали мои.

Помню как в конце фильма, — мы целовались. Долго. Не обращая внимания на экран, на людей вокруг. Мои пальцы скользнули под её джинсы. Она выгнулась, прикусила губу, чтобы не закричать. Шептала моё имя — тихо, чтобы никто не слышал. Но когда она кончила — выкрикнула. Громко.

— Нейт!

В зале на секунду стало тихо. Люди обернулись. Кто-то засмеялся. Кто-то шикнул. Она сползла ниже на сиденье, закрыла лицо руками. Щёки горели. Я обнял её за плечи, притянул к себе.

— Всё в порядке, — прошептал я.

— Это не в порядке! — прошептала она в ответ.

Я засмеялся. Она ударила меня ладонью по груди. Потом поцеловала. И мы убежали, когда зажёгся свет. Держась за руки. Смеясь. Её волосы развевались, она оглядывалась на меня, и я не мог дышать.

Как давно это было.

— Как тебе фильм? — голос Лили вырвал меня из воспоминаний.

— Хороший, — соврал я.

Я даже не смотрел на экран. Не помнил ни одного кадра. Я видел только её. Ту, другую. Ту, которая была в моей голове каждую секунду.

Лили положила свою руку на мою. Маленькую, тонкую. Её пальцы были длинными, с аккуратными ногтями — без лака, без блеска. Всё в ней было простым. Тихим. Её рука была прохладной и мягкой. Она переплела наши пальцы. Не отрываясь от экрана.

Я смотрел на её профиль. На светлые волосы, на которых отсвечивал экран. На бледную кожу, на голубые глаза — даже в темноте они будто светились. Не как у Молли. У Молли глаза были серыми, глубокими, как омут. Они могли утащить тебя на дно, и ты бы не заметил, когда перестал дышать.

Она обернулась. Посмотрела на меня.

— Нейт, — прошептала она.

— Что?

— Ты здесь?

Я замер. Она чувствовала. Она знала. Я смотрел на неё и не мог сказать правду. Я хотел сказать «да». Хотел быть здесь. Но я был там — в том зале, с той, с которой я смотрел другие фильмы. С той, которую я целовал, когда она выкрикивала моё имя на весь зал.

— Здесь, — соврал я. — Я здесь.

Я решил сделать шаг. Для себя. Прямо сейчас. Для новой жизни. Для второго шанса. Я притянул её лицо. Мои пальцы коснулись её щеки — она была прохладной, гладкой. Я поцеловал её. Нежно. Осторожно. Словно боялся разбить. Она замерла на секунду. Потом ответила. Мягко. Тихо. Почти стеснительно.

Её губы были сладкими — от попкорна. Я поцеловал Лили. Я не закрыл глаза. Боялся, что если закрою — представлю другую. И тогда это будет предательством. Не только ей. Себе.

Она отстранилась. Улыбнулась. Опустила голову мне на плечо. Мы сидели, держась за руки. А я думал весь оставшийся фильм. О том, что я делаю. О том, что чувствую к Лили. И не находил ответа. Я пытался. Правда. Я хотел быть здесь. Хотел, чтобы это сработало. Но внутри всё кричало: не здесь. Не с ней. Не сейчас.

Всё ли я делаю правильно?

Я не знал.

Я сжал её руку чуть сильнее. Не для неё. Для себя. Чтобы почувствовать, что я здесь. Чтобы не провалиться обратно в воспоминания.

Но я уже был в них.

И я знал — она чувствовала это. И просто молчала.

Глава 8

Вечеринка с десертом

Отец уговаривал меня пойти сюда. Выполнить последнюю его просьбу. Я стоял перед дверями с мыслями в голове, что я не должен здесь находиться. Это не для меня.

«Ты должен общаться с людьми, а в особенности с теми, у кого больше денег, чем у тебя», — сказал он. Я усмехался этим мыслям. Я буду общаться с этими людьми только по одной причине — чтобы найти потенциального покупателя для этого чёртова бизнеса. Чтобы смыть с себя эту грязь. Чтобы никогда больше не видеть этих лиц.

— О, Нейт, чего стоишь, проходи!

Микки, кажется его так звали, с усами и в очках, протянул мне руку. Я протянул в ответ и натянул улыбку. Он был с девушкой — лет на двадцать моложе его. Худая, хрупкая. Она улыбалась мне, но глаза опускала вниз. Он даже не представил нас. Как будто она была не человеком, а аксессуаром. Я сжал челюсть, но ничего не сказал.

Я зашёл в дом.

Внутри — огромный зал, похожий на бальный. Высокие потолки, колонны, люстры. В центре — мини-сцена с живой музыкой, играла тихо, непринуждённо. И посреди всего этого — шест. Вокруг него крутилась девушка. Полностью голая.

На неё мало кто обращал внимание. Как будто это было нормально. Как будто это не вызывало вопросов. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное.

Официанты разносили закуски и напитки. Я остановил одну — рыжую девушку, невысокую, в короткой юбке. Взял у неё бокал с подноса, поблагодарил. Она кивнула, опустила глаза в пол и скрылась в толпе. Я смотрел ей вслед и чувствовал, что она боится.

Я заметил Люка и Йена. Подошёл к ним.

— Нейт, спасибо, что пришёл, — сказал Люк и похлопал меня по плечу. Я кивнул.

— Как тебе вечеринка? — спросил Йен.

— Я не бывал раньше на таких мероприятиях, — ответил я.

— Да ладно? — удивлённо спросил он.

— Да.

Он усмехнулся. Махнул рукой.

— А на каких ты бывал?

— Поскромнее.

Люк и Йен засмеялись в полный голос. Смех был громким, пустым, липким. Я хотел уйти. Сказать, что мне всё это не нужно. Но я стоял. Улыбался. Кивал.

— Значит, наслаждайся, — сказал Люк.

— Чуть позже тебя будет ждать десерт, — подмигнул Йен.

Я кивнул и натянуто улыбнулся. В голове была лишь мысль о том, как этим уродам всё легко даётся в жизни.

Йен полез в карман пиджака. Достал небольшую металлическую коробочку. Серебряную, с гравировкой. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается.

— А вот и то, что делает вечер настоящим, — сказал он, открывая коробочку. Внутри — белый порошок. Он блестел в тусклом свете, как обещание. Как проклятие.

Йен усмехнулся, глядя на меня. Я замер. Пальцы сжались в кулаки. Моё тело реагировало раньше, чем я успел подумать. Я чувствовал, как пот выступает на лбу, как сердце начинает биться быстрее. Я знал что это. Я знал, как это дерьмо входит в кровь. Я знал, как оно забирает всё. Я знал, что если я сейчас скажу «да», я потеряю себя. Потеряю всё, что построил.

— Держи, — Йен протянул мне коробочку. — Отличный товар. Чистый. Расслабляет, убирает всё лишнее.

Я смотрел на белый порошок. На его руку. На его улыбку. Я видел своё отражение в его глазах — искажённое, бледное. Я видел себя два года назад. В том же тумане. В том же страхе.

— Нет, — сказал я. Голос был твёрже, чем я думал.

— Что? — Йен удивился.

— Я пас, — сказал я.

— Ты серьёзно? — он усмехнулся. — Это же просто порошок. Расслабляет. Не бойся, не привыкаешь.

— Я не боюсь, — сказал я. — Я не хочу.

— Ну как хочешь, — Йен пожал плечами и занюхал. Быстро, привычно. Как будто делал это каждый день. Как будто это было нормально.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается злость. Он не знал. Он не знал, что значит быть на дне. Что значит просыпаться в холодном поту, в блевотине, в своей же крови. Я смотрел на его лицо, на его спокойствие, на его уверенность в том, что он контролирует всё. Я знал, что он не контролирует ничего. Он просто ещё не упал. Но он упадёт. Они все упадут.

Я вышел на улицу. Дверь хлопнула за мной. Громко. Слишком громко. Я стоял на крыльце. Смотрел на дорогу.

Во рту пересохло. Язык — как наждак. Я облизнул губы. Сухие.

Сердце колотилось. В висках. В горле. В пальцах. Я слышал его. Глухие удары. Как чей-то шаг за спиной. Я обернулся. Никого.

Руки тряслись.

Я смотрел на них. На свои пальцы. Они дрожали. Мелкая дрожь. Как будто внутри меня что-то билось.

Я прикурил сигарету. Руки тряслись. Зажигалка щёлкала. Раз. Два. Три. Огонь. Я затянулся. Глубоко. До кашля. Дым обжёг горло. Я кашлянул. Достал телефон.

Лили — пропущенный. Я перезвонил. Пальцы дрожали. Я сжимал телефон. Крепко. Чтобы не выпал.

Голос в трубке был тёплым.

— Привет, как дела? — спросил я, выпуская дым в ночное небо.

— Привет, всё хорошо. А ты как? Почему у тебя так шумно? — спросила она.

— Я на вечеринке. По работе.

— Мм, ладно.

— Ты что-то хотела?

— Ну… я не знаю, может, ты бы хотел приехать ко мне? Мои родители уехали.

Я замер. Чёрт. Я боялся этого. Я не был готов.

Воздух застрял в груди. Она приглашает меня к себе. Приглашает переступить черту. Ту черту, которую я сам нарисовал. Ту, за которой начинается что-то настоящее. Что-то, что требует быть целым. А я был сломан. Я всегда был сломан.

— Да, — сказал я. — Я постараюсь пораньше отсюда уйти.

— Хорошо, я буду ждать. До встречи.

Я нажал кнопку отбоя. Докурил сигарету. Затушил. Вернулся в дом.

В доме было темно. Основной свет выключили. Включили подсветку — красный, переходящий в фиолетовый. Как в клубе. Живая музыка сменилась басами. За шестом уже стояло двое обнажённых девушек. Они целовались, их разделял шест.

Ко мне подошёл Микки.

— Нравится? — он проследил за моим взглядом.

— Нет, — сказал я. — Просто неожиданно.

— Это ещё что. Тебя ждёт ещё десерт.

— О каком десерте идёт речь? Почему все про него говорят?

— Увидишь, — он хитро улыбнулся. — А пока хочу познакомить тебя кое с кем.

К нам подошёл мужчина лет сорока в костюме. Невысокий, но крупного телосложения. Лысый, с усами. Он смотрел на меня так, будто оценивал товар.

— Вы сын Колина Келлера?

— Я Нейт. Нейт Келлер.

— Вы похожи.

— Надеюсь, только внешне.

Он посмотрел на меня с ног до головы. Медленно, как будто раздевал взглядом.

— Да, Келлер-старший более любезный.

— С трудом верю.

— Мы с ним не приятели, — добавил он. — Я Райн.

Он протянул мне руку. Я секунду смотрел на неё, потом нехотя пожал. Рука была влажной. Липкой.

— Я знаком с вашим отцом давно. И я давно слежу за его бизнесом. Я хотел бы выкупить его. Может, вы обдумаете моё предложение?

— Я подумаю, — ответил я.

— Конечно. Как будете готовы — сообщите. Обсудим в более неформальной обстановке.

Он сунул руку в пиджак, достал визитку, протянул мне. Я взял её, не глядя, положил в карман. Не хотел смотреть на его имя. Не хотел запоминать.

Я хотел продать этот бизнес. Был готов отдать его первому встречному. Но сейчас я почему-то не был уверен в этом. Я не доверял им.

Свет в зале потух совсем. Лишь на центр сцены был направлен свет от прожектора.

На сцену вышел Люк. Взял микрофон. Его голос был пьяным, но уверенным.

— Хочу поблагодарить вас всех за то, что посетили эту вечеринку. За ваши взносы. Хочу поблагодарить наших спонсоров. Всех, кто участвовал в нашей «благотворительности».

Он усмехнулся и изобразил пальцами кавычки. Из зала раздался смех.

— А сейчас, по традиции, десерт.

Музыка заиграла громче. Девушки, которые танцевали у шеста, стояли по обе стороны от Люка. Он поцеловал одну. Вторая начала расстёгивать ему брюки и опускаться на колени.

В зал начали входить девушки. Полностью обнажённые. Им едва было по восемнадцать лет.

Вокруг стояли полураздетые директора и боссы.

Один из них — с огромным, обвисшим животом, выпирающим из расстёгнутой рубашки — держал девушку за волосы. Она стояла на коленях, плакала, размазывая тушь по щекам. Он смеялся, запрокинув голову, и его жирные пальцы сжимали её волосы так, что она вскрикивала. Он не отпускал. Её плечи тряслись. А рядом стояли двое мужчин и просто смотрели. Улыбались.

Другой — лысый, в дорогом костюме, с красным лицом — лежал на диване, а девушка, почти девочка, сидела на нём сверху. Она не двигалась. Её глаза были пустыми, как у куклы. Он дёргал её за бёдра, как будто она была вещью. А она просто сидела и смотрела в одну точку.

Кто-то уже сношался прямо на ковре, не стесняясь. Кто-то гладил голых девушек по спинам, как домашних животных. Микки пытался засунуть пальцы в какую-то девушку, а она стояла, отвернувшись, сжав кулаки, и молчала. Девушка, с которой он пришёл, просто стояла рядом и смотрела. Её глаза были пустыми, как у других.

Что, блядь, здесь происходит?

В голове всё плыло. Я не мог понять. Не хотел понимать. Я сжимал кулаки и чувствовал, как ногти впиваются в ладони.

Я отошёл к барной стойке. Опрокинул два бокала виски, которые стояли на подносе. Жидкость обожгла горло, но не помогла.

Нужно отсюда валить. Валить, пока я не начал убивать этих уродов.

Ко мне направилась голая брюнетка. На ней были лишь туфли. Она шла медленно, смотрела мне в глаза. Я смотрел по сторонам. Она шла сквозь толпу и не отводила от меня глаз.

Она подошла ко мне. Её руки начали расстёгивать мою рубашку. Я чувствовал её пальцы на своей груди. Я хотел оттолкнуть её. Хотел уйти. Но я не мог. Стоял, как прибитый к полу.

— Нет, не нужно, — сказал я.

Она отступила. Опустила голову. Её руки дрожали.

— А чего вы хотите, господин? — спросила она. Голос был почти не слышен.

— Что? — я смотрел на неё. — Я? Ничего.

Она стояла, дрожала. Я видел, как её плечи тряслись. Как она боялась. Как она привыкла, что её не спрашивают.

— Пойдём отсюда, — сказал я.

Я снял пиджак и накинул на неё. Она вздрогнула. Я услышал её всхлипы.

— Ты плачешь? — спросил я. — Почему ты плачешь?

— Мне нельзя… — прошептала она.

— Что нельзя?

— Мне нельзя уходить.

— Чёрт.

Я схватил её за руку. Она была холодной.

— Пойдём.

Я повёл её к выходу. Прихватил с собой бутылку виски с бара. Мы вышли на улицу.

Я подвёл её к машине. Открыл дверь.

— Садись.

Она посмотрела на меня испуганными глазами. В них был страх, который я видел раньше — в рехабе, в глазах людей, которые уже не надеялись на спасение.

Она села на заднее сиденье.

— Вы меня убьёте?

Сердце екнуло.

— Что? Я?

— Пожалуйста, не убивайте меня.

Я присел перед ней на корточки. Смотрел в её глаза. Она не верила мне.

— Послушай, — сказал я тихо. — Я не собираюсь тебя убивать. Я хочу вывезти тебя отсюда. Хорошо?

— Вывезти? Но нам не разрешают покидать территорию до конца смены.

— Никто не узнает.

Я захлопнул дверь и уже обходил машину, как услышал крик. Тонкий. Почти детский. Сердце пропустило удар.

Я повернулся. Увидел, как какой-то ублюдок тянет ту самую рыжую официантку за руку. Она вырывается, кричит. Он прямо на улице рвёт на ней юбку. Она пытается отбиться. Он сжимает её горло.

Нет, сукин сын, не сегодня.

Я подбежал к нему. Он в недоумении отпустил её. Я схватил его за плечо, развернул. Удар в челюсть — он отшатнулся. Второй — в нос. Кровь брызнула на мои пальцы. Он упал. Я навалился сверху.

— Беги! — крикнул я девушке. — К чёрной машине на стоянке! Быстро!

Она побежала, не оборачиваясь.

Я продолжал бить его. Кулаки врезались в лицо, в скулы, в нос. Кость хрустнула под моими пальцами. Я чувствовал только кровь и гнев. Чёртов ублюдок. Как они смеют! Как они смеют делать это с ними! Я бил. Бил. Бил. Пока он не перестал двигаться. Пока не услышал сзади шаги.

Сзади меня схватили. Рванули назад. Я обернулся — двое. Крепкие. В чёрном. Удар в челюсть — я отшатнулся. Второй — в живот. Я согнулся. Третий — в лицо. Я упал на колени. Плюнул кровью. Она была тёплой, солёной.

— Уходи, — прохрипел я сам себе.

Я поднялся. Едва стоял. Пошёл к машине.

Сел за руль. Руки тряслись. Я смотрел в зеркало заднего вида — рыжая и брюнетка сидели сзади, прижавшись друг к другу. Я открыл виски. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло.

Губа щипала. Я чувствовал, как кровь стекает по подбородку.

Я завёл мотор.

— Вам есть где переночевать? — спросил я, глядя в зеркало.

— Да, — тихо ответила рыжая. — У меня есть комната. Я снимаю.

Я задумался. Будут ли их искать?

— Нет, — сказал я. — Я завезу вас к себе. Завтра утром приеду и решим, что делать. Дома есть еда. Можете переодеться в мою одежду.

Они молчали. Я слышал, как у одной стучат зубы. Кто-то тихо рыдал на заднем сиденье.

Я нажал на газ.

Мы выехали с территории. В зеркале заднего вида — освещённый особняк. Дом, где не было ничего святого.

Я сжал руль. Кровь на пальцах засыхала.

Я сделал то, что должен был. Но этого было мало.

Я вытер кровь с лица. Смотрел на дорогу. Думал о том, что я не должен был этого видеть. Не должен был знать, что этот мир существует. Но я знал. И это останется со мной навсегда.

Глава 9

Розовая комната

Я завёз их к себе.

Они молчали всю дорогу. Брюнетка сжимала мой пиджак на плечах — я видел, как дрожат её пальцы. Она не отпускала его. Боялась. Меня? Или того, что осталось снаружи?

Рыжая смотрела в окно. Не поворачивая головы. Стекло было мокрым от дождя. Она смотрела на своё отражение в нём.

Я вёл. Смотрел на дорогу. Серый асфальт. Белая разметка. Дворники скрипели.

Почему я их спас? Потому что хотел быть героем. Потому что хотел доказать себе, что я не такой, как они.

Но я такой. Я знаю.

Я остановился у дома. Выключил мотор. Тишина накрыла нас.

— Вот, — сказал я, открывая дверь квартиры. Ключи звякнули в замке. Слишком громко. — Здесь есть еда. Можете переодеться. В шкафу — мои футболки. Я буду утром.

Я оставил ключи на столе. Металл звякнул о дерево. Я смотрел на них. На свои руки. На них. И вышел. Не обернулся.

Дверь захлопнулась. Я слышал, как щёлкнул замок. И тишина.

Я вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнул. Глубоко. До боли в лёгких. Пахло дождём и асфальтом.

Я сел в машину.

Захлопнул дверцу. Сжал руль, посмотрел вперёд. На пустую дорогу. На фонари, которые горели жёлтым.

Злость кипела.

Я не знал, куда её выплеснуть. Она была внутри. Под кожей. В крови. Она пульсировала в висках. Стучала. Требовала выхода.

Лица тех уродов стояли перед глазами.

Их смех. Громкий. Мерзкий. Он эхом отдавался в голове.

Крики девушек. Они всё ещё звучали в ушах.

Их слёзы. На их лицах. На их щеках. Они текли, размазывались тушью.

Мои кулаки. Разбитые в кровь.

Я смотрел на них. На свои руки. На запёкшуюся кровь. Она трескалась на костяшках. Белая кожа под ней. Красная кровь. Коричневая корка. Я сжимал руки. Чувствовал, как трескается кожа.

Я открыл виски, который прихватил с бара. Сделал глоток. Горло обожгло. Жидкость стекла по пищеводу вниз. Тёплая. Обжигающая. Я сделал ещё один глоток. И ещё.

Руки тряслись.

Рубашка была разорвана. Я посмотрел на себя в зеркало заднего вида. На груди — чужая кровь. Или моя. Не разобрать. Она въелась в ткань. Коричневая. Тёмная. Липкая.

Я провёл пальцем по груди. Почувствовал влагу. Сырость. Кровь ещё не высохла.

Я достал телефон.

Набрал её номер. Пальцы скользили по экрану. Липкие. Они оставляли следы на стекле. Коричневые. Кровавые.

Гудки шли один за другим.

Я смотрел на экран. На её имя. На буквы, которые складывались в её имя. Я сжимал телефон. Крепко. До боли в пальцах.

— Нейт? — голос Лили был сонным. Удивлённым. Тёплым. Я закрыл глаза. Она была светом. А я — тьмой.

— Ты сейчас одна?

— Да. Что случилось?

Я сжал телефон ещё сильнее.

— Могу я к тебе приехать?

— Нейт, уже поздно, — она помедлила. Я слышал её дыхание. Ровное. Спокойное. — Можем завтра встретиться.

— Нет, — сказал я. — Мне нужно сейчас тебя увидеть.

— Нейт, ты пьян? — её голос стал осторожным. В нём появилась тревога. — Ложись спать.

— Лили.

Я выдохнул. Она замолчала. Тишина в трубке была тяжёлой. Как этот вечер. Я слышал, как она дышит. И ждал.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Приезжай. Адрес ты знаешь.

Я откинул телефон на сиденье. Завёл мотор.

Я сжимал руль. Я смотрел на дорогу, но не видел её.

Только их лица.

Только их смех.

Я снова взял виски. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло. Я закашлялся.

Почему я еду к ней? Зачем? Что я ей скажу?

Я думал об этом всю дорогу.

Я еду к ней, потому что она — свет. Потому что она не знает, кто я. Потому что она видит во мне того, кого нет.

Я еду к ней, чтобы забыть.

Чтобы не чувствовать.

Чтобы не думать об этом дне.

Я остановился у подъезда.

Старое здание. Обшарпанные стены. Краска отслаивается. Под ней — грязь и сырость. Домофон не работал. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её. Скрипнула. Как будто застонала.

В подъезде пахло кошками. Дешёвым табаком. Кто-то курил здесь. Недавно. Запах смешивался с плесенью. И с чем-то сладким. Цветы. Кто-то поставил цветы на подоконник.

Я поднялся на третий этаж.

Ступеньки скрипели под моими ногами.

Лампочка на лестничной клетке мигала. Шипела. То гасла, то загоралась снова. Жёлтый свет. Потом тьма.

Я остановился перед её дверью.

Стоял.

Смотрел на дверь. На номер.

Что я здесь делаю?

Она не должна видеть меня таким.

Я постучал.

Три раза. Глухо. Костяшками. Кровь выступила на коже. Я смотрел на неё. На алые капли.

Она открыла почти сразу. Будто ждала у двери. Будто знала.

В короткой атласной ночнушке. В плюшевых тапочках. Волосы волной лежали на плечах. Тёплые. Светлые. Глаза — сонные, голубые, прозрачные.

Она была светлой. Чистой. Невинной. Как будто пришла из другого мира.

Она увидела меня. И её лицо изменилось. Глаза расширились. Губы приоткрылись. Она побледнела.

— Боже, Нейт… что с тобой?

Она протянула руку. Чтобы коснуться моей щеки. Её пальцы были чистыми. Белыми.

Я отшатнулся.

Шаг назад. В темноту лестничной клетки. Я не хотел, чтобы она прикасалась ко мне. Я был грязным. Я был в крови.

— Не надо. Я в порядке.

— Ты в крови, — сказала она тихо. Её голос дрожал. Я видел, как дрожит её подбородок.

— Я в порядке.

Она хотела что-то сказать. Но я шагнул в квартиру. Дверь захлопнулась за моей спиной. Громко. Как выстрел. Эхо разнеслось по коридору.

За её спиной я увидел комнату.

Розовую. В рюшах. Кружевные подушки на кровати. Плед с единорогом. На подоконнике — белый пушистый кот. Он зевнул. Посмотрел на меня. Медленно. Равнодушно. Отвернулся.

Я стоял посреди её квартиры.

И чувствовал себя чужим.

Я был здесь. Но я был не здесь. Я был там.

В том доме. Среди тех уродов.

— Привет, — сказала она тихо. Её голос дрожал.

Она стояла передо мной. Маленькая. Хрупкая. В своей розовой ночнушке. С распущенными волосами. Она пахла цветами.

Я смотрел на неё.

И думал о том, что она — не она. Она — не Молли. Она — другая. Светлая. Чистая. Невинная. Я не должен был приходить.

Вместо ответа я поцеловал её.

Жёстко. Настойчиво.

Я вжался губами в её губы. Она не отстранилась. Замерла на секунду. Потом положила руки мне на плечи.

Я почувствовал их тепло через рваную рубашку. Через кровь. Через грязь.

Я повёл её к кровати.

Она лежала на спине. Смотрела на меня снизу вверх. Глаза — широкие, влажные. Кружево ночнушки сбилось. Оголяло плечи. Ключицы. Белый кот спрыгнул с подоконника. Выбежал из комнаты.

Я навис сверху.

Я вошёл в неё. Резко.

Она вскрикнула. Тихо. Почти беззвучно. Закусила губу.

— Тебе больно? — спросил я, замирая.

Я смотрел на неё и не узнавал себя. Я слышал свой голос — чужой, хриплый. Я был здесь. И я был там. Я был в ней. И я был в той крови. Я не хотел делать ей больно. Я не хотел быть ими.

— Нет, — прошептала она. — Всё хорошо. Продолжай.

Я двигался в ней.

Грубо. Не чувствуя ничего, кроме злости. Она не стонала. Просто дышала. Иногда выдыхая сквозь сжатые зубы.

Я смотрел на неё. И не видел её.

— Больно?

— Всё хорошо, Нейт.

Я смотрел на стены вокруг — фотографии. Она с подругами. Она с родителями. Она с котом. Все улыбаются. Все счастливы. Я смотрел на них. И чувствовал себя монстром из другого мира.

На комоде — баночки с кремом. Флакончики духов. Плюшевые игрушки.

Всё это было чужим. Всё это было из другой жизни.

Ей восемнадцать. Она девчонка.

Что я делаю?

Я закрыл глаза.

Не хотел видеть.

Я кончил. Через минуту. Быстро. Резко.

Я повернулся на спину. Уставился в потолок. Розовый потолок с блёстками мерцал. Я смотрел на них.

Она лежала рядом. Отвернувшись к стене.

Я слышал её дыхание. Неровное. Сбивчивое.

Потом я услышал всхлипы.

Тихие. Сдавленные.

Она плакала. Зажав рот ладонью, чтобы я не слышал.

Я смотрел в потолок.

Чувствовал, как её плечи трясутся рядом. Как дрожит кровать.

— Лили…

— Всё хорошо, — повторила она. Голос дрожал. — Правда.

Я хотел сказать что-то.

Не нашёл слов.

Что я делаю? Зачем я пришёл?

Она не виновата.

Я повернулся на бок. Посмотрел на неё.

Она свернулась калачиком. Обняла кота, который вернулся и лёг рядом. Её пальцы сжимали его шерсть. Кот урчал. Громко. Как мотор.

Её плечи тряслись.

Я смотрел на неё. На её спину. На позвонки, которые выпирали под тонкой тканью ночнушки. На её волосы, разметавшиеся по подушке.

Я думал о том, что она не должна была видеть меня таким.

Что она не должна была плакать из-за меня.

Что я не должен был приходить.

Чем я лучше тех уродов?

Я закрыл глаза.

И заснул под её тихие всхлипы.

Глава 10

Это не правильно

Я проснулся от того, что солнце било в глаза. Шторы не были задёрнуты, и вся розовая комната купалась в этом ярком свете. Он резал глаза, я прищурился, повернул голову в сторону. Кот сидел на подоконнике и сосредоточенно умывался лапой, делал это медленно и с достоинством. Я понял, что ему нет до меня никакого дела. Я для него был просто частью утра, как солнце или этот свет.

Лили лежала на боку и смотрела на меня. Я не слышал, как она повернулась, но чувствовал её взгляд на своей коже — он был тёплым и тяжёлым одновременно.

— Доброе утро, — сказала она тихо, почти беззвучно.

Её глаза были красными и опухшими. Я понял, что она плакала ещё долго после того, как я заснул, или вообще не спала всю ночь. Я не знал и не хотел гадать, потому что любая догадка добавляла тяжести в грудь.

— Привет, — ответил я. Мой голос был хриплым и чужим, будто я не говорил несколько дней.

Я сел на кровати и провёл рукой по лицу. Пальцы всё ещё были в крови, но она уже высохла и потрескалась, стала коричневой и жёсткой.

— Лили, — начал я, но она перебила меня, коснувшись моей руки.

— Не надо, — сказала она. — Всё хорошо. Правда.

Она улыбнулась слабо и натянуто, натянула одеяло до самого подбородка, будто пряталась от меня. Будто боялась, что я снова сделаю ей больно. Я заметил на её плече красное пятно — след от моей руки. Я сжал слишком сильно, и оно уже начало темнеть, превращаться в синяк, который будет напоминать ей обо мне ещё несколько дней. Я смотрел на этот синяк и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Вина и отвращение к себе смешались в ком, который застрял в горле.

— Мне жаль, — сказал я. — Я не должен был...

— Я же сказала, не надо извиняться. Всё хорошо.

— Это не хорошо, Лили.

— А как должно быть? — она посмотрела на меня. В её голосе появилась странная, тихая твёрдость, которую я не замечал раньше. — Скажи мне, как должно быть по-твоему?

Я замолчал.

С Молли было по-другому. Она бы не позволила так с собой обращаться. Она бы ударила меня, или закричала, или сама села сверху и сказала, что теперь её очередь. Она не терпела боль молча, она жила этим. А Лили просто позволяла. Позволяла мне делать больно, потому что не знала, как сказать «нет». Или не хотела. Или думала, что так нужно.

— Я злился, — сказал я, глядя в сторону. — Не на тебя. Но выплеснул на тебя. Это не твоя вина.

— Я знаю, что не моя, — она села, поправляя бретельку, которая сползла с её плеча. — Ты думаешь, я не понимаю? Что ты просто пришёл и сделал это, потому что хотел сделать мне больно? Нет. Ты пришёл, потому что тебе было больно. И ты не знал, куда это деть.

— Ты не должна это терпеть, — сказал я. Голос стал жёстче, чем я хотел.

— А я и не терплю, — она пожала плечами. — Я просто доверилась тебе. Я не сломалась, Нейт. Это не значит, что я терплю. Это значит, что я понимаю, что ты не хотел.

— Я не хотел, — повторил я. Слова прозвучали глухо, как оправдание, которого я не заслуживал.

Она встала и накинула халат. Розовый и пушистый, с капюшоном в виде зайца. Он делал её ещё более детской и беззащитной. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Я хотел уйти, хотел исчезнуть, но не мог. Потому что ещё был должен ей что-то, что не мог выразить словами.

— Кофе будешь? — спросила она, уже направляясь к кухне.

— Буду.

Она ушла. Кот спрыгнул с подоконника и пошёл за ней, виляя хвостом. Я остался сидеть на её розовой кровати, в её розовой комнате, среди розовых подушек и плюшевых игрушек. Всё это было слишком светлым и чистым для меня. Слишком неправильным.

Я вышел на кухню. Она стояла у плиты и грела молоко. Кот тёрся о её ноги и мурлыкал. Она не обернулась, когда я вошёл.

— Ты будешь с сахаром? — спросила она, не поворачивая головы.

— Нет.

— Знаю. Ты не любишь.

Она улыбнулась.

— Лили, — сказал я. Она замерла, не оборачиваясь. — Это был твой первый раз?

Она поставила чашку на стол и повернулась ко мне. Медленно. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Какая-то смесь спокойствия и усталости.

— Нет, — сказала она. — Не первый.

— Тогда почему? Почему ты плакала?

— Потому что ты был груб, — сказала она. Голос дрогнул, но только на мгновение. — Но я не жалею.

— Не надо было терпеть.

— А что мне нужно было сделать? — она наклонила голову. — Ударить тебя?

— Да, — сказал я. — Или сказать «нет». Или уйти. Что угодно, только не терпеть и не плакать в подушку, чтобы я не слышал.

Она посмотрела на меня долго и пристально. Потом перевела взгляд на свои руки, сжимающие чашку.

— Ты злишься на себя, — сказала она тихо. — И сейчас ты хочешь, чтобы я на тебя злилась. Чтобы тебе было легче. Чтобы ты мог сказать себе: «Вот, она злится, значит, я мудак, и это нормально». Но я не буду злиться, Нейт. Потому что я понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что ты боишься, — сказала она просто. — Ты боишься, что я не злюсь. Потому что тогда ты должен признать, что я не сломалась. И что ты не такое чудовище, как думаешь.

Я смотрел на неё. Слова застряли в горле. Она говорила так спокойно, так ровно, будто читала мои мысли. Будто видела меня насквозь. И это было страшнее, чем если бы она кричала или плакала.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Ты не знаешь, что я делал. Ты не знаешь, где я был. Ты не знаешь, что я видел вчера.

— Не знаю, — согласилась она. — И ты мне не расскажешь. Но я знаю, что ты пришёл ко мне. А не к кому-то другому. И я знаю, что ты не хотел сделать мне больно. Ты просто… не умеешь по-другому.

— Не умею, — повторил я. Это прозвучало как признание.

Она подошла ко мне, взяла мою руку, разжала пальцы. Я не сопротивлялся. Она смотрела на мои костяшки, на запёкшуюся кровь, на грязь под ногтями. Потом посмотрела мне в глаза.

— Покажи мне, как должно быть, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты показал мне, как должно быть по-другому.

— Лили, — сказал я. Голос дрогнул. — Я не умею по-другому. Я могу только так. Я не знаю, как быть нежным. Я не знаю, как быть нормальным. Я знаю только, как причинять боль, даже когда не хочу.

— А ты попробуй, — сказала она. — Просто попробуй. Со мной.

Я смотрел на неё, на её голубые глаза, на розовый халат с заячьими ушами, на синяк на её плече, который оставил я. И чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и болезненное одновременно.

— Приходи сегодня вечером ко мне, — сказал я. — Я приготовлю ужин.

Она улыбнулась. Светло и открыто, как будто ничего не случилось. Как будто мы просто разговаривали о погоде.

— Ты умеешь готовить? — спросила она.

— Немного, — я пожал плечами.

— Приду, — сказала она. — Если ты обещаешь, что примешь душ.

— Обещаю.

— И ты извинишься перед котом, — она кивнула на белого пушистого комка, который сидел на подоконнике и внимательно следил за нами. — Ты его напугал, когда ворвался.

Я посмотрел на кота. Он смотрел на меня жёлтыми глазами. В них было столько достоинства и презрения, что я почти улыбнулся.

— Извинюсь, — сказал я.

— Тогда договорились, — она взяла чашку и протянула мне. — Пей кофе, пока не остыл.

Я взял чашку. Пальцы всё ещё дрожали, но я сжал их, чтобы скрыть это. Отпил глоток. Кофе был горячим и горьким, как я любил. Я смотрел на неё, на её улыбку и думал о том, что я не знаю, заслуживаю ли я её доверия. Но я попробую.

Я попробую быть лучше.

Хотя бы сегодня.

Глава 11

Домой

Я подошёл к дому, начал шарить по карманам в поисках ключей от квартиры, но их не было. Я похлопал по всем карманам джинсов и куртки. И понял, что оставил их там, на столе. Я только сейчас вспомнил о том, что у меня находятся брюнетка и рыжая. Мысль пришла неожиданно, ударила в голову, и я замер. В голове пронеслось: я оставил их одних в своей квартире. Они не знают, где я. Не знают, вернусь ли я вообще. Они боятся. Они сидят там, в незнакомом месте, и ждут, когда я появлюсь или не появлюсь вообще.

Я поднялся. Остановился у двери, выдохнул и прислонился лбом к холодному металлу на мгновение, собираясь с мыслями. Потом достал телефон и набрал номер Барни. Гудки шли долго, и я уже хотел сбросить, когда он наконец ответил.

— Нейт? — голос Барни был сонным и хриплым. Он явно не ожидал звонка в такую рань. — Ты в курсе, что сейчас семь утра?

— Знаю, — сказал я, прикрывая глаза, чувствуя, как усталость давит на плечи. — Мне нужно кое-что.

— Что?

— Две девушки, — я помедлил, подбирая слова. — Им нужно место, где можно переждать пару недель, может, даже месяцев. Я не могу оставить их у себя. Здесь небезопасно.

Барни помолчал. Я слышал, как он сел на кровати, как скрипнули пружины, как он вздохнул, собираясь с мыслями.

— Ты объяснишь, что происходит? — спросил он, и в голосе его появилась настороженность.

— Позже, — сказал я. — Сейчас просто скажи: есть место или нет?

— Есть, — ответил он после короткой паузы. — У меня есть свободная квартира над клубом. Там чисто, есть кровать, душ и кухня. Они могут пожить там столько, сколько нужно.

— Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение чуть отпускает.

— Не благодари, — Барни вздохнул, и я слышал, как он зевнул. — Но потом ты мне всё расскажешь. Я хочу знать, во что ты ввязался.

— Расскажу, — пообещал я.

Я сбросил звонок, убрал телефон в карман и постучал в дверь.

Тишина за дверью была плотной. Я не слышал ни звука, только своё сердце, которое колотилось где-то в груди. Я подумал, что они спят. Или, может быть, уже ушли, решив, что я не вернусь. Я дёрнул за ручку, но дверь была заперта. Я уже хотел постучать сильнее, сказать, что это я, Нейт, когда услышал щелчок замка.

Дверь медленно открылась.

Они стояли на пороге в моих футболках — больших, серых, которые сползали с плеч. Брюнетка держалась за дверной косяк, её пальцы были белыми от напряжения. Рыжая сжимала край футболки, как будто боялась, что я исчезну, если она отпустит ткань.

Увидев меня, они выдохнули почти одновременно. Этот выдох был громче любых слов. Он сказал мне больше, чем они могли бы сказать.

— Я думала, вы не вернётесь, — сказала рыжая, и её голос дрожал. Она смотрела на меня так, будто я был призраком, который мог растаять в любой момент.

— Я же сказал, что вернусь, — ответил я. Голос прозвучал мягче, чем я ожидал.

Она шагнула ко мне и обняла меня крепко. Её тело дрожало — мелкая дрожь пробегала по плечам. Она тряслась, как осиновый лист. Я чувствовал, как её сердце колотится где-то у моей груди, как её дыхание сбивается и становится прерывистым.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в моё плечо. — Спасибо вам, что вернулись.

Я не знал, что ответить. Просто обнял её в ответ и похлопал по спине. Чувствовал, как её пальцы вцепились в мою куртку, как она боится отпустить меня.

— Всё хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вы в безопасности.

Брюнетка стояла в стороне и смотрела на нас. Её глаза были влажными, но она не плакала. Она была на грани — я видел это по тому, как она сжимала кулаки, как её плечи были напряжены. Но она держалась. Её руки висели вдоль тела, как будто она не знала, что с ними делать. Это молчаливое напряжение было почти осязаемым.

— Проходите, — сказал я, кивая в сторону комнаты. — Давайте поговорим.

Они отошли в сторону, пропуская меня. Я зашёл в квартиру, чувствуя на себе их взгляды. Они шли за мной, как тени — бесшумные и осторожные. Я слышал, как за спиной щёлкнул замок, закрывая нас от внешнего мира.

Мы прошли на кухню. Рыжая взяла кружку с чаем — мою кружку, с которой я не пил — и сжала её в руках, будто ища тепло. Брюнетка села на стул и смотрела в пол. Её взгляд был пустым. Я понимал, что она пытается справиться с тем, что случилось, переварить это в себе.

— Как вы? — спросил я, нарушая тишину.

— Страшно, — сказала рыжая. Её голос был тихим. Она смотрела в чашку, на тёмную поверхность чая, как будто там были ответы. — Я боялась, что они найдут нас. Что вы не вернётесь. Что мы останемся здесь одни и не будем знать, что делать.

— Не найдут, — сказал я твёрдо, глядя на неё. — Я не дам им вас найти. Вы в безопасности.

— А вы не боитесь? — спросила брюнетка, не поднимая глаз.

Я помедлил, чувствуя, как тяжесть правды ложится на плечи.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но это не важно. Важно, чтобы вы были в безопасности. Остальное я решу.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Удивление. Или недоверие.

— Вы не похожи на них, — сказала она тихо.

— Надеюсь, — ответил я.

— Вы не такой, — повторила она. Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

Я не ответил. Потому что не знал, правда ли это.

Я прошёл в гостиную, сел на диван и закрыл глаза. Голова гудела от усталости. Тело ныло — каждая мышца просила отдыха. Но внутри была пустота, которая не уходила. Она росла и заполняла всё пространство, оставляя только чувство вины и тяжести.

Из кухни потянуло запахом еды. Я открыл глаза и принюхался. Запах был тёплым и домашним. Яичница. Этот запах был настолько обычным, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

Я встал и вернулся на кухню.

Рыжая стояла у плиты в моей футболке. Рукава были подвёрнуты, влажные волосы заправлены за уши. Она была похожа на обычную девушку, которая готовит завтрак. Но её руки всё ещё дрожали. Я видел это по тому, как она держала лопатку, как сжимала ручку сковороды.

— Вы будете завтракать? — спросила брюнетка, глядя на меня.

— Мы нашли в холодильнике яйца, хлеб и немного сыра, — добавила рыжая, не оборачиваясь. — Решили, что вам тоже нужно поесть. Вы выглядите так, будто не ели несколько дней.

Я усмехнулся. Это было странно, потому что я не думал, что ещё могу улыбаться.

— Спасибо, — сказал я, садясь за стол.

— Не за что, — ответила она.

Они поставили передо мной тарелку. Яичница была горячей, хлеб подрумяненным, кружка чёрного кофе стояла рядом. Я смотрел на еду и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Как будто этот простой жест — завтрак, приготовленный чужими руками, — возвращал меня к жизни.

Они сели напротив, взяли свои чашки. Я смотрел на их руки — всё ещё слегка дрожащие. На их лица — уставшие, но уже не такие испуганные, как утром. Это давало мне надежду, что я делаю что-то правильно.

— У нас есть разговор, — сказал я.

Они замерли. Их глаза расширились. Я видел, как страх снова поднимается на поверхность.

— Хороший, — добавил я быстро. — Не бойтесь.

Рыжая выдохнула. Этот выдох был громким и облегчённым. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза на секунду.

— Я нашёл вам жильё, — сказал я. — Поживёте пока там. Вас там никто не найдёт. Это безопасное место.

— Где? — спросила брюнетка.

— У друга, — ответил я. — Ему можно доверять. Я ручаюсь за него.

Я достал кошелёк и вытащил купюры — несколько крупных. Положил их на стол между нами. Они смотрели на деньги и не двигались, как будто это было что-то опасное.

— Мы не можем, — тихо сказала рыжая, качая головой.

— Можете, — сказал я. — Вам нужно на что-то жить. Покупать еду, одежду, всё необходимое. Я не могу оставить вас без денег.

— Мы вам уже должны, — сказала брюнетка, и её голос дрожал.

— Ничего вы мне не должны, — ответил я твёрдо. — Я не беру плату за помощь.

— Это слишком много, — сказала она, глядя на купюры.

— Это не много, — я подвинул деньги к ним ближе. — Возьмите, пожалуйста. Я хочу, чтобы вы были в безопасности и не думали о деньгах.

Она посмотрела на меня. Помедлила. Её взгляд метался между мной и деньгами. Потом она взяла их. Пальцы сжали купюры так сильно, будто они могли исчезнуть в любую секунду.

— Спасибо, — прошептала она.

Я вызвал такси. Мы стояли у двери. Рыжая снова обняла меня — крепко, по-дружески, но с благодарностью, которую невозможно передать словами.

— Вы спасли нас, — сказала она. — Мы никогда не забудем этого. Что бы ни случилось, вы всегда можете на нас рассчитывать.

— Просто живите, — сказал я. — Хорошо. Начните новую жизнь.

Брюнетка кивнула. Хотела что-то сказать, но не нашла слов. Просто улыбнулась. И в этой улыбке была надежда, которая начинала прорастать сквозь страх.

Такси уже ждало внизу, сигналило. Они вышли. Я стоял у окна и смотрел, как они садятся в машину, как такси отъезжает, как оно исчезает за поворотом. И с каждым метром, который они отдалялись, я чувствовал, как внутри отпускает что-то, что держало меня всё это время.

В квартире было тихо.

Я вернулся на кухню. Тарелки были убраны. Чайник ещё был тёплым.

Я сел за стол и смотрел на пустые стулья, на остывшую яичницу, которую я так и не доел, на кружку, из которой кто-то пил чай.

И вдруг понял: я не знал их имён. И они не сказали. Они не хотели, чтобы я запомнил их. Они хотели исчезнуть, начать всё заново.

И я позволил им это сделать.

Потому что это было правильно.

Глава 12

Предложение

Я проснулся от звонка в дверь.

Резко. Словно кто-то дёрнул за нитку, привязанную к моему позвоночнику. Я сел на диване, сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь. Я не заметил, как заснул. Просто провалился — и всё. Время вытекло, как вода сквозь пальцы. Я не помнил, когда закрыл глаза. Не помнил, о чём думал в последний раз.

В комнате было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на стенах жёлтые полосы. Я смотрел на них и не понимал, где я. Не понимал, который час. Не понимал, что происходит.

Звонок повторился. Настойчивый. Короткий.

Я встал. Всё ещё был в той же рубашке, что и вчера. Светло-голубой, помятой. Она прилипла к телу. Джинсы — те же. На руках — засохшая кровь. Тёмные пятна на коже, под ногтями. Я смотрел на свои руки и не мог вспомнить, чья это кровь.

Чёрт.

Должно быть, это Лили.

Я позвал её сегодня на ужин. Совсем забыл. Совсем вылетело из головы. Я стоял в центре комнаты, смотрел на дверь и чувствовал, как внутри разрастается что-то липкое, тягучее — стыд. Или страх.

Я подошёл к двери. Взялся за ручку. Кожа на пальцах была сухой, шершавой. Я открыл.

Она стояла передо мной.

В длинном белом пальто. Почти в цвет её волос — светлых, чистых, словно она только что вышла из салона или из другого мира. Она держала сумочку обеими руками — как школьница на первом свидании. И улыбалась. Той самой улыбкой, которая ничего не требовала. Которая просто была. Которая говорила: «Я здесь. Я пришла. Ты не один».

Я смотрел на неё и чувствовал, что пачкаю её своим взглядом. Что я — грязь, которая прилипла к этому белому пальто.

— Привет, — сказала она тихо. Её голос был тёплым.

— Привет, Лили, — сказал я.

Голос сел. Я прокашлялся.

— Я забыл. Извини.

Она выдохнула.

Не обиженно. Не зло. Просто — выдохнула. Как будто она уже привыкла. Как будто она знала, что я забуду. Как будто она ждала этого.

— Ничего, — сказала она. — Мне можно пройти?

— Да, конечно.

Я посторонился. Она вошла. Я смотрел, как она снимает пальто. Движения были плавными, спокойными. Она не смотрела по сторонам с любопытством. Не разглядывала мои вещи. Просто повесила пальто на крючок, повернулась ко мне.

Я стоял в грязной рубашке, с запёкшейся кровью. Она не спросила. Только посмотрела. Её взгляд задержался на моих руках на секунду дольше, чем нужно, но она ничего не сказала. Она вообще не сказала ни слова о том, что видела. Только улыбнулась — мягко, почти грустно.

— Слушай, — сказал я. — Ты подождёшь? Я приму душ.

— Да, конечно, — сказала она.

Я пошёл в ванную. Не оглядываясь. Слышал, как она садится на диван. Как включает телевизор. Как где-то вдалеке шумит город.

Я вошёл в ванную. Включил воду. Горячую. Почти обжигающую.

Пар заполнил маленькое помещение, осел на зеркале, на плитке, на моей коже. Я стоял под струями воды, прижавшись лбом к холодной кафельной стене. Смотрел, как вода стекает по моим рукам, смывая кровь. Красная вода уходила в слив, кружилась воронкой и исчезала.

Я не помнил, чья это была кровь. Не помнил, где я был. Не помнил, что делал.

Я помнил только гнев. И пустоту.

Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как горячая вода обжигает спину. Как пар заполняет лёгкие. Как сердце стучит — ровно, глухо.

А она ждала там. В моей квартире. Она ждала меня. И я не знал, что ей сказать.

Вода стекала по лицу. Я выключил душ.

Тишина.

Только капли падали с моего тела на кафель.

Я вытерся. Надел чистую футболку и джинсы. Посмотрел в зеркало. Оно всё ещё было запотевшим. Я провёл по нему ладонью. Моё отражение смотрело на меня — бледное, мокрое, с тёмными кругами под глазами.

Я вышел.

Лили сидела на диване. Крутила в руках пульт от телевизора, переключала каналы, но смотрела не на экран. Она смотрела в окно, на вечерний город. Она ждала меня.

— Прости, — сказал я. — Я совсем…

— Всё хорошо, — перебила она.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась.

— Ты выглядишь уставшим.

— Я уставший, — честно сказал я.

— Что случилось?

Я помедлил.

Смотрел на неё. На её голубые глаза. На её светлые волосы, которые падали на плечи. Она была красивой. Доброй. Нежной. Она была всем тем, чего я не заслуживал.

— Не хочу об этом говорить, — сказал я.

Она кивнула. Не стала спрашивать. Просто приняла. Как всегда.

— Я заказала пиццу, — сказала она. — Ты не против?

Я улыбнулся. Невольно.

— Нет, — сказал я. — Не против.

— Всё равно, извини, — сказал я позже. — Я обещал тебе ужин. Романтику, наверное…

Я пожал плечами.

— А я заснул. Не заметил, как заснул.

— Всё хорошо, Нейт, — сказала она.

Она постучала по дивану рядом с собой.

— Иди сюда.

Я подошёл медленно. Не знал, чего ожидать от неё. Не знал, что чувствую к ней. Она была тёплой, заботливой, нежной. Но она была не той. И я не знал, смогу ли когда-нибудь принять это. Смогу ли когда-нибудь перестать сравнивать.

Я сел.

Она опустила голову мне на плечо. Я приобнял её. Начал гладить по спине. Она поджала ноги, устроилась поудобнее. Включила какой-то фильм.

Я расслабился.

Впервые за эти несколько дней — я расслабился. Не потому что она была той, кого я хотел. А потому что она не задавала вопросов. Не требовала ответов. Просто была рядом. И этого было достаточно.

Почти.

Мы сидели молча. Смотрели фильм. Я не смотрел на экран. Я смотрел на неё. На её профиль, на её ресницы, на её губы, которые иногда трогала улыбка.

Потом привезли пиццу. Мы ели. Она смеялась над чем-то в фильме. Я улыбался — не потому что смешно, а потому что она была рядом. Просто рядом. Тихо. Без вопросов.

Меня начало клонить в сон. Я не заметил, как прикрыл глаза.

— Ты хочешь спать? — спросила она.

Я открыл глаза.

— Нет, — соврал я.

— Врёшь, — сказала она.

— Вру, — признался я.

Она улыбнулась.

— Ложись, — сказала она. — Я посижу.

— Нет, Лили…

— Ложись, Нейт.

Я посмотрел на неё. В её голубые глаза. Я хотел сказать ей, что она не должна меня жалеть. Что она не должна быть здесь. Что я не тот, кто ей нужен. Что я сломан. Что я опасен. Что я — не человек.

Но я не мог. Я был слишком уставшим, чтобы говорить правду.

— Ты хорошая, — сказал я.

— Ты тоже, — ответила она.

Я лёг на диван. Она накрыла меня пледом, легла рядом и прижалась ко мне. Её дыхание было тёплым, спокойным. Она не спрашивала, о чём я думаю. Она просто была рядом.

Но моё тело не спало.

Она была близко. Тёплая. Её дыхание касалось моей шеи. Её рука лежала на моей груди — лёгкая, почти невесомая. Я чувствовал её пальцы через ткань футболки. Чувствовал её тепло. Чувствовал её.

У меня давно не было женщины.

Не считая вчера. Вчера я не помнил, как это делал. Я был там, но не чувствовал ничего. Только злость, пустоту и её слёзы. Я не помнил, как касался её. Не помнил, почему я это сделал.

Сейчас всё было по-другому.

Я чувствовал её дыхание на своей коже. Её пальцы, которые скользили по моей груди. Её тепло, которое проникало под кожу, разливалось по венам, согревало то, что было холодным внутри.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня. Её глаза были голубыми, прозрачными. В них не было ни страха, ни требований. Только ожидание. И что-то ещё — доверие.

— Нейт… — прошептала она.

Я поцеловал её.

Нежно. Медленно. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли помадой — сладкой, как ваниль. Она ответила. Её пальцы провели по моей щеке, по шее, зарылись в волосы.

Я провёл рукой по её спине, по талии, по бедру. Кожа была гладкой, тёплой. Она выдохнула, когда я коснулся её живота.

Мы занимались любовью.

Не как в прошлый раз.

Не грубо.

Медленно. Почти беззвучно.

Я целовал её плечи, шею, ключицы. Она шептала моё имя — тихо, с закрытыми глазами.

— Прости меня за вчера, — прошептал я ей в плечо.

— Всё хорошо, — сказала она. — Всё хорошо.

Я прижал её к себе. Чувствовал её дыхание, её тепло, её доверие. Чувствовал, как она растворяется в моих руках.

Я не хотел думать ни о чём.

Не сейчас. Не здесь.

Я открыл глаза. Посмотрел на Лили. Она уже почти спала. Её дыхание стало ровным, тихим. Я смотрел на её лицо — спокойное, безмятежное.

— Лили, — сказал я тихо.

— М? — она приоткрыла глаза.

— Ты не хочешь переехать ко мне?

Она изумлённо посмотрела на меня. Её глаза округлились. Она приподнялась, опершись на локоть, посмотрела на меня сверху вниз.

— Что?

— Переезжай ко мне, — сказал я. — Живи здесь.

Она улыбнулась. В темноте я видел, как загорелись её глаза. Как будто я сказал что-то, что она ждала. Как будто она боялась спросить сама. Её улыбка была тёплой, как её дыхание. И в ней было что-то детское, беззащитное.

— Ты серьёзно?

— Да, — сказал я. — Я серьёзно.

Она обняла меня. Прижалась крепко. Её руки обвили мою шею, она уткнулась лицом в мою грудь.

— Хорошо, — прошептала она. — Я перееду.

— Да?

— Да, — она улыбнулась, подняла на меня глаза. — Я согласна.

Я прижал её к себе.

Что я делаю?

Я не знаю.

Я закрыл глаза и почувствовал, как её дыхание становится ровным, как оно сливается с моим, как мы дышим в одном ритме. Она уснула, её пальцы разжались на моей руке, и я почувствовал, как тяжесть дня понемногу отступает, как тело перестаёт быть напряжённым.

Я тоже провалился в темноту.

Но даже в темноте я видел её.

Молли.

Я закрыл глаза крепче. Сжал зубы.

Не сейчас.

Пожалуйста.

Просто дай мне уснуть.

Глава 13

Она там, где ты оставил её два года назад

Семь дней.

Семь дней прошло с того момента, как Лили переехала ко мне.

Со всеми вещами. С плюшевыми одеялами и розовыми подушками, которые сразу заняли половину дивана. С белым пушистым котом, который смотрел на меня с подозрением, будто я занял его место и теперь должен был доказывать, что достоин находиться здесь. Он спал на моей подушке по ночам, смотрел на меня жёлтыми глазами и не отводил взгляда, пока я не отворачивался. Мне казалось, он знает обо мне всё.

Каждый вечер Лили общалась со своей бабушкой по видеосвязи из Хорватии. Она говорила что-то на хорватском, чего я не понимал. Её голос был тёплым и мягким, я слышал его из соседней комнаты. Потом Лили переводила мне: бабушка говорит, что я красивый, что я должен беречь её. Бабушка спрашивает, когда свадьба. Бабушка хочет внуков.

Я улыбался, кивал и делал вид, что мне это приятно.

Но внутри я чувствовал только пустоту.

Дни тянулись один за другим. Одинаковые. Пустые. Я просыпался, ехал на работу, возвращался. Разговаривал с Лили о том, что приготовить на ужин. Смотрел с ней фильмы, которые не запоминал.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел её. Другую. Её лицо. Её глаза. Её голос, который звучал в моей голове громче, чем всё, что говорила Лили.

Я не знал, как долго это будет продолжаться. Я не знал, смогу ли когда-нибудь чувствовать то, что должен чувствовать.

Сегодня я сидел в спортзале.

Мне хотелось побыть одному. Чтобы слышать только своё дыхание и стук железа. Чтобы заглушить голоса в голове.

Штанги, гантели, тренажёры. Я поднимал их, чувствуя, как мышцы напрягаются, как боль стирает всё лишнее.

Я сжимал гриф, чувствовал, как сталь впивается в ладони, и думал о том, что это единственное, что я контролирую.

Раз, два, три.

Я не считал.

Я просто двигал железо. Чувствовал, как оно выжигает мысли. Как пот стекает по лицу, по спине, по рукам. Как сердце колотится где-то в груди.

Я уже поднимал штангу в сотый раз, когда услышал знакомый голос за спиной.

— Чувак, ты живой?

Я не обернулся. Закончил подход. Опустил штангу на стойку. Звук металла о металл разнёсся по залу — громкий, резкий.

Потом я повернулся.

Ник стоял позади меня. В спортивных штанах, без футболки. Полотенце на плече. Вечная его ухмылка на лице. Он смотрел на меня так, будто я был привидением.

Я не знал, сколько он стоял и наблюдал за мной.

— Почти, — ответил я. Голос был хриплым от напряжения.

— Сильно переусердствуешь, — сказал он. — Ты уже час здесь. Без остановки. Я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты пытаешься либо убить себя, либо забыть что-то.

Я вытер лицо полотенцем. Вздохнул.

— Мне нужно отвлечься.

— От чего?

Ник сел на соседний тренажёр. Сложил руки на груди. Его ухмылка стала мягче — почти серьёзной.

— Давай, рассказывай. Я вижу, что у тебя что-то случилось.

Я замялся. Слова давались с трудом. Я смотрел на свои руки, на бинты, которые перематывал уже третий раз за час, и думал о том, что он не отстанет.

— Я съехался с девушкой, — сказал я наконец. — Неделю назад.

Ник присвистнул. Свист пронзил воздух, как пуля.

— Ничего себе, — сказал он, выпрямляясь. — Ну и новости. А фотка есть?

— Нет.

— Да ладно, — он ухмыльнулся. — Покажи. Я хочу посмотреть, кто смог покорить твоё холодное сердце.

Я нехотя достал телефон. Нашёл фото, которое Лили прислала на днях. Она стояла с котом на руках. Белый, пушистый, с жёлтыми глазами. И она. Светлые волосы падали на плечи. Голубые глаза — прозрачные. Улыбка — тёплая, открытая.

Ник взял телефон. Посмотрел на фото. Секунду молчал.

— Как зовут это прекрасное создание? — спросил он, рассматривая фото.

— Лили.

— Лили, — он будто пробовал это имя на вкус. — Красивое имя. И она действительно красивая.

— Эй, хватит пускать слюни, — сказал я.

Ник засмеялся. Вернул мне телефон.

— Ну и как она? — спросил он. — В постели?

— Ник, — предупредил я.

— Ладно-ладно, — он поднял руки, будто сдаваясь. — Просто интересно. Я же друг, я должен знать, счастлив ли ты.

— Она хорошая, — сказал я. — Слишком хорошая.

— Но? — Ник прищурился. — Я чувствую, что есть какое-то "но".

— Нет никакого "но".

— Нейт, — он покачал головой. — Я знаю тебя слишком долго. Ты не умеешь врать. Ну, по крайней мере, мне.

Я отвёл взгляд. Начал снова перематывать бинты на руках. Пальцы дрожали.

— Ладно, — сказал я. — Есть одно "но".

— Какое?

— Она не она.

Ник посмотрел на меня. Ухмылка исчезла полностью.

— Оу, — сказал он. — Вот оно что.

— Что?

— Ты всё ещё думаешь о ней.

Я не ответил. Опустил глаза вниз.

— Ник, — сказал я, поднимая на него глаза. — Ты когда-нибудь жил с девушкой?

Ник удивлённо посмотрел на меня. Потом засмеялся. Коротко, как лай.

— Я серьёзно, — сказал я.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— Пока все девушки этого города от восемнадцати до двадцати лет не прокатятся на этом… — он выразительно посмотрел вниз и обратно на меня, — никаких серьёзных отношений.

— Ты идиот, — сказал я.

— Я серьёзно, — он поднял руки. — Зачем тебе одна, если вокруг столько?

— Я понял, — перебил я.

Ник замолчал. Посмотрел на меня. Его ухмылка исчезла окончательно. Взгляд стал серьёзным — таким, каким я видел его редко.

— Чувак, я не сужу, — сказал он тише. — Но если через неделю совместной жизни тебе хочется сбежать в спортзал, — он помолчал, — может, стоит задуматься?

Я не ответил. Смотрел на свои руки. На капли пота, падающие на резиновый пол.

— Ты знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он после паузы.

— В чём?

— Ты ищешь её в других. А она не там. Она там, где ты оставил её два года назад.

Сердце пропустило удар.

Я сжал рукоятку тренажёра. Костяшки побелели. На секунду я перестал дышать. Воздух застыл в лёгких, как лёд.

— Не говори о ней, — сказал я.

Голос был тихим. Твёрдым.

— Я не говорю, — сказал Ник. — Я просто вижу. Как ты пытаешься забыть её, но не можешь.

— Я не пытаюсь забыть.

— Тогда что ты делаешь?

Я открыл рот, чтобы ответить. Закрыл.

Я не знал, что сказать.

Мы замолчали. Тишина была тяжёлой. Я слышал, как где-то в соседнем зале падает штанга. Как работает вентиляция. Как бьётся моё сердце — глухо, тяжело.

— Ты не сможешь жить с Лили, пока не забудешь Молли, — сказал Ник. — Ты это знаешь?

— Спасибо, я знаю, — сказал я.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Не знаю.

— Нет, — Ник покачал головой. — Знаешь. Ты просто не хочешь говорить.

Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза.

— Ты прав, — сказал я. — Я знаю. Я делаю это, потому что не могу один. Потому что тишина убивает меня. Потому что когда я один, я слышу её голос. Каждую ночь. Каждую минуту. Она везде. В стенах. В воздухе. В моей голове.

Ник смотрел на меня. Молчал.

— Я надеялся, — продолжил я, — что если кто-то будет рядом, это пройдёт. Что Лили заполнит пустоту. Что я перестану видеть её лицо каждый раз, когда закрываю глаза.

— И что? — спросил Ник. — Заполнила?

Я покачал головой.

— Нет. Она не заполнила. Она просто сделала её больше. Потому что теперь я вижу пустоту ещё отчётливее. Я смотрю на Лили и вижу, что она — не она. Я слышу её смех и слышу не тот смех. Я чувствую её тепло и знаю, что это не то тепло.

Я замолчал.

Ник выдохнул. Долго, тяжело. Потом встал со своего тренажёра, подошёл ко мне и сел рядом.

— Нейт, — сказал он. — Я друг тебе. Ты знаешь.

— Знаю.

— Я скажу тебе как друг.

— Говори.

— Ты врёшь ей. Ты врёшь Лили. Ты врёшь себе. Ты не даёшь ей шанса, потому что ты не даёшь себе шанса отпустить прошлое. Ты не можешь построить новое, пока держишься за старое.

— Я знаю.

Я поднял на него глаза. Хотел сказать что-то резкое. Что-то, что отгородит меня от правды.

Но не сказал.

— Ты прав, — сказал я.

Ник кивнул. Хлопнул меня по плечу.

— Я пойду, — сказал он. — Если захочешь поговорить — я всегда рядом.

Он посмотрел на меня. Я кивнул. Не сказал ни слова.

Ник встал. Пошёл к выходу.

Я остался один в пустом зале.

Вентиляция гудела ровно, монотонно. Где-то капала вода. И в этой тишине я слышал только его слова.

Она там, где ты оставил её два года назад.

Я думал о Молли. О её лице. О её серых глазах. О том, как она смеялась — запрокидывая голову, сбрасывая волосы с лица. О том, как она ушла. О том, как я стоял на пирсе и смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку на горизонте.

Я не знал, почему не пошёл за ней в тот день. Почему позволил ей уйти. Почему не сказал тех слов, которые могли бы всё изменить.

Я знал только одно.

Я не могу её забыть.

Как будто все это видят. Как будто все вокруг замечают это. Все, кроме меня.

Или я просто не хочу этого замечать. Потому что если я замечу, мне придётся признать, что я живу не своей жизнью. Что я пытаюсь заменить её кем-то другим. Что я обманываю Лили. И себя.

Глава 14

Он умер

Я стоял у зеркала в рубашке. Застегнул все пуговицы — до самого верха. Воротник сдавил шею, воздуха не хватало. Я расстегнул воротник. Рванул. Пуговицы отлетели, звякнули о кафель. К чёрту эту рубашку.

Я снял её. Надел футболку. Чёрную. Обычную. Мятую.

Лили стояла рядом, наливала кофе.

— Ты сегодня рано, — сказала она.

Голос — тёплый, сонный. Она зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Встреча в десять, — сказал я.

Не обернулся. Смотрел на себя в зеркало. На чёрную футболку. На своё отражение.

— Будешь дома к ужину?

— Не знаю. Посмотрим.

Я взял чашку. Горячую. Обжигающую пальцы. Кофе был горьким. Я сделал глоток — язык обожгло. Я чувствовал это. Хотя бы это.

Телефон завибрировал в кармане джинсов.

Мать.

Я сбросил.

Снова. Я сбросил.

Третий раз. Я сжал телефон — металл впился в пальцы. Знал: она не отстанет. Она никогда не отставала. Она будет звонить, пока я не возьму. Будет говорить, что отцу плохо. Что он просит меня приехать. Что он умирает. Что я должен простить его. Что я должен быть рядом.

Я не хотел. Я не мог. Я не хотел видеть его лицо. Слышать его голос.

Четвёртый звонок.

Я поднял трубку.

— Нейт, — сказала она.

Голос матери был сломанным. Тонким. Как старая струна, готовая лопнуть.

— Его больше нет.

Я замер. Чашка застыла у губ.

— Что?

— Он умер, Нейт. Сегодня ночью. Во сне. Я не стала тебя будить.

Я молчал. Слышал её дыхание — прерывистое, всхлипывающее. Слышал, как она плачет. Как она сдерживается, чтобы не разрыдаться в трубку.

— Завтра похороны, — сказала она.

— Я приеду, — сказал я.

— Нейт…

— Я приеду, мама.

Я сбросил звонок. Поставил чашку на стол. Не допил.

Лили смотрела на меня. Её глаза были голубыми, прозрачными. В них был вопрос, который она не решалась задать.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Мне нужно на работу.

Я вышел из квартиры. Не объяснил. Не посмотрел на неё. Просто ушёл. Закрыл дверь. Услышал, как она щёлкнула за спиной. И я остался один. В коридоре. В лифте. На улице.

В машине я сидел долго.

Руки на руле. Смотрел в одну точку — на капот, на мокрый асфальт, на серое небо.

Он умер.

Отец умер.

Человек, который бил меня. Который запирал в подвале. Который смотрел на меня, как на мусор. Который так и не извинился. Который смотрел на меня и видел ошибку. Видел позор. Видел слабость.

Он умер.

Я не чувствовал ничего. Только пустоту. И тишину.

В офисе всё делал на автомате. Лифт. Коридор. Дверь. Я слышал, как стучат мои шаги по плитке. Как открывается дверь. Как щёлкает замок.

Я зашёл в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло — кожа подо мной была холодной, гладкой. Я смотрел на портрет на стене. Чёрно-белый. Его лицо. Прищуренные глаза. Лёгкая усмешка на губах. Он смотрел на меня. Как всегда. Он смотрел на меня, даже когда умер.

— Ты умер, — сказал я тихо.

Он молчал.

— Ну давай, — сказал я, наклоняясь вперёд. — Скажи что-нибудь. Скажи, что я ничтожество. Что я не оправдал твоих надежд. Что я наркоман. Что я позор. Скажи что-нибудь. Ты же всегда был таким громким.

Он молчал. Картина. Бумага. Стекло. Только его глаза смотрели на меня с этой чёрно-белой плоскости.

Я открыл ящик. Достал бутылку виски. Его виски. Дорогой, двадцатилетний. Налил в стакан. Золотистая жидкость отражала свет. Выпил — обжигающе, горько. Огонь скатился по горлу, согрел грудь.

Потом я достал из его ящика коробку сигар. Толстые, тёмные, с золотыми кольцами. Я помнил этот запах — он всегда курил их по вечерам. В кабинете. На террасе. За ужином, когда смотрел на меня с презрением. Я взял одну. Зажигалка щёлкнула. Огонь лизнул табак. Я затянулся. Дым был горьким, терпким, тяжёлым — оседал в лёгких как его присутствие. Я кашлянул. Но не остановился.

— Ты умер, — повторил я, глядя на портрет. — Ты сдох. А я не приехал. Я не приехал прощаться.

Я усмехнулся. Горько. Стакан звякнул о стол.

— Теперь тебя нет. А я здесь. Сижу в твоём кресле. Пью твой виски. Курю твои сигары.

Налил ещё. Выпил. Голова начала кружиться, тяжелеть. Мне было всё равно. Всё равно, что я на работе. Всё равно, что меня ждут на встрече. Всё равно, что я пью в десять утра.

Я не чувствовал боли. Не чувствовал потери. Я чувствовал только злость. И облегчение.

Почему он не извинился?

Почему он смотрел на меня так?

Почему он бил меня?

Почему он запирал меня в подвале?

Почему он сделал меня таким?

Почему я до сих пор задаю эти вопросы, а он мёртв и никогда не ответит?

В дверь постучали.

Вошла Элис.

— Нейт? — голос Элис. — Вас ждут на встрече.

— Отмени, — сказал я. Голос был хриплым, заплетающимся.

— Но как?

— Как-нибудь, Элис. Ты же опытная. Постарайся.

Она помолчала. Я слышал, как она дышит. Как она переминается с ноги на ногу.

— Хорошо, — сказала она. — Я постараюсь.

Она уже повернулась к двери, хотела выходить, когда я сказал:

— Мой отец умер.

Она остановилась. Её плечи дрогнули. Я видел, как она замерла.

— Мне жаль, — сказала она тихо.

Я рассмеялся. Горько. Хрипло.

— Не ври. Тебе не жаль. Ты знаешь, что он делал. Все знают, что он делал. Я не думал, что тебе жаль.

Она вытерла слезу. Я видел это — маленькое движение. Она сожалеет о его смерти? Или я её обидел? Я не знал. Мне было плевать на всё.

— Я пойду, — сказала она и вышла.

Дверь закрылась. Тишина. Только моё дыхание. И запах его сигары.

Я остался один.

Сидел в кресле отца. Курил его сигару. Пил его виски. Смотрел на его портрет.

Я не знал, сколько так просидел. Минуты. Часы. Время вытекло, как вода сквозь пальцы. Свет за окном менялся — серый становился тёмно-серым, потом чёрным. Бутылка виски опустела наполовину. Сигара догорела до фильтра. Я зажёг новую.

— Ты сдох, — прошептал я. — А я жив.

Я закрыл глаза. Провалился в темноту. Прямо в офисе. Прямо в кресле.

Глава 15

Похороны

Кладбище было серым. Небо висело низко и тяжело, будто оно тоже оплакивало того, кто лежал в гробу. Облака нависали над головой мокрым одеялом и давили на плечи — я чувствовал эту тяжесть на себе. Апрельский ветер шевелил голые ветки деревьев, они скрипели сухо и одиноко. Где-то вдалеке кричала птица — отчаянно и надрывно, будто она тоже потеряла кого-то, кого никогда не вернуть.

Дорожки были выложены старым потрескавшимся камнем. Я шёл по ним и слышал, как подошвы моих ботинок скрипят по гравию — этот звук разносился в тишине и казался слишком громким. Между могилами росла жёлтая сухая трава, сбитая ветром и временем, она шелестела под ногами, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. На некоторых памятниках лежали увядшие цветы, принесённые неделю или месяц назад, — они уже потеряли цвет и форму. Пахло сыростью и землёй, и ещё чем-то, что я не мог назвать. Может быть, смертью. Может быть, тем, что остаётся после, когда человек уходит, а от него остаётся только пустота и могила. Я вдыхал этот запах и чувствовал, как он оседает в лёгких.

Гроб стоял на чёрных подставках. Тёмное дерево было отполировано до блеска, медные ручки начищены и сверкали на сером свете, как два маленьких солнца среди этой серости и тоски. Внутри лежал отец. Я подошёл ближе и посмотрел на него — на его лицо, которое стало серым и чужим, на сжатые губы, на закрытые глаза, которые уже никогда не откроются. Даже мёртвый, он будто ухмылялся. Будто издевался надо мной даже уходя в землю. Даже когда его тело начало остывать.

Его руки лежали на груди скрещёнными. Я смотрел на эти руки и вспоминал, как они сжимали ремень. Как они сжимали моё горло. Как они били меня, когда я был маленьким и беспомощным. Я смотрел на него и не чувствовал ничего — только пустоту, которая заполняла мою грудную клетку и вытесняла воздух. Я не мог дышать, потому что внутри меня не осталось места для дыхания.

Родственники стояли полукругом. Я видел их лица — некоторые были знакомыми, некоторых я видел впервые в жизни. Тётя со стороны отца, которую я не видел лет десять, плакала и прижимала к лицу кружевной платок, её плечи тряслись, и она выглядела так, будто потеряла самого близкого человека. Двоюродный брат, который всегда смеялся слишком громко на семейных праздниках и пил больше всех, стоял молча и смотрел в землю, его руки были сжаты в кулаки. Я не знал, что он чувствует — гнев или скорбь, или может быть ничего, как и я. Я смотрел на них и думал о том, знают ли они, каким он был на самом деле. Знают ли они о подвале, о ремне, о моих молитвах, чтобы он умер. Или они видят только то, что он хотел показывать — маску успешного человека и хорошего отца.

Люди в чёрном подходили ко мне один за другим, жали мою руку и говорили слова сожаления, которые ничего не значили. Их голоса были тихими, почти шёпотом, будто они боялись, что он может услышать их даже из гроба.

— Твой отец был хорошим человеком, — говорили они.

Я смотрел на них и думал, что они не знают правды.

— Он многого добился в жизни, — продолжали они.

Я кивал, делая вид, что мне это важно, что эти слова имеют для меня значение.

— Мы будем помнить его, — обещали они.

Я смотрел на их лица и думал: вы будете помнить того, кого не знали. Вы будете помнить маску. А я буду помнить ремень и подвал. И это будет моим наследием от него.

Мать стояла ближе всех к гробу и не переставала рыдать. Её плечи тряслись, голос срывался на всхлипы. Она была в чёрном платье, которое висело на ней большим мешком — слишком большим для неё. Я смотрел на неё и не узнавал её. Она стала меньше, сутулее и старше. Её лицо было мокрым от слёз, и она выглядела так, будто потеряла часть себя вместе с ним.

Её руки дрожали, когда она касалась края гроба. Она гладила полированное дерево, будто он мог почувствовать её прикосновение. Будто он мог вернуться, если она будет достаточно сильно этого хотеть.

Я хотел обнять её. Подойти ближе, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Что я здесь. Что она не одна. Что я никогда не оставлю её.

Но я не мог.

Мои ноги приросли к земле. Мои руки висели вдоль тела как бесполезные плети. Я смотрел на неё и чувствовал, что если подойду и обниму её, это будет означать, что я прощаю его. Что я принимаю его смерть как потерю, как утрату, которую стоит оплакивать. Это будет означать, что я признаю его человеком, которого можно любить, которого можно помнить и по которому можно скорбеть.

Я не хотел прощать его.

Я не мог простить его.

И я знал, что вряд ли смогу до конца своей жизни простить его за то, что он сделал со мной. За каждое «ты никто». За каждую пощёчину. За каждый удар ремнём. За каждый раз, когда он запирал меня, и я сидел там, в темноте и тишине, и мечтал только об одном — чтобы он умер.

Он забрал моё детство. Он забрал его с собой в могилу.

И я стоял на его похоронах и не мог плакать, потому что в моей груди была только пустота.

Я смотрел на мать и не двигался. Я не мог дать ей то, что она хотела. Потому что я не мог дать это ему.

Люди начали расходиться. Один за другим они подходили к матери, обнимали её и что-то шептали. Она не переставала рыдать. Я смотрел на неё и чувствовал себя чужим — как будто я был посторонним наблюдателем, который смотрит на чужую жизнь.

Я отошёл к машине. Достал сигарету и закурил. Затянулся глубоко, до кашля, до боли в груди. Дым обжёг горло и лёгкие. Я выдохнул, и он смешался с серым небом, которое казалось таким же тяжёлым и бесконечным, как моя пустота.

Я смотрел на мать, которую успокаивали родственники. Как она плачет в чужое плечо. Смотрел на могилу, которую уже начали засыпать землёй. Лопаты врезались в песок с глухим звуком — снова и снова.

Мне хотелось смеяться. Или плакать. Я не знал, что чувствовать. Ком подкатывал к горлу. Я сжимал зубы и держал его внутри. Сдерживал изо всех сил.

Я достал телефон и увидел сообщение от Лили: «Всё в порядке?»

Она спрашивала, потому что я не взял её с собой. Я не хотел, чтобы она видела это. Не хотел, чтобы она видела эту пустоту и этот спектакль, который мы все здесь играли. Я начал печатать ответ, но слова не шли. Я смотрел на экран и не знал, что написать. Как объяснить то, что я сам не мог понять.

В этот момент до моего уха донёсся голос. Знакомый до боли. До глубины, где я спрятал всё, что когда-то чувствовал.

— Молли, спасибо, что пришла.

Я поднял глаза. Перевёл взгляд с телефона.

Глава 16

Спасибо, папа

Сердце пропустило удар, телефон выпал из моих рук и упал на мокрую землю, я смотрел на неё и не мог дышать, воздух застрял в моём горле, я чувствовал, как пульс бьётся в висках громко и бешено, я смотрел на неё и не верил своим глазам. Она не знала, что я смотрю на неё, она не знала, что я здесь, она просто делала то, что делала всегда, помогала тем, кто нуждался, даже если это была моя мать, даже если это был мой отец, которого я ненавидел всей своей душой.

Я стоял и смотрел на неё, на её руки, которые сжимали плечи моей матери, на её лицо, которое было спокойным и добрым, и я думал о том, что она всё ещё здесь, даже после двух лет разлуки, даже после всего, что было между нами, она пришла. И это разрывало меня больше, чем его смерть, больше, чем всё, что я когда-либо чувствовал, потому что это значило, что она всё ещё помнит, что она всё ещё заботится, что она всё ещё где-то рядом.

Она пришла.

Я стоял и смотрел на неё, дым от моей сигареты поднимался к серому небу, ветер шевелил её волосы, и я не знал, что мне делать, подойти к ней или уйти, сказать что-то или просто стоять и молчать.

Она стояла у свежей могилы. Приобнимала мою маму, пока та плакала ей в плечо. Римма всхлипывала, что-то шептала губами, а Молли гладила её по спине — как тогда, в тот вечер, когда я не мог дышать от ненависти к отцу. Её рука двигалась медленно, успокаивающе. Я смотрел на эту руку. На её пальцы. Они были такими же. Тонкими. Длинными.

Она стала выше. Как будто её ноги вытянулись, стали длиннее. Волосы потемнели, упали на плечи тяжелее, чем раньше. Она повзрослела. Я видел это по её плечам — шире, женственнее. По бёдрам — округлились, стали мягче. Она была в чёрном облегающем платье до колена. На маленьких чёрных туфлях. Красивая. Ещё красивее, чем я запомнил. А запоминал её я каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза.

Я ждал этой встречи. Каждый день этих двух лет. Каждую чёртову минуту, когда просыпался, когда не мог заснуть, — я представлял её. Как она войдёт, что скажет, повернёт ли голову, посмотрит ли на меня. Я придумывал слова, репетировал, отбрасывал и придумывал снова. Я готовился к этому моменту два года.

И вот эта встреча случилась.

Она повернулась в мою сторону и посмотрела на меня. Её серые глаза встретились с моими. И моё сердце упало. Не замерло — упало. Рухнуло куда-то вниз, в живот, в колени, в мокрую землю под ногами. Стукнулось так, что я услышал этот звук. Глухой. Тяжёлый.

Я перестал дышать. Воздух застрял в горле. Я чувствовал, как лёгкие сжимаются. Как пульс бьётся в висках. Громко. Бешено.

Меня начало трясти. Сначала пальцы — они задрожали, как тогда в ломке. Мелко. Часто. Потом руки. Потом всё тело — мелко, часто, как в ознобе. Я сжал кулаки, впился ногтями в ладони, но дрожь не прошла. Моё тело предательски меня выдавало. Я не мог это контролировать. Стоял, как идиот, и трясся перед ней.

Я затаил дыхание. В груди жгло — там, где раньше был воздух, а теперь осталась только пустота. Она смотрела на меня. А я не знал, что делать.

Сбежать? Подойти? Сжать её в объятиях так, чтобы кости хрустнули, чтобы она почувствовала, как я скучал каждую секунду этих двух лет? Я стоял, парализованный, и не мог сделать ни шага. Ноги приросли к земле. Я не мог двигаться.

Мол-Мол. Моя Мол-Мол.

Она двинулась ко мне.

Я сглотнул. Горло пересохло. Я чувствовал, как язык прилип к нёбу. Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимал, зачем она идёт. Не понимал, что ей нужно. Не понимал, что я могу ей сказать.

Каждый шаг приближал её ко мне — и каждый шаг разрывал меня изнутри. Я скучал. Я так скучал, что это превратилось в физическую боль. В пульсацию под рёбрами. В желание упасть перед ней на колени и просто обнять — или никогда больше не видеть, потому что больно смотреть, как она живёт без меня.

Она была в паре метров. Её глаза смотрели прямо на меня. Я видел в них отражение себя. Своего старого себя. Того, кто остался там на пирсе. Два года назад.

Она остановилась. Посмотрела на меня. Её лицо было спокойным, но в нём не было тепла. Только грусть. Или что-то похожее на неё.

— Привет, Нейт, — сказала она тихо. — Как ты?

Я смотрел на неё и не узнавал. Как я? Она спрашивает, как я? Будто мы старые приятели, которые не виделись пару недель. Будто ничего не было. Не было того последнего разговора на пирсе. Не было её слёз, моего молчания, дождя, который лил так, что я не понял, где вода, а где её лицо. Не было двух лет тишины. Не было ничего.

Она стояла передо мной — чужая, красивая, спокойная. А я стоял и не мог выдавить ни слова.

— Привет, — выдавил я. — Я… нормально. Голос сел. Хриплый. Чужой.

— Ты выглядишь лучше, чем я думала, — сказала она. — Я боялась, что ты…

Она не договорила.

— Что я умер? — перебил я.

Она поморщилась. Её лицо дрогнуло.

— Не говори так.

— Почему? Это правда.

Она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, чего я не мог прочитать. Боль? Жалость? Воспоминание?

— Я рада, что ты жив, Нейт, — сказала она.

— Я тоже, — ответил я.

Она опустила глаза. Помолчала. Потом подняла левую руку — поправила прядь волос, упавшую на лицо.

И я увидел кольцо.

Обручальное.

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног. Я чувствовал, как всё плывёт. Как сердце останавливается. Как внутри всё взрывается. Я хотел спросить: «Как ты могла? Почему? Ты же любила меня? Ты же говорила, что я любовь всей твоей жизни?» Но я не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу.

— Я вышла замуж, — сказала она. Просто. Без пафоса. Как будто это было самое обычное дело в мире.

Я смотрел на кольцо. На золото. На камень. Он блестел на сером свете. Он врезался в мои глаза. Я смотрел на неё. Потом снова на кольцо. Потом на неё.

— Я вижу, — сказал я. Голос сел. Я едва слышал себя.

— А ты? — спросила она. — У тебя есть кто-то?

Я замер. Сказать правду? Нет. Не сейчас. Не ей. Я не мог дать ей эту правду. Она была слишком голой. Слишком болезненной.

— Нет, — сказал я. — Никого.

Она кивнула. Улыбнулась. Тонко. Грустно.

— Я была рада видеть тебя, — сказала она. — И мне жаль твоего отца.

Я усмехнулся. Горько. Я чувствовал, как улыбка кривит мои губы.

— Это ложь.

Она подняла на меня глаза. Серые. Светлые.

— Что именно?

— Всё, — сказал я. — Ты не рада меня видеть. И тебе не жаль его.

Она помолчала. Я слышал, как ветер шевелит её волосы. Как где-то кричит птица. Как вдалеке лопаты врезаются в землю.

Потом она сказала тихо, почти шёпотом:

— Я правда рада тебя видеть, Нейт. Даже при таких обстоятельствах.

Я смотрел на неё. На её серые глаза, которые не отводили взгляд. На её лицо, которое стало чужим за эти два года. И внутри меня что-то дрогнуло.

Спасибо, папа. Спасибо, что сдох. Что я встретил её снова.

Я не сказал этого вслух. Но мысль пришла сама. И я не отогнал её. Не смог. Она была слишком горькой. Слишком честной.

— Я тоже рад, — сказал я.

Тишина. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

— Мне пора, — сказала она.

— Да, — сказал я. — До скорого.

Она развернулась. Ушла.

Я смотрел ей вслед. Смотрел на её спину. На её волосы. На её чёрное платье. На её туфли, которые стучали по гравию. Она ушла. К нему. К своему мужу.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони. Я чувствовал боль.

Я хотел разбить кому-нибудь лицо. Врезать по стене. Закричать. Но я стоял. Молчал. Смотрел, как она исчезает среди могил. Среди серых камней. Среди сухой травы.

Она замужем. А я — я застрял там, два года назад, на этом чёртовом пирсе. И я не знал, как вернуться.

Я повернулся и пошёл к машине. Ноги дрожали. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мне нужно было уехать. Куда-нибудь. Подальше от неё.

Но я знал — это не поможет. Она будет со мной всегда. Где бы я ни был.

Я сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на кладбище в зеркало заднего вида. Она уже исчезла.

Я нажал на газ.

И уехал.

Глава 17

Супермаркет

Прошла неделя с похорон. Та неделя. Встреча с ней.

Я шёл и катил большую продуктовую коляску. Колёса скрипели по плитке. Противный звук. Я слышал его, но не обращал внимания. Лили держала меня под руку и без конца что-то болтала. Её пальцы сжимали мой локоть. Тёплые. Она смеялась. Что-то рассказывала. Я слышал её голос, но не слова. Он был где-то далеко. Как радио, которое играет в соседней комнате.

Она болтала, а я слышал только шум в голове. Только её имя. Молли. Молли. Молли. Только те слова, которые она сказала на кладбище. «Я вышла замуж». «Я рада, что ты жив». «Я рада тебя видеть».

Эти слова врезались в мою голову. Они крутились снова и снова. Как заезженная пластинка. Я не мог их остановить. Я не мог думать ни о чём другом.

Вокруг гудел супермаркет. Холодный свет ламп. Они светили бело-голубым, резали глаза. Я чувствовал, как они давят на веки. Ровные ряды полок, на которых стояли одинаковые банки и коробки. Яркие этикетки. Рекламные слоганы. Всё это мелькало перед глазами. Пахло чистящим средством, выпечкой и чем-то ещё. Сладким. Я не мог понять, чем.

Где-то играла тихая музыка, которую никто не слушал. Женский голос пел о любви. О том, как трудно отпускать. Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели.

Люди двигались мимо, не замечая друг друга. Как будто все были в своих маленьких пузырях. Я смотрел на них и чувствовал себя чужим. Они покупали продукты. Планировали ужины. Жили своей жизнью. А я был здесь. Но не здесь. Я был там. На кладбище. С ней.

Я был в своём пузыре. В своём аду.

Всю эту неделю я не мог забыть её серых больших глаз. Эту встречу, которая снова разрезала старые шрамы, начавшие было заживать. Они затянулись за два года. Стали бледными. Почти незаметными. А она пришла и разрезала их снова. Одним взглядом. Одним словом. И они снова кровоточили. Я чувствовал это внутри — ноющую, тупую боль, которая не проходила. Она была там, под рёбрами, как заноза, которую нельзя вытащить. Она вросла в плоть. Стала частью меня.

Я думал о ней каждую минуту. Когда просыпался, когда пил кофе, когда ехал на работу, когда ложился спать. Она была везде. В каждом звуке, в каждом запахе, в каждой случайной встрече на улице, когда я видел серые глаза. Я искал её. В каждой женщине. В каждом отражении в витрине. В каждом лице в толпе.

А самое страшное — я хотел повторить эту встречу снова. Я хотел снова увидеть её. Услышать её голос. Почувствовать её запах. Даже если она чужая. Даже если она замужем. Даже если это причиняет мне боль. Мне было всё равно. Я хотел снова стоять рядом с ней и смотреть в её глаза. Я хотел, чтобы она снова сказала моё имя. Я хотел снова почувствовать, как мир останавливается.

Я, как бы это ни звучало, был благодарен отцу за то, что он умер. За всю ту боль, что он мне причинил. За все те годы, когда я ненавидел его. За то, что он сдох и привёл её ко мне. Снова.

Лили что-то говорила. Я слышал её голос, но не слова. Она смеялась. Я улыбнулся — не потому что было смешно, а потому что надо было. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в улыбку. Она была фальшивой. Пустой. Я надеялся, что она не заметит.

Она взяла с полки банку с соусом. Показала мне. Красная этикетка. Я даже не прочитал, что на ней написано. Я кивнул.

— Этот? — спросила она.

— Да, — сказал я.

Я даже не посмотрел, что она держит в руках. Мне было всё равно. Я смотрел сквозь неё. Сквозь полки. Сквозь стены. Сквозь этот чёртов супермаркет. Я видел только её.

Я думал о Молли. И о том, что Лили не знает. Она не знает, что я не могу забыть ту, другую. Она не знает, что я думаю о ней каждую минуту. Она не знает, что я чувствую себя мудаком по отношению к ней. Что я вру ей каждый день. Что я живу с ней, но думаю о другой. Что я целую её и представляю серые глаза.

Может, стоит признаться? Сказать ей правду? Что я не могу. Что я пытался. Что я не хочу делать ей больно, но я делаю ей больно каждый день, просто оставаясь. Что я не люблю её. Что я никогда не любил её. Что я использовал её, чтобы забыться. Чтобы не чувствовать пустоту.

Я посмотрел на Лили. Она улыбалась. Смотрела на меня с надеждой. Её глаза были голубыми. Ясными. Чистыми. Она ничего не знала. Она верила мне. Она любила меня. А я не мог сказать ей правду. Не сейчас. Я не готов. Может быть, никогда не буду готов.

Нет, не сейчас.

Я сжал ручку коляски. Пальцы побелели. Я чувствовал, как пластик давит на кожу.

И пошёл дальше. В голове крутилась одна мысль: я хочу увидеть Молли снова. Я должен увидеть её снова. Я не могу жить без неё. Я не могу дышать без неё. Я не могу существовать, зная, что она рядом, но не со мной.

Я знал — я не успокоюсь, пока не сделаю это.

Я должен увидеть её.

Хотя бы ещё раз.

Глава 18

Я не могу к тебе прикасаться

Сегодня, как ни странно, время пролетело быстро. Я сидел ещё в офисе, хотя за окном уже было темно. Решал вопросы с отчётами — этими чёртовыми бумажками, которые должен был сдать ещё пару дней назад. Я смотрел на них, но не видел. Цифры расплывались, строчки сливались в одно серое пятно. Буквы танцевали перед глазами. Я моргал, но они не становились чётче.

Офис отца. Теперь мой. Я до сих пор с трудом в это верил. Большое помещение на втором этаже старого здания в центре. Стены выкрашены в серый. По углам — фикусы в горшках, которые поливает Элис по средам. Моё новое проклятие. Я смотрел на портрет отца на стене и чувствовал, как его усмешка проникает под кожу. Он смотрел на меня сверху вниз. Ухмылялся. Знал, что я здесь. Знал, что я не уйду.

Все работникиушли уже как два часа назад. Ко мне заглянула Элис — секретарша, в юбке чуть выше колена, иногда посматривает на меня дольше, чем нужно. Её каблуки цокали по ламинату, и я знал, что она ждёт, когда я подниму голову. Я не поднимал. Я смотрел в бумаги. В серые строчки.

— До свидания, Нейт, — сказала она мягко. — Я уже пойду.

— Да, конечно, Элис, — ответил я, не поднимая глаз от бумаг.

— Дверь закрывать на ключ? — её голос был чуть томным. Я чувствовал, как она стоит у двери. Ждёт. Надеется.

— Нет, я тоже скоро поеду.

— Хорошо.

Её каблуки затихли в коридоре. Хлопнула входная дверь. Тишина. Только вентиляция гудит под потолком — ровно, монотонно, как пульс. Я сидел и слушал этот гул. Он успокаивал. Он был постоянным. Он не менялся.

Экран телефона засветился. Лили.

«Задерживаешься? Я жду тебя».

Я беру телефон в руки. Смотрю на её имя. На её слова. Я знаю, что она ждёт. Она всегда ждёт. Она терпеливая. Слишком терпеливая. Я набираю ответ: «Скоро буду».

Не успеваю отправить.

Дверь в мой кабинет распахивается.

Я не сразу понимаю. Думаю — Элис что-то забыла. Не поднимая глаз, бросаю:

— Ты что-то забыла?

И вдруг — этот голос.

— Привет, Нейт.

Тот самый голос, от которого по телу проходит дрожь. От пальцев до позвоночника. До самого низа живота. Он пронизывает меня насквозь. Я чувствую, как мурашки бегут по коже. Как сердце пропускает удар.

Я поднимаю глаза.

Она.

Стоит в дверях. В длинном пальто — тёмном, почти чёрном, до середины икры. Волосы почти каштановые, достают до поясницы. На ногах — туфли на тонком каблуке. Её глаза — серые, большие, влажные — смотрят прямо на меня. Они не отводят взгляда. Они впиваются в меня.

На её тонкой шее сверкает кулон. Тот самый, который я подарил на её восемнадцатилетие. Месяц с её инициалами. Он переливается в свете лампы, и я чувствую, как внутри что-то обрывается. Как память возвращается. Как она бьёт меня под дых.

Она стоит напротив. В двух метрах.

Или мне это снится? Я моргаю. Она не исчезает. Я сжимаю ручку. Чувствую боль. Она настоящая. Она здесь.

— Молли? — голос хриплый, чужой. — Что ты здесь делаешь?

— Узнала, что ты задержался, — она улыбается краешком губ. — Решила зайти.

— Ты не должна быть здесь, — сказал я.

— Ты боишься меня, Нейт? — спросила она тихо.

— Боюсь, — честно ответил я.

Она шагнула ближе. Её пальцы коснулись пуговицы пальто. Медленно. Я слышал, как она расстёгивает их. Щелчок. Щелчок. Каждый звук отдавался во мне. Как удар. Как обещание.

— Зачем ты это делаешь, Молли? — спросил я.

Она не ответила. Медленно расстегнула пальто. Оно упало на пол тихим шорохом. Ткань скользнула по её плечам, по рукам.

Под ним — чёрное кружево. Полупрозрачное бельё. Трусики-стринги, тонкие, почти невидимые. Лифчик, сквозь который видно всё — её грудь, розовые соски, они уже затвердели. Я видел, как они напряглись. Как стали твёрдыми от одного только моего взгляда.

Горло пересохло. Воздух стал плотным, как вода. Я чувствовал, как дышать становится трудно. Как лёгкие сжимаются. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Я хотел сорвать с неё это кружево. Хотел разорвать его зубами. Хотел впиться в её грудь. В её соски. Сжать их. Укусить. Услышать, как она кричит от боли и удовольствия.

— Остановись. Ты замужем, — еле слышно сказал я.

— Я знаю. Я не могу прикасаться к тебе, — сказала она тихо. — Но я могу это делать, смотря на тебя.

Она медленно провела пальцем по ключицам, потом по кружеву лифчика. Она обвела сосок через ткань, надавила. Я видел, как он твердеет под её пальцами. Как её дыхание становится глубже.

Я не могу вымолвить ни слова. Я встаю. Обхожу стол. Опираюсь на него сзади — руками вцепился в край. Чувствую холод дерева под ладонями. Я не свожу с неё глаз.

— Зачем ты это делаешь, Молли? — повторил я. Голос сорвался.

— Ты скучал по мне, Нейт? — спросила она тихо. Её голос был низким, тягучим, как патока.

— Ты знаешь.

Она сняла трусики. Медленно. Кружево скользило по её бёдрам, по коленям, упало на пол. Она перешагнула через них. Села в кресло напротив моего стола. Медленно раздвинула ноги.

Я видел её всю. Её влагу, блестящую, на её бёдрах. Она была мокрой. Она хотела меня. Я смотрел на неё и хотел трахнуть её прямо в этом кресле. Раздвинуть её ноги и войти в неё. Прямо здесь, на этом стуле, где сидел отец. Прямо сейчас. Пока она смотрит на меня своими серыми глазами. Я хотел, чтобы она кричала. Чтобы весь этот чёртов офис знал, чья она.

— Молли…

— Ты хочешь меня, Нейт? — спросила она. — Скажи.

— Ты знаешь, что хочу, — сказал я сквозь зубы.

— Тогда покажи мне.

Её рука скользнула по груди. Пальцы оголили сосок — розовый, маленький, твёрдый. Она трогала его. Сжимала. Кружила. Я видел, как она дышит всё чаще. Её грудь поднималась и опускалась. Я хотел сжать её. Хотел оставить следы. Хотел, чтобы она помнила мои пальцы на своей коже.

— Я скучала, — сказала она. — По твоим рукам. По твоим губам. По тому, как ты смотришь на меня. По тому, как ты дрожишь, когда я касаюсь тебя.

— Молли, — сказал я. Голос сел. — Что ты делаешь?

— То, что хочу, — ответила она.

Её пальцы спустились вниз. К животу. Ещё ниже. Она провела пальцами по себе. Медленно. Я видел, как они скользят по её киске, по влажному клитору. Как она входит в себя. Как её пальцы двигаются в такт дыханию. Влажный звук разносился по кабинету. Он был громким. Он был неприличным. Он был самым красивым звуком, который я слышал за последние два года. Её пальцы двигались внутри неё, мокрые, скользкие, пульсирующие. Она запрокинула голову. Вздохнула.

— Почему ты это делаешь со мной, Молли? — спросил я.

— Я не могу без тебя, Нейт, — выдохнула она. — Я скучала по тебе каждую ночь.

— Я тоже, — сказал я.

— А сейчас?

— Сейчас я хочу тебя. Прямо здесь. На этом столе.

Она застонала. Громко. Не сдерживаясь. Её голос разносился по кабинету. Я смотрел на неё и чувствовал, как член пульсирует в джинсах. Я хотел разорвать их. Хотел освободить его. Хотел, чтобы она смотрела на него.

— Я скучала по твоему голосу, — сказала она. — По тому, как ты говоришь моё имя.

— Молли, — прошептал я.

Она смотрела на меня. Её пальцы двигались быстрее. Со звуком. Я чувствовал запах её возбуждения — терпкий, сладкий, сводящий с ума. Он заполнял комнату. Он был везде. Он проникал в мои лёгкие. В мою кровь.

— Покажи мне себя, Нейт, — сказала она. — Я хочу видеть, как ты кончаешь от меня.

— Молли, пожалуйста, — мой голос ломался.

— Покажи, — тихо сказала она. — Я хочу видеть, как ты теряешь контроль.

Я расстегнул джинсы. Член вырвался наружу — твёрдый, горячий, пульсирующий. Он был напряжён до боли. Я хотел войти в неё. Хотел чувствовать, как она сжимается вокруг меня. Но я не мог. Я мог только смотреть. Только трогать себя.

Я сжимал его, чувствуя, как пульс бьётся в такт с её движениями. Головка была влажной. Я провёл пальцем по ней. Она смотрела на это. Её глаза горели.

Она смотрела на меня, не отрываясь. Её пальцы двигались в такт моим движениям — я водил рукой по члену, медленно, чувствуя, как он пульсирует в ладони. Она входила в себя. Я ускорялся — она ускорялась. Мы двигались в одном ритме, не касаясь друг друга, но чувствуя всё. Её дыхание сбивалось. Она прикусила нижнюю губу — медленно, с вызовом. Потом провела языком по губам, влажным, розовым, оставляя след. Я смотрел на это и чувствовал, как член дёргается в моей руке. Как её губы говорят больше, чем любые слова. Она знала, что я смотрю. Она знала, что я хочу её. И она наслаждалась этим.

— Я хочу трахнуть тебя, Молли, — сказал я. — Прямо в этом кресле.

— Знаю, — ответила она.

Она смотрела на меня. Её пальцы двигались быстрее.

— Ты так хотел меня, Нейт? — спросила она с придыханием.

— Да, — выдохнул я. — Каждую минуту.

— Ты думал обо мне, когда был с другой?

Я замер. Пальцы остановились. Вопрос ударил меня. Он был острым. Он проник под кожу. Я смотрел на неё. На её влажные пальцы. На её расширенные зрачки.

— Я всегда думал о тебе, — сказал я.

Она улыбнулась. И продолжила.

Её пальцы вошли в неё — медленно, глубоко, до упора. Я видел, как они скользят внутри неё, влажные и горячие. Она вытаскивала их и снова вводила, набирая темп. Её дыхание сбивалось.

Второй рукой она сжала свою грудь. Пальцы обхватили сосок, сжали, потянули. Она застонала громче, откинула голову назад. Её шея открылась, на ней блестел кулон, тот самый, который я подарил ей. Я хотел впиться в её шею. Хотел оставить след. Хотел, чтобы её муж видел. Хотел, чтобы он знал, чья она на самом деле.

Она выгибалась навстречу своим пальцам, как будто это был я. Как будто я был внутри неё. Я смотрел на неё и представлял, что это моя рука. Что это мой член. Что я чувствую её тепло. Её влажность.

— Нейт! — крикнула она. Громко, не сдерживаясь.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она был такой красивой. Такой мокрой.

Она была для меня. Моя. Моя Мол-Мол.

— Я сейчас кончу, — выдохнул я.

— Я тоже, — она простонала.

— Нет, — её голос стал резким, хриплым. — Жди.

Я остановился. Всё тело дрожало. Я сжимал член и чувствовал, как оргазм подступает, но не давал ему вырваться. Я чувствовал, как пульсирует в руке. Как капелька смазки выступает на головке. Я хотел кончить. Хотел разрядиться в неё. Но я ждал. Я делал это для неё.

Через неё прошла волна судороги. Она выгнулась дугой, застонала громко, её пальцы замерли внутри неё. Я видел, как её тело дрожит, как она кончает, глядя на меня. Её влага потекла по пальцам. По бёдрам. Она была прекрасна.

Она убрала руку. Встала на колени. Подползла ко мне на каблуках — туфли стучали по полу. Села передо мной на колени.

Открыла рот. Достала язык — влажный, розовый, горячий. Я смотрел на него и хотел войти в её рот. Хотел чувствовать, как её язык облизывает меня. Хотел кончить в неё. Хотел, чтобы она проглотила всё.

Я начал двигать рукой снова. Смотрел на свой член, на её губы, на её глаза снизу вверх.

— Ты хочешь этого, Нейт? — прошептала она.

— Да, — выдохнул я. — Боже, да.

Я кончил. Прямо ей в рот.

Сперма потекла по её подбородку, оставляя влажный след. Я смотрел, как она стекает по её шее, по ключицам, на грудь. Она не вытирала её. Она не отводила взгляд от меня. Она просто смотрела, позволяя этому оставаться на её коже. На её теле. На ней. Я чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Я лишь на мгновение прикоснулся членом к её языку — и всё тело пронзила судорога. Я закрыл глаза. Чувствовал, как пульсирует, как она принимает всё, не отстраняясь. Я чувствовал, как её язык касается головки. Как она не даёт мне упасть.

Она смотрела на меня. Она проглотила. Не отводя от меня взгляда.

— Я скучала по тебе, — повторила она.

— Я тоже, — ответил я.

Она встала. Медленно. Сначала — выпрямилась, провела рукой по волосам, откинула их с лица. Потом — шагнула в сторону, переступила через свои трусики на полу, даже не взглянув на них. Нагнулась, подняла пальто — оно скользнуло по плечам. И ушла. Не оглянулась. Её каблуки зацокали по паркету. Она прошла через приёмную, мимо стола Элис, мимо пустых стульев. Дверь закрылась. Щелчок.

Я стоял и смотрел на дверь. На ручку, которую она касалась. На пол, где ещё лежали её трусики. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. Она ушла. Оставила их. Специально. Как обещание. Как напоминание. Я наклонился, поднял их. Ткань была тёплой. Влажной. Я сжал их в кулаке, чувствуя, как они пахнут ею.

Я остался один. Застегнул джинсы дрожащими пальцами. Ноги не держали. Я опустился в кресло. Член всё ещё был твёрдый.

На столе всё так же лежал телефон. Экран горел. Сообщение Лили:

«Я жду тебя».

Я смотрел на него. Потом на трусики в своей руке. Потом в пустой коридор, где только что исчезла она.

Я не знал, какой ответ написать. Я не знал, что сейчас вообще делать.

Я знал только одно — она разрушила меня. И я позволил ей это. Снова.

Глава 19

Он - её муж

Я должен был ехать к Лили.

Я должен был позвонить ей или хотя бы отправить смс, что скоро буду. Я должен был сделать что-то нормальное. Что-то, что делают нормальные люди. Что-то, что могло бы сохранить остатки моей нормальной жизни.

Но вместо этого я пишу:

«Задержусь ещё на пару часов».

Не дожидаясь ответа, я отключаю телефон.

Я смотрю на чёрный экран и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное. Оно поднимается из живота. Заполняет грудь. Горло. Голову. Я не хочу возвращаться домой. Не хочу видеть её лицо. Не хочу притворяться. Не хочу делать вид, что я нормальный. Что я могу любить её. Что я могу забыть Молли.

Я не могу.

Я открываю ноутбук. Беру виски. Наливаю. Выпиваю. Сразу осушаю весь бокал. Горло обжигает. Жидкость стекает в пустой желудок. Тепло разливается по груди, но не согревает. Оно остаётся снаружи. Как будто я пью воду. Как будто я ничего не чувствую.

Захожу в базу данных. Пальцы дрожат. Я смотрю на экран и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Я знаю, что делаю неправильно. Знаю, что переступаю черту. Знаю, что это безумие.

Но я не могу остановиться.

Вбиваю: «Молли Майер».

Экран загружается. Я смотрю на строчки. Буквы плывут перед глазами. Я моргаю. Они становятся чёткими.

Молли Фишер (девичья — Майер).20 лет.Дата рождения: 8 июля 1994 года.Место рождения: Радовлица, Словения.Образование: гостиничный менеджмент, 3-й курс, Блед.Семейное положение: замужем.Супруг: Йен Фишер (строительная компания).Место работы: строительная компания «Фишер Групп».Адрес проживания: улица, номер дома, Радовлица.

Я смотрю на экран. Перечитываю. Снова. И снова.

Йен Фишер.

Тот самый ублюдок с вечеринки. Тот, кто улыбался, пока грязные уроды лапали голых девушек. Тот, кто смотрел на них, как на мясо. Тот, кто говорил о своей жене как о вещи. Он говорил это о ней.

Я смотрю на экран. Перечитываю. Снова.

Она теперь Фишер. Она взяла его фамилию.

Она работает на него. В его компании. Строительная компания «Фишер Групп».

Я сжимаю кулак так, что ногти впиваются в ладони.

Йен Фишер.

Я смотрю на экран, и внутри закипает ярость. Горячая. Слепая. Бешеная. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как всё тело напрягается, как мышцы сводит от злости.

И тут я вижу другую строчку. Ту, которую пропустил сначала.

Отец: Карл Фишер. Депутат городского совета.

Я замираю.

Карл Фишер. Депутат. Тот самый, чьё имя я видел в документах. Тот самый, чьи связи тянутся через весь город. Чьи деньги правят этим городом.

Йен — его сын.

Это не просто ублюдок. Это наследник. Это власть. Это система, в которой он может делать что угодно, и ему ничего не будет. Потому что его отец — депутат. Потому что у них деньги. Потому что они управляют этим городом.

Я чувствую, как внутри всё переворачивается. Как пустота сменяется яростью. Как ярость сменяется отчаянием. Как отчаяние снова становится яростью.

Почему он?

Почему этот ублюдок?

Почему ты вышла за него, Молли? За этого монстра. За этого извращенца. За того, кто говорит о тебе как о шлюхе.

Я смотрю на экран. Перечитываю адрес. Снова и снова. Запоминаю каждую букву. Каждую цифру.

Она живёт с ним. В его доме. В его постели. Она носит его фамилию. Она работает в его компании. Она замужем за сыном депутата.

Я сжимаю кулак. Бью по столу. Ноутбук подпрыгивает. Экран мигает. Виски расплёскивается из бокала, заливает бумаги. Капли стекают на стол. Капают на пол. Я смотрю на них и не вижу ничего.

Я чувствую только ярость. Она заполняет меня. Она становится мной. Она сжигает всё внутри. Все сомнения. Все страхи. Всё, что осталось от меня.

Я не верю, что ты выбрала его. Ты не могла выбрать его. Ты не могла выбрать монстра.

Я смотрю на чёрный экран телефона. На своё отражение. Глаза горят. Я вижу в них то, чего не видел давно. Желание. Жажду. Безумие.

Она моя.

Она всегда была моей.

И я верну её.

Даже если мне придётся убить его. Даже если я умру, пытаясь спасти её.

Я знаю, где ты живёшь. Я знаю, где ты учишься. Я знаю, где ты работаешь. Я знаю, кто он.

И теперь я не остановлюсь.

Я беру ключи. Выхожу из кабинета. Не выключаю свет. Я иду по коридору, и мои шаги отдаются эхом. Я слышу своё дыхание — тяжёлое, рваное, как у зверя, который рвётся с цепи.

Я выхожу на улицу. Воздух холодный и сырой. Я вдыхаю его полной грудью, но он не остужает ярость. Она горит внутри меня. Она сжигает всё.

Я сажусь в машину. Завожу мотор. Рёв двигателя разрывает тишину.

Я знаю, что будет дальше. Я знаю, что переступаю черту. Я знаю, что это безумие.

Но я не могу остановиться.

Я не остановлюсь, пока не увижу её. Пока не заберу её.

Она моя.

Она всегда была моей.

И я докажу это. Даже если это убьёт меня.

Глава 20

Тебе стоит сделать выбор

Сегодня была пятница. А это значило, что завтра с Лили мы едем на ужин к её родителям. Это значило, что вчера я предал её. А завтра должен был улыбаться, будто ничего не произошло. Будто она не приходила ко мне вчера. Будто я не вспыхнул при виде её. Будто она снова не вскрыла моё сердце, не заглянула внутрь и не увидела там то, что я пытался похоронить.

Я сидел за барной стойкой и крутил в руке стакан с виски. Лёд таял, разбавлял янтарную жидкость, делал её прозрачной и безвкусной.

Сзади я почувствовал чужую тяжёлую руку, она хлопнула меня по спине, и я обернулся. Барни сел рядом, барная стойка скрипнула под его весом. Он улыбнулся своей широкой улыбкой, которая всегда говорила, что всё будет хорошо, даже когда всё шло к чертям.

— Ну как оно? — спросил он, кивая на мой пустой стакан.

— Могло быть и лучше, — ответил я и осушил бокал до дна. Виски обжёг горло. Я поставил стакан на стойку, лёд брякнул о стекло.

— Так ты пришёл жаловаться? — Барни усмехнулся. — Я думал, мы будем веселиться.

Я усмехнулся в ответ, но усмешка вышла горькой. Покачал головой.

— Что на этот раз стряслось? — спросил он, и его голос стал серьёзнее.

— Молли.

Он вздохнул, будто это имя объясняло всё сразу, будто оно было ответом на любой вопрос. Я смотрел на свои руки — они дрожали. Я спрятал их под стол, чтобы он не видел.

— Вы виделись после похорон? — спросил он тихо.

Я кивнул.

— Ты позвонил?

— В этом и проблема, — сказал я. — Не я. Я держался. До последнего. Я отгонял все эти мысли, запирал их в самой глубокой части себя. А она… она сама пришла ко мне в офис.

— Чёрт, — Барни покачал головой. — Только не говори, что ты её трахнул.

— Не говори о ней так, — сказал я, и голос стал жёстче, чем я хотел.

Он посмотрел на меня, не обиделся, просто кивнул, поняв, что задел что-то важное.

— Ну конечно, — сказал он. — Вы занялись любовью? Так это назвать? Пока тебя дома ждала девушка.

Я молчал. Смотрел в стакан. Слова застревали в горле. Я чувствовал себя виноватым перед Лили, перед Барни, перед самим собой. Будто передо мной сейчас сидела не Барни, а она, Лили, и ждала, когда я поверну голову и скажу правду. А я не мог. Я боялся.

— Почти, — сказал я еле слышно.

Барни помолчал. Потом вздохнул глубоко и тяжело.

— Слушай, я тебя не осуждаю, — сказал он.

— Нет? — я удивлённо посмотрел на него.

— Нет, — он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Помнишь Мери?

— Да. Это твоя вторая жена.

— Да. Я ушёл от неё из-за Анджелы. Мы были в браке шесть месяцев. А потом я встретил Анджелу. И влюбился. Как мальчишка. Я был не в себе. Я думал о ней постоянно. Даже когда Мери была рядом. Я мучал нас месяц. Вместо работы заезжал к Анджеле. Домой приезжал к Мери.

Я смотрел на него и не верил своим ушам.

— Чёрт, я думал, вы развелись, а потом ты встретил Анджелу. Я не знал, что всё было по-другому, — сказал я и снова осушил бокал, чувствуя, как алкоголь разливается по телу теплом, но не согревает.

— Все так думали, — сказал Барни. — Никто не знал об этих тайных встречах. Ничего не напоминает тебе?

Он усмехнулся и посмотрел на меня. В его глазах была та самая боль, которую я сейчас чувствовал. В горле пересохло, сердце забилось быстрее.

— Тебе следует сделать выбор, Нейт, — он положил мне руку на плечо, и его ладонь была тяжёлой и тёплой. — Выбор, с которым ты будешь жить. Либо мучать Лили и себя. А в голове будет жить Молли. Ты будешь просыпаться и засыпать с ней. Твои дни будут одинаковыми, потому что эти дни — без неё. Либо быть счастливым. И сказать правду одной. И вернуть другую.

— Это не так легко, — сказал я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Я знаю, — он кивнул. — Но если ты этого не сделаешь, это убьёт тебя. Убьёт, как та дрянь, которую ты нюхал. Ты будешь жить, но внутри тебя не будет ничего.

Я смотрел в стакан. Лёд растаял. Виски стал тёплым и горьким. Я чувствовал, как слова Барни врезаются в меня, оставляют следы, не дают дышать.

— Знаешь, — сказал я, не поднимая глаз. — Завтра я должен идти на ужин с родителями Лили.

— Что? — Барни удивлённо посмотрел на меня, его брови поползли вверх.

— Да. Она хочет познакомить меня с ними. Представить как своего парня. Я должен сидеть за столом, улыбаться, говорить правильные вещи. А сам буду думать о другой.

— И ты согласился?

— А что мне было делать? — я поднял на него глаза. — Сказать «нет»? Объяснить, почему? Я не могу. Она не знает. Она думает, что всё хорошо. Что я её люблю. А я… я не могу ей сказать правду. Она разрушит её. Разрушит всё.

Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Колено дёргалось под столом. Я сжал руки в кулаки, потом разжал. Пытался успокоиться, но не получалось.

— Я не знаю, что делать, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Я не знаю, как смотреть ей в глаза. Как сидеть с её родителями и делать вид, что я — тот, кто ей нужен. Я боюсь, Барни. Я боюсь, что не выдержу. Что сорвусь. Что скажу правду. Или что не скажу. И буду жить с этим.

Барни молчал. Смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Ты боишься не ужина, Нейт, — сказал он. — Ты боишься себя. Боишься, что не сможешь притворяться. Или боишься, что сможешь. И тогда потеряешь себя окончательно.

Я смотрел на него. Он был прав. Я знал это. Но не мог сказать вслух.

— Я не знаю, — повторил я. — Я не знаю.

Он помолчал. Потом его лицо стало мягче. Он отпил виски, поставил стакан, и в его глазах появилось что-то тёплое. Он улыбнулся. Не мне. Своим мыслям.

— Знаешь, — сказал он тихо, — Анджела. Она особенная.

Я посмотрел на него. Он говорил о ней так, будто она была светом в его жизни. Будто она была ответом на все вопросы.

— Когда я развёлся с Мери, она возненавидела меня. Я думал, что потерял всё, — продолжил он. — И не только её. Я думал, что все будут на её стороне. Что я останусь один. Но Анджела… она пришла к Мери. Села с ней. Поговорила. Они подружились. А потом она подружилась ещё и с Кэтрин. С моей первой женой. И знаешь, что самое смешное? Я могу приехать домой после работы, а они сидят втроём у нас дома и пьют вино. Смеются. Обсуждают меня. Женщины, которые должны меня ненавидеть — они смеются над моими дурацкими шутками.

Я усмехнулся. Смотрел на него. Я видел, как он любит её. Как его глаза загораются, когда он говорит о ней. Как его голос становится мягче.

— Ты можешь представить, насколько эта женщина особенная? — повторил он. — Она не просто приняла меня. Она приняла моё прошлое. Она подружилась с ним. Она научила меня, что можно ошибаться. Что можно делать больно другим — и всё равно заслуживать любовь. Если ты готов меняться.

Я смотрел на него. В его глазах была та же одержимость, что и в моих. Но она была спокойной. Тихой. Настоящей.

— Ты любишь её, — сказал я.

— Безумно, — ответил он. — Поэтому я и знаю, что ты должен сделать. Ты должен быть с той, без кого не можешь дышать. Даже если это больно. Даже если это разрушит всё.

Я смотрел на него. На его руки. На его глаза. На его улыбку.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил он.

Мы пили. Долго. Иногда перебрасывались фразами, но они тонули в виски, в музыке, которая играла где-то фоном, в тишине между нами. Я был пьян. Он был пьян. Я смотрел на свои руки, они перестали дрожать, и это было плохо, потому что значило, что я слишком пьян.

— Слушай, старик, — сказал я заплетающимся голосом. — Я хочу тебе кое-что отдать на сохранение.

— М? — Барни поднял брови. Он был изрядно пьян, подпирал рукой щёку, локоть то и дело сползал с барной стойки.

Я залез в карман джинсов. Пальцы нащупали маленькую коробочку. Я достал её. Синий бархат. Открыл. Там лежало кольцо. Обычное. Серебряное. С маленьким камнем. Под размер её пальца.

Глаза Барни округлились. Он моментально протрезвел, выпрямился, сел ровно.

— Блядь, — выдохнул он. — Это что такое?

— Это кольцо, — сказал я, чувствуя, как слова выходят пьяными и неловкими.

— Я вижу, — он схватился за голову и опустил её на барную стойку.

Я засмеялся. Пьяно. Громко.

— Старик, я люблю тебя, но оно не для тебя.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах было удивление и что-то ещё, что я не мог прочитать.

— Я понял, — сказал он. — Оно для Молли?

— Да, — выдохнул я. — Я купил его, как только приехал в Радовлицу. Я был уверен, что буду её искать. А потом появилась Лили. И всё закрутилось.

— Вот блядь, — Барни покачал головой и откинулся на спинку стула. — Я подставил её.

— Кого? — удивился я.

— Лили. Я подставил её. Если бы я знал про то, что ты собираешься делать, я бы не допустил, чтобы вы познакомились.

— Ты не виноват, — сказал я. — Я сам не знал, чего хочу.

— А сейчас знаешь? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Нет, — ответил я честно. — Но ты сохрани его для меня. Ладно?

Он кивнул. Взял коробку, закрыл её и спрятал в карман своей куртки. Я смотрел на него, на его руки, которые прятали мою надежду, на его глаза, которые видели больше, чем я хотел показывать.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил он.

Глава 21

Знакомство

Под утро я приехал домой.

Вернее, я не помнил, как поднимался. Как зашёл. Как оказался в прихожей. В глазах всё плыло — стены качались, пол уходил из-под ног. Я держался за косяки, за стены, за воздух. В голове гудело так, будто там работал отбойный молоток.

Я закрыл глаза. Открыл. Мир не стал ровнее.

Пора завязывать. С этого дня — не пью.

Я попытался сфокусироваться. Комната кружилась, но я заставил себя двигаться. Где, чёрт возьми, мой телефон?

Я нащупал его в кармане. Достал. Пытался разобрать, что на экране. Строчки плыли, буквы расплывались. Я прищурился — и увидел бесконечные сообщения от Лили. Входящие. Одно за другим. Она звонила, писала, снова звонила. Я не отвечал.

Я открыл дверь в спальню.

А вот и она. Лили.

Она стояла возле кровати, сонная, в шёлковой розовой ночнушке. За окном уже начинался рассвет — бледно-золотой свет играл бликами на стенах, на полу, на её плечах. Она смотрела на меня. В глазах — тревога. И страх.

— Нейт, где ты был? — её голос дрожал. — Почему ты такой пьяный?

— Не сейчас, Лили, — я прошёл мимо неё. — Я хочу спать.

— Нейт, у нас сегодня ужин с моими родителями! — она шла за мной. — Как ты пойдёшь?

Она не унималась. Её голос бил по голове, как молоток. Каждое слово отдавалось в висках. Мне хотелось провалиться в сон, провалиться в тишину и не слышать ничего.

— Ты меня слышишь? — её голос сорвался. В нём были слёзы.

Я упал на кровать. Лёг. Закрыл глаза. Голова гудела.

— Да, — сказал я. — Всё будет в порядке. Принеси, пожалуйста, воды. И от головы что-нибудь. Голова раскалывается.

Я не видел её лица. Только слышал всхлипы. Тихие. Сдавленные. Она плакала. Я слышал, как она плачет. И не мог ничего сделать.

— Пожалуйста, — прошептал я. И провалился в темноту.

Спустя время — я не знал, сколько прошло, час, два, три, — я открыл глаза.

В горле пересохло. Голова раскалывалась.

Рядом лежала Лили. Спала. Лицо бледное, под глазами тёмные круги. Она плакала. Я видел следы слёз на её щеках.

На тумбочке стоял стакан воды и упаковка аспирина.

Я приподнялся. Выпил воду. Ощутил лёгкое облегчение. Запил таблетку. Осушил стакан полностью.

Чёрт.Лили и её родители. Мы должны ехать к ним. Знакомиться.

В голове крутился вчерашний вопрос, на который я так и не нашёл ответ. Мне нужно это знакомство? Я готов к нему? Я могу что-то ещё изменить?

Нет.Не могу.Я ей обещал.

Лили проснулась, открыла глаза. Она смотрела на меня с надеждой, с любовью, с болью.

— Привет, — прошептала она.

— Привет, — ответил я.

Я помолчал. Потом сказал:

— Извини, Лили.

— Ничего, — она покачала головой. — Всё нормально.

— Мы не опоздали?

— Ещё два часа.

— Хорошо, — выдохнул я. — Иди ко мне.

Я притянул её ближе. Она уткнулась лицом в моё плечо. Я прижал её к себе. Но это были не те объятия, не от сильной любви. Это было что-то вроде чувства вины. Что-то вроде сожаления. И попытка искупить то, что я не мог исправить.

Я не достоин её. И она этого не осознаёт.

После душа я чувствовал себя намного лучше. Голова всё ещё гудела, но уже не так сильно. Я допил кофе, сидел на кухне и ждал, пока Лили соберётся. Она долго крутилась у зеркала, поправляла волосы, выбирала серьги, перекладывала вещи из одной сумки в другую. Я смотрел на неё и не мог отделаться от мысли, что наблюдаю за чужой жизнью.

Мы вышли из квартиры. Сели в машину.

Ехали молча. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие. Город просыпался.

— Нервничаешь? — спросила она.

— Немного, — сказал я.

Она взяла мою руку. Сжала. Её ладонь была тёплой. Мягкой.

— Они добрые, — сказала она.

Я улыбнулся. Кивнул. Но внутри всё сжималось.

Я нервничал. Но не потому, что боялся её родителей. Я нервничал, потому что знал: я вру их дочери. Я сижу рядом, держу её за руку, еду знакомиться с её семьёй. А сам думаю о другой.

И эта ложь была тяжелее любого допроса.

Мы подъехали к старому пятиэтажному дому. Серому, с облупившейся краской на фасаде, но ухоженному. Под окнами росли кусты сирени — уже отцветающей, но ещё пахнущей. Двор был чистым. Детские качели, скамейка, пара машин.

— Мы приехали, — сказала Лили.

Она улыбнулась. Взяла меня за руку. Мы вышли из машины.

Я чувствовал себя чужим. Как будто я не должен был здесь быть. Как будто занимал чужое место.

Мы поднялись. Дверь была старой, деревянной, с потёртой ручкой. Лили открыла её своим ключом.

— Мам, пап, мы пришли! — крикнула она.

Из кухни донёсся голос — мягкий, тёплый, женский.

— Идите скорее, я как раз закончила!

Мы прошли в коридор. Квартира была небольшой, но уютной. Всё было чистым, аккуратным, продуманным. На стенах — фотографии в рамках. Лили в детстве, Лили с родителями, Лили с котом, Лили в школьной форме. В углу стоял старый комод с выдвижными ящиками. На нём — ваза с полевыми цветами.

— О, какой красивый! — мама Лили появилась в проходе. — Ты, наверное, Нейт? Я столько о тебе слышала!

Она была невысокой, с мягкими чертами лица, в простом платье в цветочек. Волосы светлые. Глаза — такие же голубые, как у Лили. Она улыбалась широко, искренне.

— Здравствуйте, — сказал я, протягивая руку. — Очень приятно.

— Ну что ты, какие рукопожатия! — она обняла меня. — Мы тут все свои.

Я не ожидал. Объятия были мягкими, материнскими.

— Проходите, проходите! — она повела нас в гостиную. — Марко, иди сюда, наши приехали!

Из комнаты вышел отец Лили. Высокий, подтянутый, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами. Улыбался. В руках держал раскрытую книгу — он, видимо, читал до нашего прихода.

— Нейт! — он пожал мне руку. Крепко, по-мужски. — Ну наконец-то мы познакомились. Лили столько о тебе рассказывала.

— Надеюсь, только хорошее, — усмехнулся я.

— О, не переживай, всё лучшее мы приберегли для разговора с тобой, — он подмигнул.

Я невольно улыбнулся. Он был приятным. Спокойным. В нём не было той холодной стальной уверенности, которая была у моего отца. Только теплота и лёгкая ирония.

— Я накрываю на стол, — сказала мама Лили. — Марко, помоги мне.

— Конечно, дорогая.

Они ушли на кухню. Мы с Лили остались в гостиной. Комната была небольшой — диван, два кресла, старый телевизор в углу. На стенах — полки с книгами. Много книг. Поэзия, классика, какие-то детективы. Всё выглядело так... по-домашнему. Так, как я себе представлял нормальную семью.

— Пойдём, ко мне в комнату, — шепнула Лили и потянула меня за руку.

Мы прошли по коридору. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её.

Комната Лили была такой же, как я помнил. Розовой. Всё здесь было розовым — стены, шторы, покрывало на кровати. На полках — плюшевые игрушки, статуэтки, книги в ярких обложках.

— Здесь ничего не изменилось, — сказал я.

— Я не хотела ничего менять, — она подошла ко мне ближе. — Здесь всё так же, как было... тогда.

Я знал, что она имеет в виду. Тот первый раз. Когда я пришёл к ней ночью, пьяный, злой, разбитый. Когда я взял её грубо, а она плакала. Я помнил её слёзы. Помнил, как она свернулась калачиком и не смотрела на меня.

— Лили, — начал я.

— Не надо, — она приложила пальцы к моим губам. — Я не жалею. Правда.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня. Мягко. Долго. Её губы были тёплыми. Я чувствовал её дыхание. Я закрыл глаза. И поцеловал в ответ. Потому что должен был.

— Помнишь наш первый раз здесь? — прошептала она.

— Да, — сказал я. — Уж помню.

Я помнил. Как она плакала. Как я смотрел в потолок и чувствовал себя чудовищем. Как она всё равно сказала «всё хорошо».

Я обнял её. Прижал к себе.

— Пойдём, — я отстранился. — Твои родители ждут.

Мы вышли в гостиную. Стол уже был накрыт.

Белая скатерть, простые, но красивые тарелки. В центре — большая миска с салатом, тарелка с мясо, хлеб в плетёной корзинке. Всё выглядело по-домашнему. Тёплым. Настоящим.

— Садись, Нейт, — сказала мама Лили. — Я надеюсь, ты не против домашней еды?

— Я обожаю домашнюю еду, — ответил я. И это было правдой.

Мы сели за стол. Мама Лили разливала суп — наваристый, с зеленью, от которого по комнате разнёсся аромат. Лили сидела рядом, иногда касалась моей руки под столом. Родители улыбались.

— Нейт, — отец Лили поднял бокал с водой. — Я хочу сказать, что мы очень рады, что ты пришёл. Лили нам много о тебе рассказывала. Мы видим, что ты делаешь её счастливой. А это для нас главное.

Я поднял свой бокал. Улыбнулся. Сказал «спасибо». Но внутри всё сжималось. Потому что я не делал её счастливой. Я делал вид. А она верила.

Мы ели. Разговаривали. О чём-то простом — о погоде, о городе, о книге, которую отец Лили недавно прочитал. Мама Лили рассказывала, как печёт пироги. Отец Лили шутил. Лили смеялась. Я улыбался. И чувствовал, как ложь заполняет меня.

— Нейт, а чем ты занимаешься? — спросил отец Лили, когда мы перешли к основному блюду. — Я слышал, у тебя какой-то бизнес?

Я замер. Вопрос был простым. Обычным. Таким, который любой отец задал бы на ужине. Но для меня он был как удар под дых.

— Да, — сказал я. — У меня был бизнес. Но я планирую его продать.

Он поднял бровь.

— Продать? И чем потом планируешь заниматься?

— Я хочу начать что-то своё, — сказал я. — Пока думаю. Может, автосервис. Я разбираюсь в машинах.

Отец Лили кивнул.

— Это хорошее дело. Своё дело — это свобода. Главное, чтобы оно приносило не только деньги, но и удовольствие.

— Марко, — мама Лили толкнула его локтем. — Не допрашивай человека за едой.

— Я не допрашиваю, я интересуюсь! — он улыбнулся. — Я же хочу знать, какой у моей дочери молодой человек.

Лили покраснела. Но улыбалась.

Мама Лили перевела взгляд на меня. Улыбнулась мягко, почти загадочно.

— Нейт, скажи, а у вас с Лили есть планы на будущее? — спросила она. — Ну... я имею в виду, вы думаете о семье? О детях?

Лили подавилась водой. Закашлялась. Покраснела ещё сильнее.

— Мама! — воскликнула она.

— А что? — мама Лили развела руками. — Я просто спросила! Вы же серьёзно встречаетесь. Я хочу знать, будут ли у меня внуки.

Лили прикрыла лицо руками. Она была красной, как помидор.

— Мама, мы ещё не дошли до этого, — она сказала это так, будто пыталась меня защитить. Но я видел — она хотела этого. Она хотела, чтобы у нас была семья. И это было страшнее всего.

Я улыбнулся. Сделал вид, что мне неловко. Но внутри всё перевернулось.

Дети. Семья. Будущее. Она говорила о том, чего я не мог ей дать.

Я кивнул. Улыбнулся. Сказал:

— Мы пока не думаем об этом. Но кто знает, что будет завтра.

Лили посмотрела на меня. С надеждой. С любовью. Она не знала, что я лгу. И это убивало меня.

После ужина мы вышли на балкон.

Маленький, с коваными перилами. Со старого табурета свисала верёвка — кто-то сушил бельё. Вид был простой — двор, деревья, редкие машины. Но вечер был тёплым. И тихим.

Я достал сигарету. Прикурил. Отец Лили стоял рядом, опершись на перила.

— Можно? — спросил он, кивнув на мою сигарету.

— Конечно.

Я протянул ему пачку. Он закурил. Выдохнул дым. Мы стояли молча. Только сверчки стрекотали внизу.

— Спасибо, что пришёл, — сказал он наконец. — Я знаю, это не всегда легко — знакомиться с родителями девушки.

— Я рад, что пришёл, — сказал я. И это было почти правдой.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. В его взгляде было что-то, что я не мог прочитать. Не осуждение. Не подозрение. Что-то другое.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Нейт, — сказал он. — Лили — она очень чувствительная. Она всегда такой была. Может казаться, что она сильная, что она справляется со всем. Но внутри она — маленькая девочка, которая боится, что её не любят. Которая боится, что её оставят.

— Я знаю, — сказал я.

— Я вижу, ты хороший парень, — продолжал он. — Я верю, что ты не обидишь её. Что ты будешь с ней честен.

Он посмотрел на меня. В его глазах была надежда. Доверие. Он верил мне. Он думал, что я тот, кто нужен его дочери. Он думал, что я её не обижу. Он думал, что я буду с ней честен.

А я стоял и чувствовал себя дерьмом.

Я не мог сказать ему правду. Что я не люблю его дочь. Что я живу с ней, потому что боюсь быть один. Что я целую её, а думаю о другой. Что я вру ей каждый день.

Я выдохнул. Кивнул.

— Я не обижу её, — сказал я. — Я обещаю.

Я соврал. Снова.

Мы докурили. Зашли в квартиру. Мама Лили уже собирала посуду. Лили помогала ей. Она улыбалась мне через плечо. Счастливая. Влюблённая.

— Ну что, — сказал отец Лили. — Может, сыграем в карты? Я покажу тебе, как моя дочь умеет проигрывать.

Лили засмеялась.

— Папа! Я выигрываю чаще, чем ты!

— Только когда я тебе поддаюсь.

Вечер закончился тепло. Они обняли меня на прощание. Мама Лили — мягко, по-матерински. Отец — по-мужски, хлопнув по плечу. Они улыбались. Они верили мне.

— Хорошего вечера, — сказал я.

Мы вышли на улицу. Лили взяла меня за руку. Она была счастливой. Я видел это по её глазам, по её улыбке. Она сжимала мои пальцы и шла рядом, прижимаясь к плечу.

— Ты им понравился, — сказала она. — Я знала, что ты им понравишься.

— Я рад, — сказал я.

Мы сели в машину. Я завёл мотор. Вырулил со двора.

Лили положила голову мне на плечо. Закрыла глаза.

— Нейт, — прошептала она. — Я люблю тебя.

Я сжал руль. Костяшки побелели.

— Я тоже, — сказал я.

И снова соврал.

Глава 22

Я хочу попрощаться с тобой

За окном начинался закат. Оранжевый свет пробивался сквозь жалюзи, падал на стол, на бумаги, на бутылку виски, которая стояла на краю стола уже третий день. Стекло переливалось в вечернем свете, и я смотрел на него, не видя.

Я сидел в офисе, хотя рабочий день уже закончился. Я откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потёр переносицу. Глаза упали на экран телефона.

Смс. Неизвестный номер:

«Сегодня, 19:00, Старый город, улица Цанкарова, 12»

Я вздрогнул. Колено начало подпрыгивать. Я прижал его рукой — бесполезно. Оно тряслось само по себе, как тогда, в рехабе, перед первой сессией с психологом. Откуда неизвестный номер знает адрес моей старой квартиры? Кому это нужно? Или… или это она?

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще — так, что зашумело в ушах.

До указанного времени оставался час. Я не стал дожидаться. Закрыл ноутбук. Встал. Запер кабинет.

— Уже уходите? — спросила Элис.

Я поднял глаза. Она стояла в дверях, поправляя юбку. Её очки сползли на переносицу, и она смотрела поверх них — пристально, прожигающе.

— Да, до завтра, Элис.

Я не обернулся. Слышал, как цокают её каблуки по коридору, пока я ждал лифт. Внутри меня что-то ёкало. Предчувствие. Или страх. Или надежда — я не разбирал.

Спустя тридцать минут я был на месте.

Сидел в машине. Заглушил двигатель. Тишина — только ветер свистел в разбитое окно соседнего дома. К чему мне быть готовым? Я понятия не имел. Шумно выдохнул. Сжал руль. Разжал.

Вышел.

Здесь ничего не поменялось. Те же стены в граффити — только добавились новые. Свежая краска поверх старых надписей. Кто-то пытался закрасить чужую боль, но она проступала сквозь слои. Выбитые окна. Горы мусора. Запах сырости и гнилых досок. И что-то ещё — сладковатый, приторный запах, который я не мог забыть. Тот самый, от которого у меня когда-то горели глаза и останавливалось сердце.

Я поднялся на второй этаж. Ступеньки скрипели под ногами. Перила шатались. Я помнил каждую трещину на стенах, каждую разбитую ступеньку. Потому что я бежал по ним вниз два года назад — за ней. Потому что я возвращался по ним, когда она уже ушла.

Подошёл к двери. Она была приоткрыта. На секунду задумался. Стоит ли? Тебя здесь не было два года. Может, развернуться и уехать, пока не поздно? Вместо этого я резко толкнул дверь.

Внутри — всё как в последний раз. На полу осколки зеркала. Они хрустели под ногами, когда я проходил дальше. Диван перевёрнут, распотрошён — поролон торчит наружу, как внутренности. Одежда разбросана. Всё в пыли. Свет пробивался в окно — и пыль была видна. Миллиарды частиц, танцующих в воздухе. Я остановился посреди комнаты. Воспоминания навалились — тяжёлые, липкие.

Тогда, на Рождество, у меня была ломка. Я пытался держаться. Обещал Молли, что мы проведём этот праздник вместе. Купил ёлку. Маленькую, в горшке. Она пахла хвоей. Я сидел на диване. Ждал её. Тишина давила на меня. Она была липкой, тягучей, как смола. Я слышал, как тикают часы на стене. Как гудит холодильник. Как моё сердце стучит где-то в горле. Я ходил по квартире. Туда-сюда. От стены к стене. От окна к двери. Шаги отдавались в пустоте. Я смотрел на телефон. Он молчал. Я брал его в руки. Клал обратно. Снова брал.

А потом сорвался. Перевернул всю квартиру в поисках таблеток или порошка. Нашёл. Принял что-то сильное — не помню что. Не помню себя. Не помню, что было после. Помню только её слёзы. Как она стояла в дверях и плакала. Как я кричал на неё. Как она ушла. Стук двери. И ёлка, упавшая с подоконника.

— Ты уже здесь?

Голос. До боли знакомый. Я не стал оборачиваться. Знал — это она. Боялся увидеть её снова. Боялся в этой квартире сорваться. Но не на таблетки. На неё.

Она обошла меня. Пыль кружилась вокруг её ног, оседала на плечах. На ней была тонкая футболка — почти прозрачная. Обтягивала талию, просвечивала. Короткая джинсовая юбка. Волосы распущены. Глаза — серые, глубокие. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она была красивой. Слишком красивой. Как тогда. Как в моих снах.

— Зачем мы здесь? — спросил я. Голос сухой, чужой. Старался не смотреть ниже её глаз — на твёрдые соски под тонкой тканью, на впадинку между ключицами, где я когда-то оставлял поцелуи.

— Это здание сносят через пару дней, — ответила она.

Я хотел спросить, откуда она знает. Но вспомнил. Она работает на своего мужа. Который этим занимается.

— Не думаю, что ты хочешь попрощаться с этим хламом, — усмехнулся я.

Она не улыбнулась в ответ.

— Нет, — тихо сказала она. — Я хочу попрощаться с тобой.

С этими словами она села на подоконник. Юбка поползла вверх. Она раздвинула ноги. Я сглотнул. Горло пересохло. Чего она хочет? Почему она делает это со мной? Я смотрел на её кружевные трусики, видневшиеся из-под ткани — красные, тонкие, почти прозрачные.

— Чего ты хочешь, Молли?

— Я же сказала. Попрощаться.

Она раздвинула ноги ещё шире. Её рука медленно скользнула по внутренней стороне бедра. Пальцы — длинные, тонкие — оставляли дорожку на коже.

— Остановись, — сказал я. Голос сорвался.

— Тебе не нравится? — она сделала невинные глаза. Серые, большие, влажные — смотрели прямо на меня. Внутри что-то оборвалось.

Её пальцы скользнули под резинку трусиков. Оттянули их в сторону. Я затвердел моментально. Джинсы стали тесными. Дышать — трудно. Я видел, как она смотрит. Как мысленно просит меня сделать то же самое. Я держался — из последних сил, чтобы не взять её прямо на этом подоконнике. Не наброситься, не войти в неё, не закричать от боли, которую она мне причиняет своим присутствием.

Её пальцы ласкали клитор. Медленно. Томно. Она прикрыла глаза. Губы приоткрылись. Дыхание сбилось. Потом пальцы вошли внутрь. Она застонала. Тихо, сквозь зубы. Меня трясло.

Хватит. Она сведёт меня с ума. Я не буду играть в эти игры.

Я подошёл к ней и схватил её руку. Оказался у неё между ног. Она запрокинула голову. Мы были слишком близко. На слишком близком расстоянии. Я чувствовал её дыхание на своих губах. Сладкое, тёплое.

— Нейт, — прошептала она.

— Молли, не надо, — ответил я, но не отстранился.

Она наклонилась к моей шее. Провела языком — от ключицы до уха. По телу побежала дрожь. С головы до ног. В пах ударило жаром. Мои руки тряслись. Я всё ещё держал её запястье. Сжал сильнее. Прикрыл глаза.

— Нейт, мне больно, — прошептала она.

Я отпустил. Но не ушёл. Взял её за шею. Резко, но не сильно. Притянул к себе.

— Чего ты хочешь, Молли? — спросил я прямо в её губы. — Скажи. Словами.

Она посмотрела мне в глаза. Тяжело дышала. Наше дыхание смешивалось — её выдох, мой вдох. Мы пили один воздух. Я был так близко к её губам. Мог поцеловать. Опустить руки ниже. Сделать её своей. Я так скучал по ним. По её губам. По её вкусу. По тому, как она стонет, когда я вхожу в неё.

— Тебя, — прошептала она. — Я хочу тебя.

И всё. Всего три слова. Три слова. Которые разрушили меня. Заново. Я убрал руку. Отстранился. Покачал головой. Отошёл на шаг. Сердце стучало — казалось, сейчас выпрыгнет из груди, упадёт на пол и разобьётся, как то зеркало два года назад. Я смотрел на неё. На её влажное, горячее тело. На кружево, сдвинутое в сторону. Она была мокрая. Я видел это. Чувствовал запах — терпкий, сладкий, её. Мысли путались. Она сделала это со мной в офисе. Сделала — и ушла. Она пришла сюда — и снова играет. Хочет, чтобы я сорвался? Хочет посмотреть, как я буду умолять? Нет. Не в этот раз.

Я опустился на колени перед ней. Как тогда. Два года назад. Она вздрогнула, когда я сорвал трусики. Ткань треснула. Красное кружево упало на пол. Я раздвинул её бёдра. Шире. Ещё шире. Она была влажная. Горячая. Готовая.

Я наклонился. Пахло ею. Только ею. Тот самый запах, который я искал в каждой девушке последние два года и не находил. Я провёл языком по её клитору. Медленно. Жадно. Смакуя каждую секунду. Чувствовал, как она вздрагивает — всем телом. Её пальцы вцепились в мои волосы. Рванули.

— Нейт, — простонала она. — Пожалуйста…

Я углубился. Вошёл языком внутрь. Пил её. Её вкус, её дрожь, её сдавленные стоны. Она была мокрой — такой мокрой, что я чувствовал, как она стекает по моему подбородку. Я обхватил губами её клитор. Потянул. Покусывал. Лизал. Она выгнулась дугой — грудью вперёд. Голова запрокинута, глаза закрыты. Её бёдра сжали мою голову. Пальцы запутались в волосах, потянули — больно, сладко, правильно. Я не останавливался. Ускорился. Давил языком, входил, кружил, снова входил. Она дышала рвано, хрипло. Почти задыхалась.

— Я сейчас… — выдохнула она.

— Жди, — сказал я. И ускорился. Сильнее. Глубже. Её тело дрожало, сжималось, пульсировало вокруг моего языка.

Она не выдержала. Кончила. Её тело выгнулось, замерло на секунду — и разжалось. Волной. Спазмами, которые я чувствовал губами. Она дрожала и сжималась вокруг моего языка. Её пальцы впились в мои плечи, она кричала моё имя, не сдерживаясь. В пустой квартире её крик разносился эхом, отражался от голых стен. Я чувствовал каждую её судорогу, каждый спазм, каждое движение её бёдер.

Я поднял голову. Смотрел на неё. Она тяжело дышала. Грудь поднималась. Глаза томные, полуприкрытые, влажные. Губы приоткрыты. Щёки раскраснелись. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

Потом я встал. Отряхнул колени. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Нейт… — прошептала она.

Я не ответил. Развернулся и ушёл. Шаги хрустели по осколкам зеркала. Каждый шаг — новое стекло под подошвой. Я перешагнул через её трусики и не посмотрел вниз.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась с глухим стуком. Я пошёл по лестнице — сначала медленно, потом быстрее. Ступеньки скрипели под ногами, перила шатались, я почти бежал. Чувствовал, как она смотрит мне в спину. Чувствовал, как её дыхание всё ещё у меня на коже. Чувствовал, что если я обернусь — я вернусь.

Я выбежал на улицу. Дверь хлопнула за мной. Я почти бежал к машине, сжимая ключи в руке, чувствуя, как они впиваются в ладонь. Я хотел уехать. Уехать как можно дальше. От неё. От этой квартиры. От себя самого.

В машине я сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали. Пальцы пахли ею. Я сжал кулак и почувствовал, как внутри всё ещё пульсирует. Я хотел её. Сейчас. Снова. Но я ушёл.

Я расстегнул джинсы. Взял член в руку. Он был твёрдым, напряжённым. Я начал двигать рукой — медленно, потом быстрее. Закрыл глаза. Представил её. Её губы. Её стоны. Как она кончала мне в рот. Я кончил. Прямо в руку. С губ сорвался стон, который я не мог сдержать. Я смотрел на свою руку и чувствовал пустоту. Я хотел её. И ненавидел себя за это.

Я достал салфетки из бардачка. Вытер руки. Завёл мотор. Выехал.

Она осталась там. В той квартире. С её оргазмом. С её тихим всхлипом, который я услышал уже на лестнице. Я не обернулся. Не мог.

Я выехал на пустую улицу. Я сжимал руль и думал о том, что я только что сделал. Что она сделала со мной. Что я позволил ей сделать.

Я не знал, что будет дальше. Но знал — я не остановлюсь. Я не смогу остановиться. Пока она есть. Пока она дышит. Пока она смотрит на меня своими серыми глазами.

Я поехал домой. К Лили. К нормальной жизни. К той, которую я пытался построить. Но в голове была только она. Молли.

И я знал — я вернусь. Я всегда возвращался. Даже когда говорил себе, что нет. Даже когда знал, что это убьёт меня.

Я вернусь. Снова. И снова.

Глава 23

Ты меня любишь?

На следующее утро Лили не спросила, почему я задержался. Она просто молча поставила кружку кофе передо мной. Пар поднимался над чёрной жидкостью, и я смотрел на него, не видя. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается пустота.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Потянул её к себе, чмокнул в щёку. Она невинно улыбнулась и пошла готовить завтрак. Её движения были лёгкими, привычными. Она не знала. Она не знала, что я не спал. Что я не мог спать. Что я смотрел на неё и думал о другой. Она не знала где я был вчера. Она не знала почему я задержался.

В мыслях была лишь Молли. Молли, Молли, Молли. Её имя стучало в голове, как пульс. Я смотрел на Лили и видел её. Я слышал её голос и слышал другой. Я чувствовал её прикосновения и чувствовал чужие.

Рабочий день тянулся бесконечно. В голове уже крутилась картина — сегодня я опоздаю снова. Я не мог работать. Не мог думать. Не мог дышать. Я смотрел на бумаги и видел только её лицо.

Вечером я позвонил Лили и предупредил, что задержусь. Она не спросила, где и с кем. Сказала только:

— Хорошо. Я буду ждать.

Я сбросил звонок и поехал к её дому. К дому Молли.

Я подъехал и заехал в карман между двумя домами. Там, где машину не видно. На улице ещё было светло. Я заглушил двигатель и сидел в тишине, сжимая руль. Сердце колотилось где-то в горле. Я знал, что она примерно в это время возвращается с работы. Я знал её расписание. Я знал всё. И это было страшно.

Я ждал. Как пёс. Как верный пёс, который не знает, зачем он здесь, но не может уйти.

Спустя час я увидел её. Вот она идёт — быстрым шагом, конверсы шаркают по асфальту. Волосы распущены, ветер треплет их. Я выдохнул. Она рядом. Прошла мимо, не заметила меня. Зашла в дом.

Почему я не уезжаю? Почему остаюсь и жду, если уже увидел её?

Я не знал. Я просто смотрел на окна. На первом этаже зажёгся свет. Потом на втором. Она подошла к окну.

Я смотрел на неё. На её длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам. На её силуэт в окне — тонкий, гибкий, чужой и родной одновременно. Она не отходила от окна. Сняла кофту. Осталась в одном лифчике. Смотрела в мою сторону. Не отрываясь.

А я не отрывал глаз от неё. Неужели она меня видит? Это невозможно. Я в тени, между домами. Она не могла меня увидеть. Не могла.

Она сняла лифчик.

Боже.

Зачем я это увидел? У меня перехватило дыхание. Сердце застучало в ушах — гулко, тяжело. В голове появился шум.

Я закрыл глаза — и представил. Как поднимаюсь по лестнице. Как вхожу в комнату без стука. Как подхожу к ней сзади. Как провожу пальцами по её спине — от лопаток до поясницы. Как она вздрагивает, но не оборачивается. Как я прижимаюсь грудью к её спине, чувствую тепло её тела, запах волос. Как мои руки скользят по её бёдрам, сжимают талию.

Как она выдыхает моё имя.

— Нейт…

Я открыл глаза. В окне — пустота. Она отошла. В машине — темнота. Только моё дыхание, тяжёлое, рваное. И стук сердца, который не унимался.

Я завёл мотор. Тихо выехал. Не включая фар, пока не свернул за угол. Ехал домой и чувствовал, что схожу с ума. Что я не могу без неё. Что я готов на всё. Что я готов разрушить всё, что построил, чтобы просто быть рядом.

Когда я вернулся, Лили встретила меня в прихожей.

— Ну наконец-то, — сказала она и обвила мою шею руками.

Я обнял её в ответ. Поцеловал.

Мы сидели на диване. За окном уже стемнело. На столе стояли две тарелки с пастой, которую она приготовила, и бокалы с красным вином. Телевизор работал на минимальной громкости — шёл какой-то старый фильм. Она укуталась в плед, поджала ноги под себя.

Лили была в своей уютной домашней одежде — мягкий свитер, волосы распущены. На щеках — лёгкий румянец от вина. Она смотрела на экран и улыбалась чему-то своему. Я смотрел на неё. И чувствовал, как внутри разрастается пустота.

— Ты сегодня странный, — сказала она между делом, не поворачивая головы.

— Почему?

— Не знаю. Задумчивый. Как будто не здесь.

— Я здесь, — сказал я.

— Ты здесь, а твои мысли — нет.

Я не ответил. Сделал глоток вина. Горького. Тёплого.

Лили потянулась ко мне. Положила голову мне на плечо. Её рука легла на мою грудь, поверх футболки, туда, где билось сердце.

— Нейт.

— М?

— Ты меня любишь?

Я замер. Внутри что-то оборвалось. Я смотрел на неё — на её светлые волосы, которые пахли шампунем, на её голубые глаза, которые смотрели на меня с надеждой. Она ждала. Она хотела услышать правду. Она заслуживала правды. Она заслужила её.

— Конечно, — сказал я. Не повернувшись к ней. Смотрел в телевизор, в картинку, которая ничего не значила.

Она помолчала. Я чувствовал, как её пальцы медленно перебирают ткань моей футболки, вырисовывают круги.

— Иногда мне кажется, что ты далеко, — сказала она тихо.

— Я здесь, — повторил я.

— Физически — да. А внутри — нет.

Я закрыл глаза. Думал о Молли. О её серых глазах. О её голосе.

Она была там. Внутри. Она была везде. Даже когда я пытался её забыть. Даже когда я пытался быть с другой.

Я иду ко дну. Я знаю это. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я лгу ей. Я лгу себе. И каждый раз, когда я говорю «я люблю тебя», я закапываю себя всё глубже. Потому что я не люблю её. Я не могу. Я хочу. Но не могу.

Я повернулся к ней. Взял её лицо в свои руки. Провёл большими пальцами по щекам. Посмотрел в глаза.

— Ты хорошая, Лили, — сказал я. — Ты слишком хорошая для меня.

Она улыбнулась. Не поняла. Или не хотела понимать. Прижалась ко мне. Поцеловала в щёку. Лёгкий поцелуй, как обещание.

Я обнял её. Прижал к себе. Чувствовал тепло её тела. Она была рядом. Она была настоящей. Она была той, кто любил меня по-настоящему. А я не мог ответить ей тем же.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил я.

И я знал. Я знал, что это неправильно. Что я должен сказать ей правду. Что я должен отпустить её. Что я должен перестать её обманывать. Но я не мог. Я не мог перестать.

Фильм закончился. На экране побежали титры. Лили зевнула, потянулась. Её рука сползла с моей груди. Она встала, собрала тарелки.

— Я помою посуду, — сказала она. — А ты иди отдыхай.

— Лили.

Она остановилась. Повернулась ко мне.

— Я люблю тебя, — сказал я. Снова. Без чувства. На автомате.

Она улыбнулась. И пошла на кухню.

Я остался на диване. Смотрел на пустой экран. Думал о Молли. Думал о том, что я не могу так жить. Думал о том, что я должен что-то сделать. Думал о том, что я должен перестать лгать. Но я не мог. Не мог. Не сейчас.

Глава 24

Одержимый маньяк

Я сидел в какой-то закусочной. Понятия не имею, как она называлась. Главное — отсюда были видны её окна.

Я сидел и смотрел. Сидел и ждал. Как ребёнок, который ждёт представления. Как пёс, который ждёт хозяина. Как наркоман, который ждёт дозу. Я знал, что это неправильно. Знал, что это безумие. Но я не мог остановиться.

В этой забегаловке были большие окна — от пола до потолка. Они выходили прямо на её дом. На её подъезд. На её окна. Второй этаж. Шторы задёрнуты. Темнота.

Официантка уже в третий раз подходила ко мне, стреляла глазами, спрашивала, желаю ли я ещё чего-нибудь. А я уже час сидел с одной несчастной чашкой кофе. Которое даже не пил. Оно остыло. Чёрная плёнка на поверхности.

Мне казалось, я похож на маньяка. Который высматривает жертву. Который ждёт, когда она выйдет. Который хочет её.

Пусть. Пускай так.

Я готов здесь сидеть день и ночь.

Что со мной стало? На кого я похож?

Эта девушка убивает меня.

Я одержим. Но я не сопротивляюсь этой одержимости. Она мне нравится. Она заполняет пустоту. Она даёт мне цель. Она даёт мне смысл. Даже если этот смысл — безумие.

В мыслях я пропустил, как она проходила мимо.

Из мыслей меня вырвал стук в окно рядом со мной.

Я вздрогнул. Сердце пропустило удар. Я повернул голову.

Это была она.

Она стояла за стеклом. Постучала своим кулачком. Заулыбалась. Помахала.

Боже.

Она заметила меня.

Я улыбнулся невольно ей в ответ. Покачал головой. Опустил глаза.

На ней была короткая кожаная куртка. Чёрная. Блестящая. Обтягивающие джинсы, которые так идеально сидели на ней. На её идеальных бёдрах. На её длинных ногах. Волосы распущены. Ветер шевелил их. Она была прекрасна. Самая прекрасная девушка в мире.

Она пошла в сторону входа. Через десять секунд сидела передо мной.

— Привет, — сказала она. Голос был ровным. Спокойным. Как будто мы делали это каждый день.

— Привет, — ответил я.

— Следишь за мной?

— Что? Нет.

— А похоже, что да.

— Чёрт. Так заметно? — ответил я и усмехнулся.

— Да. Я знаю, что ты был там вчера.

Я был уверен, что она не видит меня.

— Где? — я сделал самый невинный взгляд.

— В машине, Нейт. Я видела тебя. Тебе понравилось моё представление?

— Я…

К нам в этот момент подошла официантка. Я выдохнул с облегчением.

— Можно мне эспрессо без сахара, — сказала Молли. Её голос был томным.

Официантка кивнула. Ушла.

Она пьёт кофе без сахара. Как и я. Даже по чёртову кофе можно понять, что мы принадлежим друг другу. Что мы созданы друг для друга. Что мы — одно.

— Ну так что? — она посмотрела на меня. — Ты не договорил.

— Я понятия не имею, о чём ты.

— Да ладно. Я знаю, что ты видел, — улыбалась она.

— Плохо рассмотрел. Темно было.

Она улыбнулась. Опустила глаза. Её ресницы дрожали.

Официантка принесла кофе. Она отпила. Её губы коснулись края чашки. Я смотрел на это и хотел быть на месте этой чашки.

— И давно ты здесь сидишь?

— Нет, только пришёл.

— Ты так много врёшь, Нейт.

— Это ради твоего блага, — сказал я и подмигнул.

— Проводишь меня? — спросила она и посмотрела мне в глаза.

Беги. Беги от неё. Не поддавайся. Беги к своей девушке. У тебя новая жизнь. У тебя есть шанс быть нормальным. Не разрушай это.

— Да, — сказал я.

На улице уже темнело. Фонари зажигались один за другим. От закусочной до её дома было метров сто. Я шёл и пялился на неё. На её бёдра. На её талию. На её волосы. Я бы хотел, чтобы эти сто метров превратились в километры. Чтобы я просто мог идти с ней рядом.

Мы остановились. У подъезда. Свет падал на неё. Она была в тени и в свете одновременно.

— Я здесь живу, — сказала она. — Но ты и так знаешь.

— Да.

Я машинально поправил выбившуюся прядь ей за ухо. Потом резко убрал руку. Я не должен был этого делать. Я не имел права.

Она перехватила её. Посмотрела мне в глаза. Её пальцы сжали мою руку.

Она переплела наши пальцы. Не отрывая взгляда от меня.

От этого прикосновения по телу побежала дрожь. Я сжал её руку сильнее. Костяшки побелели. Я чувствовал, как бьётся её пульс. Часто. Бешено.

Она стояла близко. Слишком близко. Я чувствовал её дыхание. Оно касалось моей кожи. Горячее. Сладкое.

Её свободная рука поднялась к моему затылку. Пальцы запутались в волосах — медленно, нежно, будто пробовала на вкус.

— Молли… — выдохнул я.

— Тшш, — прошептала она.

Она подошла ближе. Её губы коснулись моего уха. Не поцеловали — просто замерли. Я чувствовал её дыхание. Горячее. Влажное.

Она провела языком по краю уха — медленно, томно, снизу вверх.

По телу прошла волна. От шеи до самых пальцев ног. Я зажмурился.

Она замолчала. Я слышал, как бьётся её сердце. Часто. Бешено. Потом — шёпот. Почти без звука.

— Молли, — сказал я. — Я так долго ждал.

Я смотрел ей в глаза.

— Называй меня сумасшедшим, но я знаю. Я именно то, что ты хочешь.

Она выдохнула. Будто всё это время не дышала.

— Да, я хочу, — сказала она. — Я хочу тебя. Каждую ночь. Когда ты сидишь под моими окнами. Я хочу, чтобы ты поднялся. Чтобы ты взял меня. Прямо там, у окна. Пусть все видят.

Я открыл глаза. Её лицо — в полумраке. Серые глаза горят. Зрачки расширены. Она не шутит.

Я не отвёл взгляд.

Она смотрела на меня. Глаза — чёрные в темноте. Зрачки расширены. В них горело что-то тёмное, тягучее, животное. Я видел в них отражение своих глаз. И что-то ещё. Голод. Желание.

Мои руки скользнули под её куртку. Кожа была горячей — я чувствовал, как бьётся её сердце. Пальцы легли на талию — тонкую, дрожащую. Я провёл пальцами по её животу. По рёбрам. По коже. Она вздрогнула.

Я прижал её к себе. Вжался бёдрами — чтобы она почувствовала, как я одержим ею. Член затвердел, давил на джинсы. Она не отстранилась — выдохнула, запрокинула голову. Её шея открылась. Я хотел поцеловать её.

— Чувствуешь? — спросил я. Голос сел.

— Да, — прошептала она.

— Зачем я, по-твоему, сижу под твоими окнами каждый день? — я смотрел на неё.

Она молчала. Дышала тяжело. Её грудь поднималась и опускалась. Часто. Глубоко.

Моя рука скользнула ниже. На бедро. Я сжал. Пальцы утонули в ткани джинсов. Я чувствовал тепло её тела через джинсы. Оно проникало в мои пальцы.

Я хочу прижать её к стене. Прямо здесь. Сорвать с неё джинсы, войти в неё жёстко, глубоко, чтобы она кричала. Чтобы все услышали. Чтобы знали — она моя.

Она положила ладонь мне на грудь. Не оттолкнула — просто замерла. Я чувствовал тепло её ладони. Оно проникало сквозь рубашку. Оно было внутри меня.

— Я хочу тебя, — сказал я. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я не могу без тебя дышать.

Она молчала.

— Я умру без тебя, Молли, — сказал я. — Это не фигура речи. Я умру.

Её пальцы гладили мою грудь через рубашку. Медленно. Невесомо. Я чувствовал, как они рисуют круги. Как они касаются моей кожи.

— Знаю, — прошептала она.

— И ты хочешь того же, — сказал я. — Ты только что сказала.

— Да, — она опустила глаза. — Хочу.

— Тогда почему?

Тишина. Только её дыхание. Только шум ветра. Только звук проезжающей машины где-то вдалеке.

— Потому что я боюсь, — сказала она наконец. — Не тебя. Себя.

Она подняла голову. Глаза — мокрые. В них блестели слёзы. Она не плакала. Но они были там.

— Если я отдамся тебе сейчас — я не смогу уйти. А я должна. Понимаешь? Я должна.

— Не должна, — сказал я. — Ты не должна ему ничего.

Она покачала головой. Её волосы коснулись моих рук.

— Ты не понимаешь.

— Объясни.

— Не могу, — прошептала она. — Не сейчас.

Она убрала руку. Отступила на шаг. Я почувствовал, как холод прорезал пустоту между нами. Как он заполнил то место, где только что было её тело.

— Молли…

— Не надо, — перебила она. — Пожалуйста.

Развернулась. Ушла.

Я остался стоять на тротуаре. Смотрел, как она заходит в подъезд. Как загорается свет на втором этаже.

Она подошла к окну. Посмотрела на меня. Её силуэт был виден сквозь шторы.

Я поднял руку. Она не ответила.

Задернула штору.

Я постоял ещё минуту. Потом развернулся. Пошёл к машине.

Что я делаю? Что мы делаем?

Я не знаю. Но я знаю одно — без неё я умру.

И она знает.

И это убивает нас обоих.

Я сел в машину. Сжал руль. Посмотрел на её окна. Шторы были задёрнуты. Но я знал — она там. Она тоже сейчас смотрит на меня.

Глава 25

А у нас будут дети?

Вечером после работы я ехал забирать Лили. У неё была смена до восьми вечера. Я зашёл в клуб Барни. Охранники кивнули мне — запомнили меня. Я шёл к бару, по пути встретил пару знакомых, перекинулся фразами. Сегодня была пятница, и бар уже был полон.

Я пробирался сквозь толпу. Пахло потом, дешёвыми духами и виски. Музыка била в уши, басы отдавались в груди. Люди смеялись, пили, кричали. Кто-то толкнул меня плечом, кто-то похлопал по спине. Я не смотрел на них. Я искал её глазами — Лили.

Я сел на барный стул. Лили вышла из подсобки, увидела меня, помахала мне, улыбнулась. Я помахал ей в ответ. Она была в форме официантки — короткая чёрная юбка, белая рубашка, волосы собраны в хвост. Простая. Добрая. Невинная.

Она подошла ко мне. Сказала на ухо, перекрикивая музыку:

— Ты за мной?

— Да, за тобой.

Она улыбнулась, взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, мягкими. Она потянула меня за собой.

— Ты куда меня ведёшь?

— Пойдём, поможешь мне переодеться.

Я резко остановил её. Она обернулась, удивлённо посмотрела на меня.

— Ты чего?

— Ничего. То есть… переодевайся, я подожду тебя в машине.

— Почему? — её голос был растерянным.

— Ну это не совсем правильно. Вдруг Барни зайдёт. Или ещё кто-нибудь.

Она вздохнула. Я видел, как её плечи опустились. Она хотела сказать что-то. Но не сказала.

— Ладно.

— Я буду в машине.

Я вышел на улицу. Звук клуба доносился до меня. Дышать было тяжело. Как будто плита нависла надо мной, которую я не мог сдвинуть. Я стоял у машины, смотрел на небо, на фонари, на людей, которые проходили мимо. Проблема в том, будь это Молли, я бы не сдержался. И плевать мне было на Барни, или если бы ещё кто-то вошёл. Я не знал, как это работает. И почему она действует на меня так. Почему от одного её взгляда я забываю обо всём. Почему я готов сжечь всё, что строил, ради неё.

За спиной я услышал шаги. Лили. Она вышла из клуба. Переодетая, в лёгком платье, с сумочкой через плечо. Она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ. Мы сели в машину. Я завёл мотор. Лили начала что-то болтать. Я не слышал. Голос её был где-то далеко — за стеклом, за туманом, за той стеной, которую я сам выстроил между нами.

— …так вот, представляешь, у неё родился сын, мальчик. Я тебе покажу фото.

— Что? Не надо.

— Почему?

Она достала телефон и начала тыкать мне младенцем на фото. Красное личико, крошечные пальцы, зажмуренные глаза. Я смотрел и ничего не чувствовал. Только пустоту. И её голос, который продолжал звучать, как фон.

— Они зовут нас на первый месяц дня рождения.

— Это бред, Лили. Никто не отмечает первый месяц дня рождения.

Она выключила телефон и сложила руки на груди. Я видел, как она надулась. Как её губы сжались.

— Ладно, извини.

— Всё хорошо.

Она всегда говорит эту фразу. Что всё хорошо. Что всё нормально. Что она не злится. Но я видел — она злится. Она просто не говорит. Она просто делает вид, что всё в порядке, хотя внутри всё кипит. Я знал это чувство. Я сам так делал. Каждый день.

— Хорошо, — сказал я, — мы пойдём, если так хочешь.

Я видел, как её глаза загорелись.

— Спасибо, — сказала она и сжала мою руку.

— Нейт?

— М?

— А когда у нас будут дети?

От неожиданности я резко затормозил. Машина дёрнулась. Сзади кто-то сигналил. Я не обращал внимания. Я смотрел на неё. На её глаза, которые смотрели на меня с надеждой. С ожиданием. С верой. Она верила. Она верила, что у нас есть будущее. Что мы будем вместе. Что у нас будут дети. Она верила в меня.

— Что?

— Ну у нас же будут дети, — сказала она. — Маленькие. Может, девочка. Может, мальчик.

— Лили, тебе восемнадцать.

— Ну и что? Я хочу ребёнка. Я хочу стать мамой.

— Ты ещё сама ребёнок, — сказал я. — Ты не понимаешь, что это значит.

— Понимаю! — её голос дрогнул. — Я знаю, что я хочу. Я хочу семью. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы у нас было всё. По-настоящему.

— Лили…

— А ты? — спросила она. — Ты хочешь этого? Ты хочешь быть со мной? Ты хочешь семью?

Я молчал. Смотрел на неё. На её глаза, которые горели. На её руки, которые дрожали. И я не мог сказать ей правду. Не мог. Я боялся, что она разобьётся. Боялся, что я разобью её. Боялся, что я уже разбил её. Она была такой хрупкой. Такой наивной. Она не знала, что я — мудак. Что я не могу любить. Что я не умею.

— Почему ты молчишь? — спросила она. Её голос стал тише, но в нём появилась сталь. — Почему ты никогда не отвечаешь на мои вопросы?

— Я не знаю, — сказал я. — Я не знаю, чего я хочу.

— Ты всегда так говоришь, — сказала она. — «Я не знаю». «Я не уверен». «Давай не сейчас». А я жду. Я всё время жду.

— Я не просил тебя ждать, — сказал я. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Я сразу пожалел.

Она замерла. Её глаза расширились. Я видел, как в них появляется боль. Я хотел забрать свои слова обратно. Но не мог.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Ты не просил.

— Лили, я не то хотел сказать…

— Нет, — перебила она. — Ты сказал именно то, что хотел. Ты никогда не просил меня ждать. Я сама решила. Сама поверила. Сама придумала, что у нас есть будущее.

Она отвернулась к окну. Я смотрел на её профиль, на свет фонарей, который скользил по её лицу. На её руки, которые лежали на коленях. Она больше не дрожала. Она просто сидела. Молчала. Я ненавидел себя за эти слова. За то, что не смог промолчать. Я ненавидел себя за то, что не могу сказать ей правду. Я не мог. А она сидела рядом. И ждала. Чего-то, чего я не мог ей дать.

Глава 26

Забери меня

Я выключил компьютер в 20:30.

Экран погас, и в комнате стало темнее. Только свет из коридора падал на стол. Я сидел и смотрел на пустой монитор. В нём отражалось моё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Я не узнавал себя.

День был долгим.

Бумаги. Счета. Звонки от людей, которые хотели что-то. Я подписывал документы, которые не читал. Отвечал на вопросы, которые не слышал. Всё плыло. Как будто я смотрел на мир через мутное стекло.

Я думал об отце. О том, как он сидел за этим столом. Как его пальцы сжимали ручку. Как он смотрел на меня — строго, требовательно. Он никогда не говорил: «Я горжусь тобой». Он говорил: «Ты никто». Я слышал этот голос до сих пор. Он звучал в голове. Постоянно.

Я встал. Спина затекла. Шея болела. Я потянулся — хрустнуло в позвонках. Взял куртку с вешалки. Она пахла кожей. Дождём. Я надел её и вышел.

Коридор был пустым. Только лампы гудели — ровно, монотонно. Я прошёл мимо кухни. Там кто-то оставил кружку с остывшим кофе. Я смотрел на неё секунду. Потом пошёл дальше.

Лифт не работал. Я спускался по лестнице. Ступеньки скрипели. Я считал их. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать.

Выходная дверь открылась со скрипом. Вечерний воздух ударил в лицо. Холодный. Влажный. Пахло асфальтом и бензином. Я остановился. Посмотрел на небо. Серое. Без звёзд. Только луна — бледная, размытая. Как пятно.

Я сел в машину. Завёл мотор. Он закашлялся, но завёлся. Я выехал на дорогу.

Вечерние улицы были пустыми. Только редкие фонари мелькали за окном. Жёлтые. Тусклые. Они освещали мокрый асфальт. Днём шёл дождь. Теперь город дышал влагой.

Я потянулся к магнитоле. Включил свой плейлист. Пальцы сами нашли её — «Tied My Hands» от Seether. Первые аккорды поплыли из динамиков — тягучие, тяжёлые, как этот вечер. Голос пел о том, как трудно дышать, когда ты привязан к кому-то, от кого не можешь уйти. О том, как руки связаны, а ты всё равно пытаешься освободиться. О том, что даже когда ты свободен — ты всё равно в плену. У себя в голове. У неё. Я сжал руль. Смотрел на дорогу и слушал.

Я думал о Лили.

Она ждала меня дома. Я знал. Она всегда ждала. Готовила ужин. Включала свет на кухне. Сидела на диване с книгой. Когда я входил — улыбалась. Спрашивала, как прошёл день. Она не знала, что я иногда не хотел отвечать. Что я хотел просто молчать. Сидеть рядом и молчать.

Я подумал о том, как приеду домой. Как сниму куртку. Как она подойдёт и обнимет меня. Как запахнет её духами — цветами, ванилью. Как я закрою глаза и почувствую тепло.

Я хотел просто доехать до дома. Упасть на диван. Забыть всё.

Но телефон завибрировал на пассажирском сиденье.

Я скосил глаза. Экран загорелся. Белый свет разрезал темноту салона.

Смс. От неё.

Я не хотел смотреть. Я знал, что там. Знал, что это сломает мне вечер. Что я не смогу просто доехать до дома.

Я смотрел на экран. Он погас. Потом загорелся снова.

Я взял телефон.

«Забери меня. Пожалуйста. Прошу тебя, забери меня».

И адрес.

Я сбросил скорость. Сердце заколотилось где-то в горле. Я смотрел на буквы. Они плыли. Я перечитал два раза. Три.

Первая мысль — не надо. Не лезь. Она сама выбрала. Она замужем. Она живёт с ним.

Вторая мысль — развернуться. Поехать домой. К Лили. К ужину. К её улыбке. К нормальной жизни.

Третья мысль не пришла.

Я развернулся.

Шины завизжали по мокрому асфальту. Я вдавил педаль в пол. Двигатель заревел. Дорога понеслась навстречу.

Я не знал, зачем делаю это. Знал. Но не хотел признаваться.

Я ехал к ней. Снова.

Я приехал по адресу.

Это оказался клуб. Старое здание с облупившейся краской, тусклая неоновая вывеска, в которой половина букв не горела. У входа — несколько машин. Дорогих. Стеклянные двери, за которыми мелькали тени.

Я припарковался через дорогу. Заглушил двигатель. Не сразу вышел. Сидел и смотрел на вход.

Музыка била из открытых дверей. Глухие басы. Они отдавались в груди. Ритм. Тяжёлый, животный. Свет выхватывал из темноты пьяные лица. Мужчины в рубашках. Женщины в коротких платьях. Они смеялись. Они курили. Им было весело.

Я сжимал руль. Кожа на костяшках побелела.

Что я здесь делаю?

Она позвала. Просто позвала. А я приехал. Как всегда. Как пёс.

Я вышел из машины. Хлопнул дверью. Звук разнёсся по пустой улице.

Я пошёл ко входу. Запах табака и дешёвого алкоголя ударил в нос. Кто-то толкнул меня плечом. Я не обернулся.

Я искал её глазами. В толпе. У барной стойки. В углу.

Нашёл на крыльце.

Она сидела на ступеньках. Босиком. Туфли валялись рядом — чёрные, на высоком каблуке. Одна лежала на боку, другая — под ней. Платье чёрное, короткое. Съехавшее с плеча. Волосы растрёпаны. Они падали на лицо, но она не убирала их. Глаза опухшие — от слёз или от алкоголя, я не понимал.

Свет от клуба падал на неё. Жёлтый. Тёплый. Он делал её кожу золотистой. Но она была бледной. Как будто весь свет ушёл из неё.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Серые глаза. Они смотрели сквозь меня.

— Ты приехал, — сказала она. Тихо. Голос сел.

— Ты просила.

— Я думала, ты не приедешь.

— Я всегда приезжаю, — сказал я. — Ты же знаешь.

Я подошёл ближе. Остановился в шаге от неё. Она смотрела вверх. Я смотрел вниз.

— Зачем ты позвала меня? — спросил я.

Она отвернулась. Посмотрела на свои туфли. На свои босые ноги. На чёрный асфальт.

— Я увидела, как он целует другую, — сказала она. — Прямо при мне. Я сидела за столом. Он не видел меня. А я видела.

— И ты позвала меня.

— Да.

— Почему именно меня?

Она подняла голову. В её глазах была боль. Или нет. Может быть, я хотел видеть боль.

— А кого мне было звать? — спросила она.

— Такси, — сказал я. Голос стал жёстче. — Ты могла вызвать такси. Не меня.

Она закусила губу. Я видел, как её пальцы сжались на коленях. Она хотела что-то сказать. Не сказала.

— Вставай, — сказал я. — Поехали.

Я протянул руку. Она смотрела на неё. Потом взяла. Её пальцы были холодными. Она встала. Ноги дрожали. Я держал её, пока она не нашла равновесие.

— Ты пила? — спросил я.

— Немного.

— Много.

Она не ответила.

Я подхватил её туфли. Они были лёгкими. Дорогими. Я видел ценник на внутренней стороне. Она купила их недавно. Я не знал, зачем запомнил это.

Мы пошли к машине. Я открыл дверь. Она села. Я закрыл. Обошёл машину. Сел за руль.

Я завёл мотор.

Мы ехали молча.

Она сидела, сжавшись в комок на пассажирском сиденье. Смотрела в окно. Свет фонарей скользил по её лицу. Она казалась маленькой. Хрупкой. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает злость. На неё. На себя. На всё.

— Я не понимаю, — сказал я.

Она повернула голову.

— Что?

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь. Зачем ты зовёшь меня.

— Нейт…

— Нет, — я повысил голос. — Я хочу понять. Ты звонишь мне. Просишь забрать. Просишь встретиться с тобой. Соблазняешь меня. А сама едешь к нему потом. Спишь с ним в одной постели. Чёрт знает чем вы ещё там занимаетесь.

— Давай, давай скажи это, Нейт, — выкрикивала она.

— Сказать?

— Да, скажи, — требовала она.

— Он трахает тебя, Молли.

Её глаза округлились.

— Что? Мы с ним... Мы не спим.

Я усмехнулся. Горько.

— Да, да, рассказывай мне сказки. Ты не спишь с ним.

— Это правда, — сказала она. — Мы не спим с ним.

Я сжал руль. Костяшки побелели.

— Ты хоть знаешь, что этот рыжий ублюдок про тебя говорит?

Она замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, Молли, — сказал я. — Я знаю всё, что он говорит. Всё, что он делает. Всё, что он о тебе думает.

— Нет, — сказала она. — Ты ничего не знаешь.

— Тогда расскажи мне, — я почти кричал. — Чёрт возьми, расскажи мне всё!

Её голос дрожал.

— Я не могу, Нейт. Не сейчас.

— Хватит, Молли. Хватит играть в эти игры.

— Я не играю, — сказала она тихо.

— Не играешь? — я засмеялся. — Ты разбиваешь мне сердце. Ты знаешь это? Ты знаешь, что я не сплю ночами? Что я смотрю на телефон и жду твоего сообщения? Что я ненавижу себя за это?

— Нейт, пожалуйста…

Она отвернулась к окну. Я видел, как её плечи вздрагивают.

— Я знаю, — прошептала она.

— Знаешь? А ведёшь себя так, будто не знаешь. Ты мучаешь меня. Нарочно. Ты хочешь, чтобы мне было больно.

Она резко повернулась. В глазах — слёзы. И злость. Я никогда не видел её такой.

— Да, хочу! — крикнула она. — Хочу, чтобы тебе было больно!

Я ударил по тормозам.

Машина вильнула. Я съехал на обочину. Заглушил двигатель. Тишина. Только наше дыхание. Тяжёлое. Громкое.

Я повернулся к ней.

— Что ты сказала?

— Ты слышал, — она смотрела на меня. — Хочу, чтобы тебе было больно. После всего, что ты мне сделал.

— Что я тебе сделал?

— Ты не пошёл за мной, ты остался там. Остался на том чёртовом пирсе! — выкрикнула она. — Я ждала тебя. Я писала тебе каждый день. Ты не отвечал. Ты даже не попрощался.

— Молли…

— Нет, ты молчи. Ты бросил меня, Нейт. Я осталась одна. Я ждала тебя месяц. Два. Ты не вернулся. Я думала, ты умер. Я искала тебя по больницам. По моргам. Понимаешь?

Я смотрел на неё. Слова застряли в горле.

— А потом я узнала, что ты уехал, — продолжала она. — Что ты начал новую жизнь. И ты даже не позвонил. Ты просто исчез.

— Я не мог, — сказал я.

— Не мог?

— Я не мог смотреть на тебя. Я боялся.

— Боялся? Чего?

— Что ты убьёшь меня. Что ты убьёшь меня своей любовью. Что я не выдержу. Я был слаб.

Она рассмеялась. Сухо. Безрадостно.

— А теперь ты сильный?

— Я не знаю, — сказал я. — Я знаю только, что ты всё ещё мучаешь меня.

— Потому что я не могу простить тебя, — прошептала она. — Я хочу простить. Но я не могу. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю. Как я ждала. Как я плакала. Как я ненавидела тебя.

— Так ненавидь, — сказал я. — Бей меня. Кричи. Делай что хочешь. Просто перестань звонить мне.

— Не могу, — она закрыла лицо руками. — Я тоже не могу.

Я смотрел на неё. На её плечи, которые тряслись. На её пальцы, которые сжимали лицо. На её слёзы, которые текли сквозь пальцы.

Я открыл дверь. Вышел. Дверь машины хлопнула.

Воздух был холодным. Я вдохнул. Полной грудью.

Она вышла следом. Босиком. Встала напротив меня.

— Прости меня, — сказал я. — Прости за всё, что было. За всю боль, что я тебе причинил.

Она не ответила.

Я смотрел в её глаза. Серые. Влажные. В них была боль. И страх. И ещё что-то. Что-то, что я не мог назвать.

— Я готов упасть перед тобой на колени, — сказал я. — Я готов умолять. Просить прощение до конца жизни.

Её губы задрожали.

— Не надо, — прошептала она.

— Не надо чего? — крикнул я. — Не надо просить? Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я хочу стоять здесь и умолять тебя? Я ненавижу себя за это. Я ненавижу тебя за то, что ты делаешь со мной. Но я всё равно здесь. Потому что я не могу без тебя. Ты слышишь? Не могу.

Она смотрела на меня. Молчала.

— Просто скажи, — сказал я. — Скажи, чтобы я ушёл. И я уйду. Навсегда. Больше никогда не приеду.

Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Я не могу, — прошептала она.

— Что?

— Я не могу сказать тебе уйти.

— Тогда останься, — сказал я. — Останься сегодня. Мы уедем. Прямо сейчас. Куда угодно.

Она молчала.

И в этом молчании я услышал ответ.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом открыл.

— Ладно, — сказал я. — Я отвезу тебя домой.

— Нейт…

— Хватит, Молли. Хватит.

Я подхватил её на руки. Она не сопротивлялась. Только обхватила меня за шею. Я понёс её к машине.

Я усадил её на пассажирское сиденье. Она не сопротивлялась. Только смотрела на меня. Она откинулась на спинку. Волосы рассыпались по подголовнику. Она пахла клубом — табаком, алкоголем, чужими духами. Но сквозь это пробивался её запах.

Я наклонился, чтобы застегнуть ремень.

Наши лица оказались в паре сантиметров.

Она смотрела на меня. Я смотрел на неё.

Я видел влажные дорожки от слёз на её щеках. Опухшие веки. Серые глаза — почти призрачные. Зрачки расширены — в темноте они казались чёрными, бездонными.

Её дыхание коснулось моих губ. Горячее. Сладкое. С лёгким привкусом вина и её самой.

Я смотрел на её губы. Красные. Опухшие от слёз. Она закусила нижнюю губу — медленно, почти невесомо. Будто дразнила. Будто проверяла.

Боже, какая она красивая. Какая же она красивая.

Я видел, как её грудь поднимается и опускается. Ткань платья натягивается на её рёбрах. Она дышала часто. Поверхностно. Я слышал каждый вдох. Каждый выдох.

Мой большой палец потянулся к её губе. Я не знал, что делаю. Я просто хотел коснуться её. Хотя бы раз.

Я провёл пальцем по её нижней губе. Медленно. Невесомо. Она была мягкой. Тёплой. Влажной от слёз.

Она закрыла глаза. Губы приоткрылись.

Я смотрел на её рот. На её язык, который коснулся губ. Она облизнула губы. Медленно. Я хотел войти в неё. Я хотел, чтобы она взяла мой палец в рот. Чтобы облизала его. Чтобы смотрела на меня снизу вверх.

Я бы кончил только от одного её взгляда.

Член затвердел мгновенно. Джинсы стали тесными. Я чувствовал, как кровь приливает к паху. Как пульсирует. Я хотел её. Прямо здесь. На этом сиденье. Я хотел сорвать с неё платье. Раздвинуть её бёдра. Войти в неё жёстко, глубоко, чтобы она закричала.

— Нейт, — прошептала она.

Я убрал руку резко. Как будто обжёгся. Выпрямился. Встал во весь рост. Обошёл машину. Сел на водительское сиденье.

Я дышал тяжело. Грудь ходила ходуном. Я смотрел на дорогу. Не на неё.

— Боже, — выдохнул я. — Что ты со мной делаешь.

Она не ответила. Я слышал её дыхание. Оно было таким же тяжёлым, как моё.

Я завёл мотор.

Мы ехали молча. Я чувствовал, как всё ещё горит моё тело. Как член сжимается, но не отпускает. Как пульсирует в такт сердцу.

Я смотрел на дорогу. Но видел её. Её губы. Её глаза. Её дыхание.

Я знал: если бы я её поцеловал, я бы не остановился. Я бы взял её прямо там. И плевать, что за окном. Плевать, что она замужем. Плевать, что я предаю Лили. Плевать. На всё плевать.

Я хотел её.

Я всё ещё хотел её.

Я думал о её словах: «Я хочу, чтобы тебе было больно». И она добилась этого.

Я подумал о Лили. Она ждала меня. Ужин. Улыбка. Тепло.

Я подумал о том, что я предаю её. Прямо сейчас.

Я ненавидел себя.

Мы подъехали к дому Йена.

Она вышла. Босиком. Взяла туфли из моих рук.

— Нейт, — сказала она.

Я смотрел на неё.

— Прощай, — сказала она тихо.

Я ничего не ответил.

Она пошла к дому. Я смотрел, как она идёт. Как открывает дверь. Как свет падает на её плечи. Как она исчезает внутри.

Я сидел и смотрел на дверь.

В окне зажёгся свет.

Я завёл мотор. Двигатель зарычал.

Я поехал домой.

И думал о том, что дом — это там, где тебя ждут. А я ехал в пустоту.

Дождь начался снова. Капли стучали по стеклу. Я включил дворники. Они скрипели. Я смотрел на дорогу и видел её.

В голове звучал её голос.

«Я хочу, чтобы тебе было больно».

Я улыбнулся. Горько.

— У тебя получилось, — сказал я в темноту.

Глава 27

Вернись ко мне

Я не спал всю ночь. Лежал на спине и смотрел в потолок. Я думал о ней — о её губах, о её дыхании, о том, как она смотрела на меня в машине, как закусила губу, как её грудь поднималась. Я закрывал глаза — и видел её. Я открывал глаза — и видел только потолок.

Я встал в пять утра и прошёлся по квартире босиком. Холодный пол, плитка. Я чувствовал, как холод поднимается от ступней вверх — в колени, в спину. Я хотел, чтобы этот холод остановил меня, чтобы он сказал: «Не езди. Остановись». Я смотрел на свои руки — они дрожали.

Я знал, что делаю. Я знал, что это неправильно, что я переступаю черту, что я становлюсь одержимым. Это была не любовь. Это была зависимость — хуже наркотика. Потому что наркотик можно бросить, а её — нет.

Я слышал голос психотерапевта из рехаба, из той жизни, которую я оставил: «Ты зависимый человек, Нейт. Твоя проблема не в наркотиках. Твоя проблема в том, что ты не умеешь отпускать. Ты цепляешься за людей, за вещи, за чувства. Ты не знаешь, как быть одному».

Я стоял у зеркала и смотрел на своё отражение. Тени под глазами, сухие губы, щетина. Я выглядел как человек, который не спал неделю. «Ты снова это делаешь, — сказал я себе. — Ты снова не можешь отпустить». Я ударил кулаком по зеркалу — оно не разбилось, только задрожало. Костяшки покраснели. «Ты слабый, — сказал я. — Ты всегда был слабым».

Я думал о Лили, о том, как она лежала сейчас в нашей постели. Она ничего не знала. Я думал о том, что это нечестно, что я должен остановиться, должен остаться дома, сказать Лили правду или хотя бы молчать и не делать хуже. Но я не мог.

Я слышал свой голос: «Поезжай. Ты должен её увидеть. Ты должен знать, что она в порядке. Ты просто посмотришь издалека и уедешь». Я знал, что это ложь.

Я сел в машину в шесть утра. Дорога была пустой — только редкие машины, светофоры мигали жёлтым. Я ехал и думал о том, что это начало, что я падаю, что я не могу остановиться. Я знал её дом, её расписание, когда она выходит, в котором часу, как быстро идёт. Я знал всё.

Я остановился в том же кармане между гаражами. Там было темно — меня не видно. Я заглушил двигатель, сел и ждал. Я смотрел на её зашторенные окна. Я знал, что она там, что она спит, что она не знает, что я здесь.

Я ждал час, два, три. Я пил холодный горький кофе из термоса, смотрел на её окна и курил, опустив стекло. Дым уходил в небо. Я смотрел на него и думал о том, что стал тем, кем боялся стать — одержимым, тем, кто не может отпустить.

В десять утра я увидел её. Она вышла из дома в конверсах, с сумкой через плечо, волосы собраны в хвост. Она была без косметики — красивая, самая красивая девушка в мире. Она шла быстро, не глядя по сторонам. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце стучит в горле. Я хотел выйти, подойти к ней, сказать: «Я здесь. Я ждал тебя». Но я остался сидеть. Она прошла мимо. Я смотрел, как удаляется её фигура, как хвост качается в такт шагам, как она сворачивает за угол. Я выдохнул и остался ждать дальше.

День тянулся медленно. Я сидел в машине и смотрел на её окна. Иногда я закрывал глаза и представлял, как она ходит по квартире, пьёт кофе, смотрит в окно. Я знал, что это безумие, но я не мог остановиться.

Я позвонил Барни — он не взял трубку. Я позвонил Лили. «Ты где?» — спросила она. «На работе, — сказал я. — Буду поздно». Она поверила. Я врал всем — и себе.

Когда стемнело, я вышел из машины. Ноги затекли, я размял шею, сделал глубокий вдох. Воздух был холодным и влажным, пахло дождём. Я подошёл к её дому и спрятался за углом. Я знал, что она будет идти с работы в одно и то же время — я изучил её привычки, её маршруты. Я знал её лучше, чем она знала себя.

Я стоял и ждал. В голове звучал мой голос: «Ты одержим. Остановись. Уходи. Пока не поздно». Я не ушёл.

Я услышал шаги. Конверсы шаркали по асфальту. Я узнал эту походку — быструю, чуть вразвалку. Она всегда так ходила — сначала по моей старой квартире, потом по моей памяти.

Я прижался спиной к стене и втянул воздух. Она пахла цветами и тем самым кокосовым шампунем, который снился мне в рехабе. Она прошла мимо.

Я не думал — я не успел. Моё тело решило быстрее, чем мозг. Рука схватила её за запястье — резко, до хруста в суставе. Я дёрнул её за угол, одной рукой держал запястье, второй закрыл ей рот.

— Тсс, — выдохнул я. — Только не кричи.

Её глаза расширились — тёмные в свете фонаря, полные ужаса. Она дёрнулась, попыталась вырваться, ударить меня. Но я держал крепко — слишком крепко. Я чувствовал, как бьётся её пульс под моими пальцами — часто, бешено. Секунда, другая, третья — и она узнала меня. Страх в её глазах начал таять. Не исчез — просто уступил место чему-то другому: узнаванию, жару, и тому же голоду, что разрывал меня изнутри.

Я убрал ладонь с её рта.

— Нейт? — голос сорвался — тонкий, чужой, не её.

— Молли.

Я смотрел на неё — на её губы, приоткрытые, влажные, чуть припухшие, на родинку у ключицы, которую я целовал сотни раз, на её серые расширенные глаза. Она не кричала, не звала на помощь.

— Я не могу, — прошептал я. — Я не могу без тебя.

— Нейт…

— Я знаю, что это безумие. Я знаю, что я одержим. Я знаю, что должен остановиться. Я пытался, клянусь, я пытался. Но я не могу.

Я наклонился и коснулся её губ своими — мягко, почти невесомо, будто пробовал, будто проверял. Она не оттолкнула меня. Я отстранился на секунду — на один удар сердца. Её глаза вспыхнули. Она сама притянула меня за шею, пальцы вцепились в мои волосы. Она впилась в мои губы — жадно, глубоко, по-звериному, без стеснения, без «здесь нельзя».

Я зарычал ей прямо в рот. Я целовал её так, будто дышал в последний раз. Её язык скользнул в мой — влажный, горячий. Я чувствовал его вкус, я вдыхал её, забывался в ней. Мои руки сжимали её талию, притягивали ближе, вжимали в стену. Она отвечала — её пальцы запутались в моих волосах, тянули, сжимали, не давали отстраниться.

Два года я просыпался и засыпал с мыслью о её губах. Два года я скучал по ним — по их вкусу, по их теплу, по тому, как они шептали моё имя.

— Я так скучал по твоим губам, Молли, — прошептал я, не отрываясь.

Она застонала мне в рот, её пальцы сжали мои волосы сильнее. Я чувствовал, как она дрожит, как её тело прижимается ко мне, как она тает в моих руках.

Я вжал её в стену — спиной на холодный кирпич. Она выдохнула, её грудь прижалась к моей. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто, громко.

— Ты моя, — прошептал я. — Моя. Ты слышишь? Ты моя, Мол-Мол.

— Я знаю, — выдохнула она.

— Вернись ко мне.

Она не ответила, только притянула меня ближе. Её губы снова нашли мои. Я целовал её шею — там, где бьётся пульс, горячо, влажно. Я чувствовал, как она вздрагивает под моими губами, как её дыхание сбивается, как она тает.

— Я ждал тебя, — шептал я между поцелуями. — Я ждал тебя каждый день, каждую ночь. Я думал о тебе. Ты снилась мне. Ты была везде.

Она закрыла глаза, губы приоткрылись. Я снова поцеловал её — долго, с языком. Я не хотел останавливаться, я не мог. Я ждал этого два года. И теперь, когда она была в моих руках, я не собирался отпускать.

Я опустил руки по её спине — до талии, до бёдер. Я сжал ткань платья и потянул вверх.

— Тсс, — прошептал я. — Ни звука.

Она кивнула. Её глаза горели — в них было желание, голод, страх и что-то ещё, что делало её неземной.

Я поднял её платье — медленно, я хотел видеть, хотел чувствовать. Её кожа под моими пальцами горела. Я провёл ладонью по бедру — медленно, невесомо, чувствуя, как она вздрагивает.

— Ты такая красивая, — сказал я. — Ты всегда была красивой.

Она смотрела в мои глаза, её грудь поднималась часто и поверхностно. Я сжал её ягодицу — сильно, до белого следа. Она выгнулась навстречу и закусила губу, чтобы не закричать.

— Я хочу тебя, — сказал я. — Ты знаешь. Я хочу тебя каждый раз, когда ты рядом, когда ты звонишь, когда я вижу тебя.

— Нейт…

— Не говори ничего.

Я опустил руку между её ног. Она была мокрой и горячей — я чувствовал это даже через ткань. Я провёл пальцем по кружеву трусиков — медленно, чувствуя, как она дрожит.

— Ты уже хочешь меня, — сказал я. — Я чувствую.

Она прикусила губу, её руки вцепились в мои плечи.

— Да, — выдохнула она.

Я отодвинул тонкое кружево и провёл пальцем по её клитору — медленно, потом погрузился внутрь. Она выгнулась, дрожь прошла по её телу. Я чувствовал, как пульсирует внутри неё.

— Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя? — спросил я. — Скажи.

Она смотрела на меня — глаза расширены, зрачки чёрные.

— Да, — прошептала она.

— Громче.

— Да, Нейт. Я хочу.

Я наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно. Её руки в моих волосах, её пальцы сжимают мои плечи. Я чувствовал, как её ногти впиваются в кожу — больно, хорошо. Я хотел, чтобы она оставила следы, чтобы я видел их утром и помнил.

Я оторвался от её губ и посмотрел в глаза — серые, влажные, расширенные. Она дышала тяжело, её грудь поднималась и опускалась. Я смотрел на неё и не мог поверить, что она здесь, что она моя хотя бы на мгновение.

Я расстегнул ремень. Пальцы дрожали, я не мог справиться с пряжкой — металл скользил. Я сжал зубы и дёрнул — ремень поддался. Я посмотрел на свои руки — они тряслись, как будто я снова был в ломке. Только хуже. Потому что эта ломка была о ней.

— Чёрт, — выдохнул я.

Она взяла мои руки и сжала их, успокаивая.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь.

Я смотрел на наши руки — на её пальцы, переплетённые с моими. Она держала меня, как будто я был тем, кто нуждался в спасении.

Я расстегнул ширинку. Я смотрел на неё, она смотрела на меня. Я притянул её к себе и поднял на руки. Она обхватила меня ногами — бёдра сомкнулись вокруг моей талии. Я чувствовал её тепло, её влажность. Она была готова.

Мой член был твёрдым и пульсировал. Я провёл головкой по ней — медленно, дразня, чувствуя, как она вздрагивает при каждом касании.

— Нейт, — выдохнула она. — Пожалуйста.

— Что, Молли? — спросил я. — Что ты хочешь?

— Я хочу тебя. Войди в меня. Пожалуйста.

Я смотрел в её глаза, она смотрела в мои. Я вошёл в неё — резко, больно, до конца. Я чувствовал, как она раскрывается, как принимает меня, как её тело сжимается вокруг моего члена — горячо, влажно, тесно. Я замер на секунду, дышал, чувствовал её — каждое движение, каждый вздох.

— Боже, — выдохнул я. — Ты такая…

Резко, до конца — один толчок, глубокий. Она вскрикнула, я зажал её рот рукой.

— Тихо, — прошептал я. — Услышат.

Она кивнула, её глаза горели. Я начал двигаться — резко, глубоко, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, пульсирует, как её тело дрожит.

— Ты моя, — шептал я. — Ты моя, Молли. Только моя.

Я чувствовал, как она приближается, как её дыхание сбивается, как её тело дрожит в моих руках.

— Вернись ко мне, — сказал я. — Пожалуйста, вернись. Ты нужна мне.

Она не ответила, только смотрела на меня — глаза влажные, слёзы текут по щекам. Она плакала, когда я был внутри неё.

— Не плачь, — прошептал я. — Пожалуйста, не плачь.

— Я не могу, — выдохнула она.

— Почему?

— Нейт…

— Скажи. Просто скажи.

Я ускорился — жёстче, глубже. Она стонала тихо, почти беззвучно. Я чувствовал, как её пальцы сжимают мои плечи, как её ногти оставляют следы.

Она кончила — её тело выгнулось дугой, замерло, а потом разжалось волной, пульсируя вокруг меня, сжимая, не отпуская. Я кончил следом — толчками, глубоко, чувствуя, как она вздрагивает при каждом движении.

Мы стояли, оба тяжело дышали. Я сжимал её так, будто без этого она растворится в темноте.

Потом я опустил её на землю. Она поправила платье трясущимися руками и вытерла слёзы.

— Вернись ко мне, — сказал я. Голос сломался. — Если ты не вернёшься, я сорвусь. Клянусь тебе. Я сорвусь.

Она вытерла щёки ладонями.

— Нейт.

— Что?

— Прости меня.

— За что?

— Я не могу.

— Молли…

— Пожалуйста. Не надо.

Она развернулась и пошла. Я смотрел, как она идёт — конверсы шаркают по асфальту. Один шаг, другой, третий. На пятом она замерла на секунду, не обернулась и пошла дальше.

Я остался у стены — пустой, разбитый. Запах её шампуня на моей рубашке, царапины на спине, её влага на моих пальцах. Ночь. Я стоял и смотрел, как она уходит. И ничего не мог сделать.

Глава 28

Может тебе нужна помощь?

Уже был рассвет.

Серый свет пробивался сквозь шторы. Тонкий. Холодный. Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Только пустоту. Она заполняла всё. Грудную клетку. Желудок. Голову.

Звон будильника.

Я слышал его, но не реагировал. Он звонил и звонил. Пронзительный. Назойливый. Как голос совести. Я лежал на спине. Смотрел в потолок. Белый. Гладкий. Как в рехабе.

Что я наделал?

Что я, чёрт возьми, наделал?

В голове — она. Её глаза, когда я вошёл в неё.

Её губы, когда она шептала: «Я не могу». Её дыхание на моей коже. Горячее. Сладкое. Я чувствовал её запах на своей рубашке.

Я не снял рубашку. Не хотел терять этот запах.

Но он уходил.

Я вдыхал глубоко. Пытался удержать его. Но он таял. Как всё. Как она.

Она ушла.

Я стоял у той стены. Смотрел, как она уходит. Она не обернулась. Даже на секунду. Я смотрел на её спину. На её волосы. На её плечи. И думал: «Она не вернётся».

Я доехал до дома. Не помню, как. Просто — оказался здесь. Ключи в руке. Дверь открылась. Я зашёл. Разделся. Лёг. И не вставал.

Я не спал.

Я просто лежал. Смотрел в потолок. И думал о ней.

— Нейт, выключи будильник, — услышал я голос Лили.

Он был сонным. Тёплым. Она потянулась ко мне через кровать. Её рука коснулась моей груди. Я не шевельнулся.

— Нейт?

Я не ответил.

Она села на кровать. Я чувствовал, как матрас прогнулся под её весом. Она смотрела на меня. Я не смотрел на неё.

— Что с тобой? — спросила она.

Я молчал.

Она потянулась через меня. Отключила будильник. Тишина. Только моё дыхание. Тяжёлое. Глубокое.

— Что-то случилось? — спросила она ещё раз. Голос был мягким. Осторожным. Как будто она боялась спугнуть меня.

Я покачал головой.

— Ты заболел?

Она приложила руку к моему лбу. Пальцы были тёплыми. Я чувствовал её прикосновение. Оно было чужим. Она не понимала. Она не знала.

Я убрал её руку. Слишком резко.

— Всё нормально, — сказал я. Голос сел. Хриплый. Чужой.

— Нейт, ты не выглядишь нормально.

— Я сказал, нормально.

Она замолчала. Я слышал её дыхание. Она ждала. Она всегда ждала. Она была терпеливой. Слишком терпеливой. Я не заслуживал её терпения.

— Ты пойдёшь на работу? — спросила она.

— Лили, хватит, — сказал я громче, чем хотел.

Голос сорвался. Я слышал в нём злость. Или нет. Ярость. Но не на неё. На себя.

— Хватит чего? — спросила она. Голос дрогнул. Я слышал, как она пытается сдержать слёзы.

— Хватит допытывать меня.

Я повернулся на бок. Отвернулся от неё.

Тишина.

Я слышал, как она встала с кровати. Как её ноги коснулись пола. Как она пошла к двери.

— Нейт, — сказала она. — Я не знаю, что происходит. Но я здесь. Если ты захочешь поговорить.

Я не ответил.

Дверь закрылась.

Я остался один.

В комнате было тихо. Только моё дыхание. И сердце. Оно стучало слишком громко. Слишком быстро. Я чувствовал его в груди. В горле. В висках.

Я взял телефон. Экран загорелся. Я посмотрел уведомления. Ничего. Пусто. Молчание.

Я открыл её номер. Начал печатать: «Молли…»

Удалил.

Снова: «Молли, я…»

Удалил.

Снова. Снова. Снова.

Я сжал телефон. Костяшки побелели. Я чувствовал, как пластик хрустит под пальцами. Я хотел разбить его. Разбить всё. Я хотел закричать. Но не мог.

Я закрыл глаза.

Пустота.

Я не знаю, сколько я так лежал. Может, час. Может, два. Время потеряло смысл. Комната была серой. Как мои мысли.

Я слышал шаги Лили. Она ходила по квартире. Тихо. Старалась не шуметь. Я слышал, как она грела чайник. Как открывала холодильник. Как ставила тарелки на стол.

Она готовила завтрак. Для меня.

Я не встал.

Прошло ещё время. Я не знаю, сколько. Дверь открылась.

Она вошла. Села на край кровати. Я чувствовал, как матрас прогнулся. Её рука коснулась моего плеча.

— Нейт, — сказала она тихо. — Я приготовила завтрак. Ты поешь?

Я не ответил.

— Пожалуйста. Хотя бы кофе выпей.

Я не пошевелился.

Я слышал, как она вздохнула. Глубоко. Как будто собиралась с силами.

— Нейт, — её голос дрогнул. — Я не знаю, что с тобой происходит. Ты не говоришь мне ничего. Ты отворачиваешься. Ты не ешь. Ты не спишь. Я боюсь за тебя.

Я молчал.

— Может, тебе нужна помощь? — спросила она. — Медицинская? Я могу позвонить врачу. Я могу отвезти тебя в больницу. Что угодно. Просто скажи.

Я замер.

Слова ударили меня. Как пощёчина. Как холодный душ.

Она думала, что я болен. Она думала, что это можно вылечить таблетками. Она не знала. Она не могла знать.

Она не знала, что я сделал. Что я был у неё.

Она не знала.

И это делало всё хуже.

Я повернулся. Посмотрел на неё.

Она стояла у двери. В старой футболке. Волосы растрёпаны. Глаза красные. Она плакала. Тихо. Я не слышал. Но я видел.

— Нет, — сказал я. Голос был твёрдым. Слишком твёрдым. Как будто я пытался убедить не её, а себя. — Мне не нужна никакая помощь.

— Нейт…

— Мне не нужна помощь, Лили. Я просто устал.

— Устал?

— Да. Просто устал. Хочу побыть один.

Она смотрела на меня. Её глаза искали правду. Я не дал ей её.

— Хорошо, — сказала она. Голос был тихим. Сломленным. — Хорошо. Я пойду на работу.

Она повернулась. Сделала шаг. Остановилась.

— Я приду, — сказала она. — И мы можем посмотреть какой-нибудь фильм. Я приготовлю ужин.

Я смотрел на её спину. На её плечи. На то, как она пытается держаться. Как она старается быть сильной.

— Да, — сказал я. Автоматически. Как робот. Как будто кто-то нажал кнопку. — Конечно.

Она повернулась. Наклонилась ко мне. Поцеловала меня в щёку. Губы были тёплыми. Влажными от слёз.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Я не ответил.

Она вышла из комнаты.

Дверь закрылась.

Я слышал, как она ходит по квартире. Как собирается. Как одевается. Как ключи звенят в её руках. Как дверь открывается. Как закрывается.

Тишина.

Я остался один.

Я лежал на спине. Смотрел в потолок. Белый. Гладкий. Без единой трещины.

Я повторил про себя: «Фильм. Ужин. Да. Конечно».

Я не хотел фильм. Я не хотел ужин. Я не хотел ничего.

Я хотел только одно.

Я хотел, чтобы она была здесь. Чтобы она сидела рядом. Чтобы я мог смотреть в её глаза.

Я закрыл глаза.

Она была там. В моей голове. В моей груди. В каждой клетке моего тела.

Я открыл глаза.

Пустота.

Я лежал и смотрел в потолок.

День тянулся медленно. Как будто время остановилось. Я слышал, как тикают часы.

Я не вставал. Не ел. Не пил.

Я просто лежал. И думал о ней.

О её губах. О её дыхании. О том, как она смотрела на меня. Как её пальцы впивались в мои плечи. Как она шептала моё имя.

Я хотел её. Снова.

Тело горело.

Я сжимал простыни. Ногти впивались в ладони. Я пытался не думать о ней. Но не мог.

Где-то в глубине всплыла мысль. Тёмная. Липкая.

«Может, если я приму что-то…»

Я зажмурился.

— Нет, — прошептал я. — Нет. Не сейчас.

Но мысль не уходила. Она сидела где-то в затылке. Как заноза. Как обещание забыться.

Глава 29

Ты не здесь

На следующий день я кое-как взял себя в руки и заставил себя пойти на работу. На работе всё происходило автоматически.

Я заполнял бумаги, расписывался, отдавал, подписывал новые. Моя рука двигалась сама. Буквы выходили ровными, но я не узнавал свой почерк. Он был чужим — как будто кто-то другой водил моей рукой.

Я смотрел на документы и не видел их. Только буквы — чёрные на белом. Они складывались в слова, но я не читал их. Они не имели смысла. Как и всё остальное.

Время тянулось бесконечно.

За окнами уже виднелся закат. Небо стало оранжевым, потом розовым, потом фиолетовым. Я смотрел на него и не видел. Краски смешивались, перетекали одна в другую — как мои мысли, как моя жизнь.

Я ушёл на два часа раньше.

Элис спросила, куда я. Я не ответил. Просто взял куртку и вышел. Не хотел ни с кем говорить, не хотел никого слушать. Я хотел лишь видеть её — только её. Все мои мысли были заняты ею.

Я ехал домой, смотрел на дорогу, на светофоры, на машины. Всё было как в тумане. Я не чувствовал руля, не чувствовал педалей. Только пустоту.

Я вошёл в квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Холодное дерево. Я стоял и дышал — глубоко, ровно.

Я услышал шаги. Лили бежала ко мне. Её руки обхватили мою шею — тёплые, живые.

— Нейт! — её голос звенел. — Ты пришёл!

Я приобнял её, сделал вид, что рад. Мои руки легли на её спину. Я чувствовал тепло её тела — оно не доходило до меня, оно оставалось снаружи.

Она начала болтать, рассказывать о сегодняшнем дне — о работе, о клиентах, о чём-то смешном, что случилось в обед.

— …а она сказала, что это не её заказ, и я…

Я смотрел на её губы. Они двигались, произносили слова. Я не слышал их — только звук, монотонный, белый шум.

— Нейт?

Я моргнул.

— М?

— Ты слушаешь?

— Да, — соврал я.

Она улыбнулась и продолжила. Её голос был тёплым, уютным — но он не доходил до меня. Как будто она говорила из другой комнаты, из другой жизни.

— Прости, — сказал я.

— Что?

— Я устал. Просто устал.

Я побрёл в спальню. Шаги были тяжёлыми, как будто я нёс на себе весь мир.

— Нейт? — крикнула она мне вслед.

Я не обернулся.

— Я устал, — повторил я. — Просто… устал.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Тишина. Её голос доносился из другой комнаты — что-то про ужин, что-то про завтра. Я не слышал.

Я думал о ней. О Молли. О её лице. Я чувствовал её запах — он был везде, в моей голове, в моих лёгких, в каждой клетке моего тела.

Лили вошла в спальню. Я слышал её шаги — мягкие, осторожные. Она села на край кровати, матрас прогнулся под её весом. Её рука коснулась моей — пальцы были тёплыми.

— Нейт… — её голос был тихим. — Ты в порядке?

— Да, — сказал я.

— Ты уверен?

— Да.

Она помолчала. Я чувствовал, как она смотрит на меня, как пытается понять, как хочет помочь.

— Что с тобой происходит? — спросила она.

— Ничего.

— Нейт…

— Лили, пожалуйста. Я не хочу говорить.

Она вздохнула глубоко, как будто собиралась с силами.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.

Она легла рядом и не задавала вопросов. Просто лежала. Я чувствовал её дыхание — тёплое, ровное. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Она — только она. Где бы я ни был — я с ней. А здесь — только тело.

Лили села на меня сверху. Я почувствовал её вес — её колени сжимали мои бёдра, её руки легли на мою грудь. Она пыталась целовать меня в шею — её губы касались моей кожи, мягкие, влажные. Она запустила руки мне в волосы, пальцы перебирали пряди. Она хотела, чтобы я ответил, чтобы я проснулся.

Мои руки были прикованы к кровати по бокам. Я не мог шевелить ими. Я не мог ничего делать. Я ничего не чувствовал.

Её губы скользили по моей шее. Я чувствовал её дыхание, но не тепло, не желание — только касание, механическое, пустое.

— Нейт, — прошептала она мне в ухо. Её голос был низким, хриплым.

— Угу, — сказал я.

Она замерла. Я чувствовал, как её тело напряглось, как она перестала дышать.

— Ты не здесь, — сказала она.

Она слезла с меня и села рядом на кровать. Я слышал, как она дышит — тяжело, сбивчиво.

— Что-то случилось, — сказала она. — Что-то точно случилось.

— Лили, я не хочу говорить.

— У тебя кто-то появился? — спросила она.

Я замер.

— Что?

— У тебя кто-то есть, — сказала она. — Ты ведёшь себя странно. Ты не здесь. Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня нет.

— Лили…

— Я знаю, что есть, — сказала она. — Я чувствую.

Я повернулся на бок и отвернулся к стене. Я не мог смотреть на неё, не мог видеть её слёзы.

— Нет, — сказал я.

— Я знаю, что есть.

— Лили, хватит.

— Ты не смотришь на меня, — её голос дрогнул. — Ты не слышишь меня. Ты не здесь.

Я закрыл глаза.

— Не надо, — сказал я.

— Я не знаю, что делать, — её голос сорвался. — Я не знаю, как тебе помочь. Ты уходишь. Ты уходишь от меня, Нейт. Я чувствую это.

Я молчал.

Она заплакала — тихо. Я слышал её всхлипы, она пыталась сдерживаться, но не могла.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, а ты меня не видишь.

Я смотрел в стену, пальцы сжали край подушки.

— Скажи мне лучше правду, — сказала она. — Лучше сейчас. Не разбивай мне сердце потом.

— Лили, давай поговорим в другой раз.

Она всхлипнула. Я слышал, как она вытирает слёзы.

— В другой раз, — повторила она. — Ты всегда говоришь «в другой раз». А потом другой раз не наступает.

Я не ответил.

Она встала. Я слышал, как она идёт к двери, как останавливается на пороге.

— Я люблю тебя, Нейт, — повторила она. — Я всегда буду любить тебя.

Я молчал.

Дверь закрылась.

Я лежал в темноте и смотрел в стену — белую, гладкую. Я слышал её тихие всхлипы из другой комнаты, слышал, как она пытается успокоиться, как она дышит, как она плачет.

Я хотел подойти к ней, обнять, сказать, что всё хорошо. Я не мог. Потому что это было бы ложью.

Глава 30

Она заслуживает правды

Я чувствовал, как пустота съедает меня. Как накрывает с головой. Как будто я тону в чёрной воде. Я захлёбываюсь ею. Она в лёгких, в горле, в каждой клетке. Я пытаюсь выплыть, но она тянет меня вниз.

Я не хотел проваливаться в эту бездну.

Но мысли накрывали. Воспоминания. Они приходили сами. Без спроса. Без предупреждения.

Старый город. Грязный матрас на полу. Запах плесени и чужого пота. Шприц в руке. Тяжёлый. Я смотрю на него, и моя рука дрожит. Я знаю, что нельзя. Я знаю, что это убьёт меня. Но я не могу остановиться.

Моё тело не шевелилось. Оно только следило за тем, как кто-то другой управляет им. Как кто-то другой вводит иглу в вену. Как кто-то другой чувствует тепло, разливающееся по телу.

Я чувствовал это. Прямо сейчас. Зуд под кожей. Желание. Голос в голове, который шептал: «Один раз. Просто один раз. Ты заслужил. Ты устал. Ты не выдержишь. Один раз — и станет легче».

Я боялся, что это повторится. Я боялся, что не выдержу. Что я сдамся. Что я снова стану тем, кем был. Мне нужно было отвлечься. Нужно было заглушить этот голос. Нужно было устать так, чтобы не думать. Чтобы тело болело сильнее, чем душа.

После работы я не поехал домой. Я поехал в спортзал.

Зал был почти пустым. Только несколько человек. Я слышал звук железа. Грохот штанг. Шум вентиляции. Всё это смешивалось в один монотонный гул.

Я подошёл к штанге. Взял вес. Больше, чем мог поднять. Я хотел, чтобы было больно. Чтобы мышцы кричали. Чтобы тело страдало. Чтобы я не думал.

Я начал жать.

Раз. Два. Три.

Мышцы заныли. Я чувствовал, как они растягиваются. Как волокна рвутся. Я продолжал.

Четыре. Пять. Шесть.

Руки дрожали. Пот стекал по лицу. Я чувствовал его вкус — солёный, горький. Я продолжал.

Семь. Восемь. Девять.

Я не считал. Я просто делал. Подход за подходом. Штанга, гантели, блоки. Я хватал всё, что попадалось под руку. Тягал до боли. До хруста в суставах. До того, что мышцы начали кричать.

Я хотел чувствовать хоть что-то. Хоть какую-то боль. Чтобы она заглушила ту, что была внутри. Ту, что разъедала меня изнутри.

Я взял гантели. Каждую по тридцать килограммов. Я поднял их. Жим лёжа. Снова. И снова. Руки тряслись. Я чувствовал, как они начинают слабеть. Но я не останавливался.

Пока тело не перестало слушаться.

Пока мышцы не заныли так, что я не мог поднять руки.

Я уронил гантели. Они грохнули об пол. Звук разнёсся по залу. Кто-то обернулся. Я не смотрел.

Я пошёл в раздевалку.

Я смотрел на себя в зеркало. На свои глаза. На тени под ними. На бледное лицо, которое смотрело на меня. Чужое. Я не узнавал его. Я не знал, кто я. Я знал только, что я боюсь. Боюсь, что не выдержу. Боюсь, что сорвусь.

Я смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Я сжал их в кулаки. Разжал. Снова сжал. Не помогало. Я разделся. Снял футболку. Она прилипла к телу. Я снял её, и она упала на пол. Я снял шорты. Они тоже упали. Я стоял голый перед зеркалом. Смотрел на своё отражение. На шрамы на руках. На вены, которые я помнил. Я смотрел на них, и внутри всё сжималось. Я не хотел смотреть. Но я не мог отвести взгляд.

Я прошёл в душ. Пар поднимался к потолку. Я стоял под струями, прижавшись лбом к холодной плитке. Плитка была гладкой. Холодной. Я чувствовал, как она остужает мой лоб. Как вода стекает по спине. По груди. Я смотрел на капли, которые падали на кафель. Они смешивались с потом. С грязью. С болью.

Не помогает. Ничего не помогает.

Я выключил воду. Вытерся. Надел чистую футболку. Закинул сумку с вещами через плечо. Провёл рукой по влажным волосам — они ещё были мокрыми, тяжёлыми. Вышел в коридор.

Навстречу мне шла девушка. Невысокая. Светлые волосы собраны в хвост. Спортивная форма обтягивает её тело. Она улыбнулась мне. Губы красные. Глаза зелёные.

— Привет! — сказала она.

Я кивнул. Прошёл мимо.

Она догнала меня. Коснулась моей руки. Не случайно — медленно, чуть задержавшись. Её пальцы скользнули по моей коже.

— Не хочешь… — начала она.

— Не хочу, — сказал я.

Прошёл мимо. Не обернулся.

Она была красивая. Могла бы быть кем-то. Могла бы отвлечь меня. Могла бы заставить меня чувствовать.

Но мне не нужна была она.

Мне нужна была только одна.

Я сел в машину. Завёл мотор. Двигатель зарычал. Я смотрел на дорогу. На фонари, которые зажигались один за другим. На тёмное небо. На людей, которые шли по своим делам.

Я не знал, куда ехать.

Я не хотел домой.

Я хотел только одно.

Я хотел забыться.

Но я не мог.

Я сидел под своим домом уже час.

Двигатель остыл. В салоне было прохладно. Я дышал на стёкла, и они запотевали. Я смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Я сжимал их в кулаки, разжимал, сжимал снова. Я пытался успокоиться. Не получалось.

Я смотрел на освещённые окна своей квартиры. Свет горел. Она ждала. Я знал. Она всегда ждала. Она была терпеливой. Слишком терпеливой.

И я не мог зайти.

Я не мог смотреть на неё. На её страдальческое лицо. На её слёзы. Я не мог снова причинять ей боль. Но и сказать правду я не мог.

Почему?

Я не знаю. Ответа не было. Только пустота.

Я сидел. Сжимал руль. Смотрел на окна.

Она ждёт. Я знаю. Она всегда ждёт.

Я не мог войти.

Но и уехать не мог.

Я выдохнул. Глубоко. Собрался с мыслями. Я знал, что это будет трудно. Что она заплачет. Что она возненавидит меня. Но я должен был сказать. Я должен был перестать делать ей больно.

Я вышел из машины. Захлопнул дверь. Звук разнёсся по пустой улице. Я пошёл в подъезд. Шаги отдавались эхом. Лифт. Дверь. Ключи в руке.

Я открыл дверь.

Квартира была тихой.

Чисто. Убрано. Слишком чисто. Слишком убрано. Свет горел. Запаха ужина не было — того, который встречал меня обычно. Белого кота не было. Он не выбежал из-за дивана, не вцепился в мою ногу, не требовал еды.

Тишина.

Я прошёл дальше.

И увидел записку.

Сердце пропустило удар.

Лист бумаги на столе. Аккуратный почерк. Её почерк. Я узнал его. Я видел его каждый день. В записках на холодильнике. В открытках. В книгах, которые она читала.

Я подошёл ближе. Взял бумагу в руки.

«Нейт, я уехала. Если ты передумаешь — ты знаешь мой номер».

Я смотрел на строчки. На буквы. На каждое слово.

Она не написала «прощай». Не написала «я тебя ненавижу». Не написала «ты разбил мне сердце». Просто — «если ты передумаешь».

Она оставила дверь открытой.

Но я знал, что не войду в неё.

Я сел на диван. Сжал записку в руке. Бумага хрустела под пальцами. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается.

Тишина. Пустота.

Она ушла. Сама. Без скандала. Без слёз. Без вопросов. Она поняла. Раньше, чем я.

Я положил записку на стол. Разгладил её. Посмотрел на её почерк. На буквы, которые складывались в слова. В слова, которые она не сказала вслух.

Она ушла. И я не остановил её.

Потому что не мог обещать, что изменюсь.

Потому что внутри всё равно — она. Молли.

Я закрыл глаза. Прислонился головой к спинке дивана. Дышал. Глубоко. Ровно. Я слышал, как бьётся моё сердце. Оно стучало ровно. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто я не потерял ещё одного человека.

Я открыл глаза.

В комнате было тихо. Слишком тихо.

Я был один.

Снова.

Я сам выбрал это. Сам.

Я остался один.

Глава 31

Обними меня

Лили.

Я видел её лицо. Её слёзы. Её глаза. Я слышал её голос, когда она плакала в другой комнате. Я чувствовал, как она прикасалась ко мне, а я не мог ответить.

Я оставил её. Я позволил ей уйти.

И я даже не побежал за ней.

Я сидел на диване. Сжимал её записку в руке. И ничего не чувствовал.

Не боль. Не сожаление. Просто пустоту.

Молли.

Она была внутри меня. В каждой клетке. В каждом вдохе. Она не уходила. Она была там, даже когда я пытался её забыть. Даже когда я пытался быть с Лили. Даже когда я лежал в рехабе и молился, чтобы она исчезла.

Она не исчезала.

Я должен был чувствовать вину. Я должен был разрываться от боли. Я должен был бежать за Лили. Умолять. Просить прощения. Обещать, что всё изменится. Я должен был ненавидеть себя за то, что снова еду к ней. За то, что я не могу остановиться.

Но я ехал.

Я уже ехал к ней.

К Молли.

Я сидел в машине. Смотрел на её окна. И ненавидел себя.

Но я не мог уехать.

Я не мог.

И вот она идёт.

Моя Мол-Мол.

Но не одна.

С ним. С этим рыжим ублюдком. Йен. Я вспомнил, как он смеялся тогда на вечеринке. Как хлопал меня по плечу. Называл «дружище». Говорил о своей жене гадости. Говорил о ней так.

А теперь его рука сжимает её запястье. Сильно. Я вижу, как она пытается вырваться. Как ей больно.

Они кричат. Она рвётся. Он не отпускает.

Я выхожу из машины. Не помню, как открыл дверь. Не помню, как ноги понесли меня через дорогу. Я слышал только свой пульс. Он стучал в ушах. Громко. Ритмично.

Он замахивается. Перехватывает её руку. Она кричит:

— Отпусти, мне больно!

Внутри меня что-то щёлкает.

Я не думал. Я не мог думать. Моё тело решило быстрее, чем мозг.

Один шаг.

Второй.

Мой кулак врезается ему в лицо.

Хруст.

Кость? Нос? Я не знаю. Не смотрю. Я чувствую только удар. Как он отдаётся в моей руке. Как костяшки вминаются в плоть. Он падает. Выпускает её. Я вижу в его глазах узнавание. Он смотрит на меня.

— Ты охренел? — орёт он. — Нейт!

Я не слышу.

Я снова бью. В скулу. В челюсть. В нос — ещё раз. Кровь брызжет на мои пальцы. Тёплая. Липкая. Пахнет железом. Этот запах. Я помню его. С детства. Когда отец бил меня. Когда я падал на пол и чувствовал вкус крови во рту.

Он пытается встать — я толкаю его обратно. Схватываю за руку, выкручиваю. Ещё хруст. Он визжит. Как животное. Как я когда-то.

— Нейт! — её голос доносится откуда-то издалека. — Нейт, остановись! Пожалуйста!

Я не останавливаюсь.

Я бью. Бью. Бью.

«Она моя, — крутится в голове. — Она моя, слышишь? Почему ты её трогаешь? Не трогай её».

— Какой же ты кусок дерьма, — выдыхаю я и снова замахиваюсь.

Она хватает меня за плечо. Тянет назад.

— Нейт! Хватит!

Я замираю.

Тяжело дышу. В груди жжёт. Мир плывёт, потом снова встаёт на место. Я смотрю на свои руки. Они в крови. Его кровь. Моя кровь. Я не знаю.

Он лежит на асфальте. Лицо в крови. Смотрит на меня мутным взглядом.

— Ты… с ума сошёл, — цедит он сквозь разбитые губы.

Я смотрю на Молли.

Она плачет. Закрывает лицо руками. Её плечи трясутся.

Я хотел успокоить её. Сказать, что всё будет хорошо. Что я защищу её. Но понял, что это будет лишним.

Я развернулся и пошёл к машине.

«Что я наделал, что я наделал», — стучало в висках.

Я слышал, как он пытается встать. Как ругается. Как она что-то говорит ему. Я не разбирал слов. Только звуки.

Я сел за руль. Не слышал, как она шла за мной. Но через секунду дверь открылась, и она села рядом. Лицо в слезах. Дрожит. Её руки трясутся.

Я не сказал ни слова. Горло сжалось так, что я не мог выдавить из себя ни звука.

Я завёл машину. Двигатель зарычал, вырвав нас из тишины. Я выжал сцепление, нажал на газ, и мы тронулись с места. Город проплывал за окнами — редкие прохожие, пустые остановки, последние огни в окнах домов. Я сжимал руль, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. Я смотрел на дорогу, но видел только её отражение в стекле. Бледное. Уставшее.

Мы ехали молча. Я включил поворотник, свернул на знакомую улицу, притормозил у дома. Выключил двигатель. Тишина снова накрыла нас, плотная и липкая, как туман. Я слышал, как она дышит — тихо, прерывисто.

Я вышел из машины. Обошёл капот. Открыл её дверь. Она не шевельнулась. Я протянул руку, и она взяла её — холодную, дрожащую, почти невесомую. Я помог ей выйти. Она стояла передо мной, и я видел, как дрожат её плечи, как она пытается справиться с тем, что не в силах выразить словами.

Мы поднялись на мой этаж. Я достал ключи — они дрожали в моей руке, и я не сразу попал в замочную скважину. Щелчок замка показался мне оглушительным. Я толкнул дверь.

Мы зашли в квартиру. Я закрыл дверь за нами, и в этот момент тишина стала ещё глубже.

Она стояла в прихожей, не двигаясь. Её глаза блуждали по стенам, по полу, по вещам, которые лежали на своих местах. Она осматривала мою квартиру так, будто искала что-то, чего не могла найти. Или боялась найти.

Она молча ходила по квартире. Осматривала каждый уголок. Провела пальцем по корешкам книг на полке. Коснулась рамки с фотографией. Где мне десять. Где я ещё улыбался по-настоящему — до всего этого дерьма. До того, как я стал тем, кем стал.

Я смотрел на неё и думал о Лили.

Она ушла. Я позволил ей уйти.

А теперь я привёл другую женщину в нашу квартиру.

В квартиру, где она ждала меня каждый вечер. Где она готовила ужин. Где она плакала по ночам, думая, что я сплю.

Я не чувствовал вины. Я должен был. Но я не чувствовал.

Я чувствовал только Молли. Она заполняла всё. Каждую мысль. Каждую клетку. Она была везде. Даже здесь. Даже сейчас.

Я ничего не делал. Просто разделся — до трусов — и сел на кровать. Холод простыни обжёг спину. Я чувствовал, как мышцы ноют. Как костяшки горят. Как кровь всё ещё сочится из сбитой кожи.

Она подошла ко мне.

Остановилась в шаге. Посмотрела на меня сверху вниз.

— Хорошая квартира, — сказала тихо.

Первые слова после почти часа тишины. Её голос был тихим. Сломленным.

— Да, — ответил я.

— У тебя есть аптечка?

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Есть. Тебе зачем?

— Как зачем? — воскликнула она. — Ты видел свои руки?

Я даже не обратил внимания. Посмотрел на пальцы. Костяшки сбиты. Кожа содрана. По рукам всё ещё течёт кровь. Чья — моя, его, непонятно. Красная. Липкая. Она оставляла следы на простыне.

— Молли, ты не должна находиться здесь, — сказал я. — Ты сейчас должна быть со своим мужем. И брать аптечку для него. Но не для меня.

Она посмотрела на меня. В её глазах была боль. И усталость.

— Я знаю, — ответила она так тихо, что я едва расслышал. — Так ты покажешь мне, где аптечка?

Я показал.

Она взяла перекись, вату, бинт. Села рядом со мной на кровать. Её колено коснулось моего бедра. Я чувствовал её тепло. Оно проникало сквозь кожу. Сквозь мышцы. Сквозь пустоту.

Она взяла мою руку. Аккуратно. Её пальцы были тёплыми. Она начала обрабатывать мои руки. Перекись шипела на ранах. Йод защипал. Я не подал виду.

Я ничего не чувствовал. Я просто смотрел на неё. На её опухшие глаза. На её опухшие губы. На её пальцы, которые касались моих ран. Хотелось поцеловать её. Прижать к себе. Не отпускать.

Но я понимал: сейчас этого делать нельзя.

Я просто смотрел.

— Ты пялишься, — сказала она, не поднимая глаз.

— Да, — ответил я честно.

Она продолжала обрабатывать мои руки. Медленно. Аккуратно. Каждое прикосновение было нежным. Почти невесомым.

— Ну всё, готово, — она отложила бинт. Откинулась на кровати. Посмотрела на меня. — Ну так что, мы наконец поговорим?

— О чём ты хочешь поговорить? Я тебе всё сказал. И я останусь при своём.

— Ты хочешь, чтобы я к тебе вернулась? — тихо спросила она.

— Больше всего на свете, — сказал я. — Я хочу этого.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Мы сидели так и смотрели друг на друга. Тишина. Только наше дыхание. Только биение сердец.

— Я хочу тебе сразу сказать, — её голос дрогнул. — Я не могу от него уйти. Не потому что я его люблю или ещё что-то.

— Если ты его не любишь, тогда зачем он тебе? Зачем ты вышла за него замуж?

Я слышал, как мой голос становится громче. Как в нём появляется злость. Не на неё. На мир. На него. На себя.

— Нейт, ты не понимаешь. Я боюсь. Я очень боюсь довериться тебе. После всего, что было, я боюсь.

— Я чист, — голос сорвался, я почти перешёл на крик. — Я два года уже чист, Молли. Два года. Я не прикасался к этому дерьму. Я не хочу умереть. Я хочу жить. Я хочу быть с тобой.

— Я знаю. Я верю тебе, Нейт. Но…

— Что — но?

— Ты мне много раз это говорил. Что ты чист. И даже спустя два года ты можешь сорваться в любой момент. И всё снова пойдёт по кругу.

Она замолчала. Потом тихо добавила:

— А как же я? Что будет со мной?

Я смотрел на неё. На её слёзы. На её страх.

— Молли, — выдохнул я. — Я не хочу снова тебя потерять. Не в этот раз. Ты будешь со мной. И я тебя никуда уже не отпущу.

Она опять закрыла лицо руками.

Если она ещё раз заплачет — я не выдержу.

— Только не плачь, — сказал я. — Прошу тебя.

Она убрала руки. Я увидел — она не плачет. Она улыбается.

— Давай спать, — сказала она.

Она встала. Повернулась ко мне спиной. Её пальцы коснулись молнии на платье. Она расстегнула её. Медленно. Я слышал, как ткань скользит по её коже.

Платье упало на пол.

Она осталась в белье. Чёрном. Кружевном. Я смотрел на неё и не мог дышать.

Она села на кровать. Накрылась одеялом. Легла. Повернулась ко мне спиной.

Я посмотрел на платье. Потом на неё.

Забрался под одеяло.

Тишина.

Я лежал на спине. Смотрел в потолок. Чувствовал её тепло рядом.

— Обними меня, — тихо сказала она.

И я обнял. Потому что не мог иначе.

Я прижал её к себе с такой силой, что она тихо охнула. Чувствовал её запах — кокосовый шампунь и что-то цветочное. Мой самый родной запах. Он окутывал меня. Заполнял лёгкие. Заполнял пустоту.

Она была моя. Моя Мол-Мол.

Я уткнулся лицом в её волосы. Вдохнул глубоко. И выдохнул.

Я чувствовал, как её дыхание становится ровнее. Как её тело расслабляется в моих руках.

Я закрыл глаза. И в темноте я снова увидел Лили. Её лицо. Её слёзы.

— Прости меня, — прошептал я в пустоту.

Я не знал, кому это говорю. Ей. Себе. Или просто тишине.

Но я сказал это.

И просто заснул.

С ней в руках.

Глава 32

Прощай, Нейт

Утром я проснулся с ожиданием, что её уже нет.

Я открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь шторы. Тёплое. Жёлтое. За окном уже стояла жара — я чувствовал её через стекло. Слышал, как где-то кричат птицы. Город просыпался.

Я повернул голову. Её не было рядом.

Пусто.

Я закрыл глаза. Выдохнул.

Конечно. Она ушла. Она всегда уходит.

Я снова был один.

Но запах.

Я почувствовал запах, который ударил в нос. Он заполнил всю квартиру.

Она готовит мне завтрак?

Я сел на кровати. Посмотрел на дверь. За ней — звуки. Шаги. Босые ноги по паркету. Звяканье посуды. Она напевала что-то тихо. Я не узнавал мелодию. Но я узнавал голос. Она была здесь. Она не ушла.

Я встал. Ноги коснулись холодного пола. Плитка. Холодная. Гладкая. Я прошёл на кухню.

Она стояла у плиты. В моей майке — она была ей до середины бедра. Белая. Тонкая. Я видел, как просвечивает её тело. Волосы собраны в небрежный пучок. Несколько прядей выбились, падали на шею. Босая. Её ступни на холодном кафеле.

Она помешивала яичницу. Медленно. Лопатка скользила по сковороде. Шипение масла. Запах.

Я подошёл и обнял её сзади.

Она вздрогнула. Тело напряглось на секунду, потом расслабилось.

— Нейт, ты меня испугал, — сказала тихо. Голос был сонным. Тёплым.

— Я что, в раю? — сказал я. Мой голос был хриплым. С утра.

— Что?

— Мол-Мол готовит мне завтрак.

Она не ответила. Только повела плечом — то ли от неловкости, то ли пытаясь сбросить мою руку. Но не сбросила.

Я не убрал. Прижал сильнее. Уткнулся носом в её макушку. Запах её шампуня. Её волосы. Я закрыл глаза. Вдохнул глубоко. Я хотел запомнить этот момент. Запомнить навсегда.

Она выключила плиту. Шипение стихло. Тишина. Только наше дыхание. Она начала раскладывать по тарелкам еду. Движения были медленными. Спокойными. Как будто она делала это сотни раз.

Я не отпускал её. Мои руки на её талии. Моя грудь к её спине. Я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстрее, чем она хотела показать.

— Молли.

— М?

— Повернись ко мне. Посмотри на меня.

— Я готовлю.

— Всё готово, Молли. Посмотри на меня.

Она выдохнула. Глубоко. Я чувствовал, как её плечи поднимаются и опускаются. Она повернулась ко мне. Её большие глаза смотрели в мои. Серые. Сонные.

Я поднял её. Усадил на кухонную столешницу. Мрамор был холодным. Я чувствовал, как она вздрогнула. От неожиданности. От холода. Её бёдра коснулись холодной поверхности. Она охнула. Тихо.

— Нейт… — её голос дрогнул.

Я встал между её ног. Мои руки легли на её талию. Пальцы скользнули под майку. Кожа была горячей. Я провёл по животу — медленно, едва касаясь. Она вздрогнула. Её руки легли на мои плечи. Пальцы сжали мою кожу.

— Нейт…

— Тшш, — прошептал я.

Я притянул её к себе. Наши лица в сантиметре. Она дышала тяжело. Её губы приоткрылись. Я смотрел в её глаза — не отводил взгляд. Её зрачки расширились, стали чёрными, бездонными. Я видел в них отражение своих глаз. И что-то ещё. Голод. Желание.

Я наклонился. Коснулся губами её шеи — не поцеловал, просто провёл. От ключицы до уха. Медленно. Она выгнулась, пальцы вцепились в мои плечи. Я чувствовал, как её тело напрягается. Как дыхание становится чаще.

Я отстранился. Она замерла. Ждала.

— Не торопись, — сказал я.

Я снова наклонился. Поцеловал её шею — теперь по-настоящему. Влажно. Томно. С языком. Я чувствовал вкус её кожи. Солёный. Сладкий. Она откинула голову назад, дыхание сбилось. Её пальцы запутались в моих волосах. Тянули. Сжимали.

Я сжал её бёдра. Сильно. Ткань майки задралась. Мои пальцы впились в кожу — останутся следы. Красные. Болезненные. Я хотел, чтобы она помнила.

Она потянулась к моим губам. Я не дал. Отстранился.

— Нейт…

— Не спеши, — повторил я.

Я провёл языком по её нижней губе. Медленно. Она вздрогнула. Её губы дрожали. Я укусил. Потянул.

Она застонала. Тихо. Почти беззвучно.

Я отстранился снова.

Она смотрела на меня. Глаза влажные. Губы приоткрыты. Дышала тяжело. Грудь поднималась и опускалась. Часто. Глубоко.

— Поцелуй меня, — прошептала она. Голос дрожал. — Пожалуйста.

— Не так, — сказал я.

— А как?

— Скажи, что ты моя.

— Я твоя, — сказала она. — Твоя.

— Ещё раз.

— Я твоя, Нейт.

— Возьми меня, — прошептала она. — Возьми меня, Нейт.

Я поцеловал.

Нежно. Медленно. Её язык скользнул в мой рот. Я обнял её крепче. Она обвила мою шею руками. Её пальцы сжимали мои волосы. Тянули. Дёргали.

Мои пальцы скользнули под майку. По животу — медленно, едва касаясь. Она вздрогнула. Выдохнула. Её кожа горела под моими пальцами.

Пальцы спускались ниже. К пупку. К резинке трусиков.

Я целовал её шею. Не спеша. Пальцы дошли до кружева. Я провёл по нему — медленно, едва касаясь. Я чувствовал, как она замерла. Как её дыхание остановилось.

Я продолжал. Пальцами чувствовал — она мокрая. Даже сквозь ткань. Горячая. Влажная.

Я спустил трусики вниз. Не снимал — просто отодвинул. Провёл пальцем по клитору — один раз. Медленно.

Она застонала. Громко.

— Тише, — прошептал я.

Она расставила ноги шире. Её бёдра сжали мои бока.

Я кружил вокруг клитора. Медленно. Давил. Отпускал. Снова кружил. Я чувствовал, как она вздрагивает при каждом касании. Как её дыхание сбивается.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Нейт…

— Что — пожалуйста?

— Не останавливайся.

Я не останавливался.

Она потянулась к моим боксерам. Пальцы дрожали. Она освободила меня. Взяла в руку. Провела от основания до головки. Медленно. Член дёрнулся. Я выдохнул. Глубоко.

Она улыбнулась. Обвела пальцем головку. Сжала. Её пальцы были тёплыми. Влажными.

— Молли… — выдохнул я.

Она направила сама. Я понял без слов.

Я вошёл в неё. Медленно. Томно. Наполнил всю.

Она замерла. Выдохнула. Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня — туго, горячо, пульсирует. Её бёдра сжали мои бока. Пальцы впились в мои плечи.

— Двигайся, — прошептала она.

Я двигался. Медленно. Плавно. Она обвила ногами мою талию. Каждый толчок — до предела. Я чувствовал, как она принимает меня. Как её тело раскрывается.

— Быстрее, — прошептала она.

Я ускорился. Она застонала — громче, не сдерживаясь. Её голос разносился по кухне. Я зажал ей рот ладонью.

— Тише, — прошептал я.

Она кивнула. Её глаза горели.

Она дышала чаще. Пальцы впились в мои плечи. Она приближалась. Я чувствовал это по её дыханию, по тому, как её бёдра двигались навстречу, по тому, как её пульс бился под моими пальцами.

Я замедлился.

Она выдохнула. Непонимающе. Растерянно.

— Чего ты хочешь, Молли? — спросил я. Голос низкий. Хриплый.

— Я не знаю… Нейт…

— Неправильно.

Я начал замедляться. Почти остановился.

— Пожалуйста, Нейт, — прошептала она. Голос дрожал. — Не останавливайся.

Я снова набрал темп. Быстрее. Глубже. Её руки впились мне в спину. Ногти царапали кожу. Я чувствовал жжение. Оно было приятным.

— Чего ты хочешь, Молли?

— Я…

— Давай, Молли. Скажи это.

Я снова убавил темп. Замер. Чувствовал, что сейчас почти кончу. Отстранился. Замер с членом внутри неё.

Она застонала — от нетерпения, от пустоты, от того, что я остановился.

— Нейт…

— Тшш, — прошептал я.

Нашёл её клитор. Начал гладить пальцем. Кружить. Давить. Снова кружить. Медленно. Томно. Я чувствовал, как она дрожит. Как её тело сжимается вокруг моего пальца.

Она начала притягивать меня. Тёрлась бёдрами об меня. Её дыхание сбилось. Я чувствовал, как она близко.

— Я не продолжу, пока ты не скажешь, — сказал я.

— Я хочу кончить, — выдохнула она. Губы дрожали. Глаза закрыты.

— Неправильно.

Я убрал пальцы. Медленно вышел из неё.

Она сжалась — будто потеряла что-то.

— Нет, Нейт, пожалуйста… — простонала она.

Я смотрел на неё. На влажные губы. На растрёпанные волосы. На грудь, которая тяжело поднималась и опускалась. На расширенные зрачки. Она прекрасна. Самая прекрасная женщина в мире. И сейчас она умоляет меня.

— Скажи, — приказал я. — Скажи это, Молли.

— Я хочу тебя, — её голос дрожал. — Я хочу быть с тобой.

Я вошёл в неё резко. До конца. Одним движением.

Она вскрикнула. Я зажал ей рот ладонью.

Её дыхание сбилось. Наши лбы соединились.

— Не останавливайся, — прошептала она.

Я не останавливался.

Быстро. Резко. Жёстко.

Она стонала мне в губы. Её пальцы запутались в моих волосах. Тянули. Больно. Сладко.

Я входил в неё — глубоко, до предела. Чувствовал, как она пульсируетвокруг меня, как сжимается, как дрожит. Её тело горело. Она была мокрая. Её влага стекала по моему члену.

— Я сейчас, — прошептала она. Голос прерывистый.

— Жди, — сказал я.

— Не могу…

— Можешь.

Я замедлился. Она застонала — от нетерпения.

— Нейт…

Я поцеловал её. Глубоко. Язык к языку. Я чувствовал её вкус. Сладкий. Горячий.

Она кончила. Прямо во время поцелуя. Замерла, выгнулась, застонала мне в рот. Её тело сжалось вокруг меня. Я чувствовал, как оно пульсирует. Как дрожит.

Я не выдержал. Кончил следом. Толчками. Глубоко.

Мы замерли. Её лоб на моём плече. Мои руки на её спине. Её дыхание — горячее. Мы сидели так. Не двигались. Я чувствовал, как она дышит — тяжело, громко. Как её грудь прижимается к моей. Как сердце бьётся — быстрее моего. Я гладил её спину.

Я не мог отдышаться. Грудная клетка ходила ходуном. Член всё ещё был внутри неё. Пульсировал. Медленно затихал. Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня. Туго. Горячо. Не отпускает.

Я уткнулся носом в её волосы. Вдохнул.

— Завтрак остыл, — тихо сказала она.

— Не важно, — ответил я.

---

Мы завтракали молча.

Я сидел напротив неё. Смотрел, как она ест. Как её пальцы сжимают вилку. Как она подносит кусочек ко рту. Как жуёт медленно. Я боялся спугнуть этот момент. Боялся сказать что-то не то. Просто сидел и смотрел на неё — заспанную, растрёпанную, самую красивую.

— Я сегодня работаю во вторую смену, — сказала она, убирая тарелки. Её голос был ровным. Спокойным. Как будто ничего не случилось. — Мне нужно к трём.

— Ты можешь остаться, — ответил я.

Она опустила глаза. Я видел, как её плечи опустились.

— Нет, меня заберёт Йен.

Внутри что-то оборвалось. Я чувствовал, как воздух выходит из лёгких. Как сердце сжимается. Я смотрел на неё и не мог дышать. Она снова уходит. Она снова уходит к нему.

— Хорошо, — сказал я. Мой голос был ровным. Слишком ровным.

Она переоделась в ванной. Я слышал, как шумит вода. Как она ходит по плитке. Как открывает и закрывает шкафчики.

Она вышла — в том же платье, что вчера. Чёрном. Коротком. Конверсы. Волосы распущены. Они падали на плечи. Красивая. Чужая.

— Ты попрощаешься со мной? — спросила она.

Я встал. Подошёл. Заглянул в глаза. Серые. Влажные. Она не плакала. Но её глаза были мокрыми.

— Я не знаю, как мне нужно с тобой прощаться, — сказал я. — И нужно ли.

Она прижалась ко мне. Я обнял в ответ. Поцеловал в макушку. Её руки обхватили мою спину. Она была тёплой.

— Прости меня, Нейт, — прошептала она.

— Тшш, — я гладил её по спине. — Всё будет хорошо. Ты всегда можешь позвонить мне. В любое время. Я заберу тебя.

Она подняла голову. Улыбнулась. Вытерла единственную слезу.

И ушла.

Обернулась в дверях:

— Прощай, Нейт.

— Прощай, Молли.

Дверь закрылась.

Я остался сидеть на кухне.

Смотрел на пустую тарелку напротив. На её кружку с недопитым кофе.

Она ушла. К нему.

Я слышал, как в доме тихо. Как где-то за окном проезжают машины. Как птицы поют. Как моё сердце бьётся. Ровно. Спокойно. Как будто ничего не случилось.

Я снова позволил ей уйти. Я снова позволил ей уйти к нему. И ничего не мог с эти

Глава 33

Ужин

Я ходил по дому, пока Римма накрывала на стол.

Было непривычно здесь быть без него. Без его голоса, который всегда звучал где-то в глубине дома — требовательный, резкий, не терпящий возражений. Без его шагов, которые я узнавал с закрытыми глазами. Без запаха его сигар, который пропитал стены, шторы, даже мою одежду, когда я заходил сюда. Тишина давила. Она была другой — не той, которая успокаивает, а той, которая напоминает, что чего-то больше нет. Что он больше никогда не скажет моё имя. Что я больше никогда не вздрогну, услышав его.

Я зашёл в его кабинет. Мама ничего не убирала. Всё так и осталось. Стол, кресло, пепельница с окурками.

Я стоял, не дыша.

Потом вышел.

Прошёл в свою комнату. Детские игрушки. Старые книги. Всё на своих местах. Она так и не убрала их. И не уберёт. От этого в груди сдавливало и становилось больно. От осознания, что меня больше нет. Что я не жил здесь — а выживал. Что я был здесь, но меня не было.

— Нейт, всё готово, — донёсся с кухни голос матери.

Я вышел. Мы сели за стол. Ужинали молча. Я слышал, как тикают часы на стене. Как звякает вилка о тарелку. Как она дышит — прерывисто, нервно. Я не знал, что сказать. Не знал, что говорить. Прошёл месяц с похорон. Она вроде как держалась. Вроде как. Но я видел, как дрожат её руки, когда она подносила вилку ко рту. Как она смотрела в пустоту. Как она не смотрела на меня. Как будто боялась, что если увидит меня — увидит его.

— Как с Молли? — спросила она. — Вы встретились?

Я не ожидал такого вопроса. Посмотрел на неё.

— Почему мы должны встретиться?

— Я видела, как на кладбище вы разговаривали, — сказала она. — Ты смотрел на неё так, как никогда не смотрел ни на кого.

Я молчал. Смотрел в тарелку. Воспоминания нахлынули — кладбище, серое небо, её глаза. Молли. Она стояла там, в чёрном платье, и я не мог отвести взгляд.

— Да, — сказал я. — Мы виделись пару раз.

— Ты любишь её?

Я поднял голову. Она смотрела на меня. В её глазах была боль. И надежда. И что-то ещё.

— Мам, давай не будем об этом.

— Почему? — её голос дрогнул. — Я хочу знать. Ты никогда не рассказываешь мне ничего. Ты всегда закрываешься. Как тогда.

— Как тогда? — я поднял голову. — Ты про что?

— Как в детстве, — сказала она. — Ты всегда был закрытым. Ты никогда не говорил мне, что чувствуешь.

— А ты спрашивала? — мой голос стал громче. — Ты когда-нибудь спрашивала меня, что я чувствую?

Она замерла. Её глаза наполнились слезами.

— Нейт…

— Почему ты не заступалась за меня? — я почти кричал. — Ты слышала, как я кричу. Ты видела синяки. Ты знала всё. И ты молчала.

— Я боялась, — прошептала она. — Я так боялась. Он бы… он бы меня тоже…

— Ты выбрала себя, — сказал я. — Ты выбрала его. А меня оставила.

Она закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Я смотрел на неё и не знал, что делать. Я хотел уйти. Хотел хлопнуть дверью. Хотел забыть этот дом, эту кухню, этот разговор. Но я не мог. Я смотрел на неё — маленькую, сломленную, одинокую. И я понимал, что она тоже была жертвой. Что она тоже не знала, как выжить.

Я подошёл к ней. Обнял. Прижал к себе. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Она плакала у меня в груди. Я гладил её по спине.

— Мама, — сказал я.

— Не бросай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Не бросай меня, Нейт.

Я закрыл глаза. Я думал о том, что она уже бросила меня. Когда я был ребёнком. Когда я нуждался в ней. Она выбрала его. Она оставила меня на растерзание. Но я не мог сказать ей этого. Не мог сделать ей больно. Не сейчас.

— Не брошу, — сказал я. — Я не брошу тебя.

Я держал её в руках и чувствовал, как она дрожит. Как она цепляется за меня. Как она боится, что я уйду.

Мы стояли так долго. Тишина. Только её всхлипы. Только моё дыхание. Потом она отстранилась. Вытерла слёзы.

— Прости, — сказала она. — Прости меня, Нейт.

— За что? — спросил я. — За что ты просишь прощения?

Она покачала головой. Слёзы снова потекли по её щекам.

— За всё. За то, что не уберегла тебя. За то, что позволила ему… За то, что не сказала «нет» тогда, когда нужно было. Я знала, что он делал. Я знала, что он с тобой делал. Но я молчала. Потому что боялась. Боялась остаться одна.

— Мама…

— Я хотела уйти от него, — сказала она. — Столько раз. Я собирала вещи, стояла у двери. Но я возвращалась. Каждый раз возвращалась. Потому что он говорил, что без него я никто. Что я не смогу. И я верила. Я верила ему, Нейт. Я предала тебя.

Она закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Злость. Боль. Жалость. Всё смешалось в одно.

— Ты не предала меня, — сказал я. — Ты боялась. Это другое.

— Это одно и то же, — прошептала она.

Я шагнул к ней. Взял её руки в свои. Опустил их.

— Посмотри на меня, — сказал я.

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие. Я смотрел на неё и видел ту женщину, которая когда-то была моей матерью. Которая пела мне колыбельные. Которая прятала меня от отца. Которая пыталась спасти. Даже если не всегда получалось.

— Я не злюсь на тебя, — сказал я. — Я злюсь на него. И я прощаю тебя. За всё.

— Нейт…

— Ты моя мать. Ты единственная, кто у меня остался.

Она всхлипнула. Снова прижалась ко мне. Я обнял её. Крепко. Чувствовал, как она дрожит. Как её руки сжимают мою спину. Как она дышит. Как она жива.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть.

— Я всегда буду рядом, — сказал я. — Обещаю.

Она отстранилась. Вытерла слёзы. Улыбнулась. Тонко. Грустно.

— Ты стал таким сильным, Нейт.

Я не ответил. Просто кивнул.

— Приезжай, — сказала она. — Когда сможешь. Я буду ждать.

— Я приеду, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Поцеловала меня в щёку. Тёплым, мягким поцелуем.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, мама.

Я развернулся. Пошёл к машине. Не оборачивался. Я знал — она стоит и смотрит мне вслед.

Я сел в машину. Завёл мотор.

Не хотел возвращаться. Но я знал, что должен. Я должен поехать туда.

На кладбище. К нему.

Кладбище было пустым. Серое небо. Тишина. Пахло мокрой землёй.

Я стоял у могилы. Смотрел на его имя. На даты. На крест, который уже начал темнеть от дождя. Буквы на гравировке были чёткими, ровными. Он бы одобрил. Он всегда любил порядок. Во всём. Даже в смерти.

В голове было пусто. Я пытался понять. Понять, почему он был таким. Почему он делал это. Почему я до сих пор не знаю ответа. Я задавал себе эти вопросы каждый день. Каждую ночь. А теперь он лежал здесь, под слоем земли, и я всё равно не знал.

— Ты знаешь, — сказал я тихо. Голос был сухим, чужим. — Ты знаешь, почему я здесь. Но я не знаю, зачем пришёл. Может, чтобы сказать тебе, что я прощаю тебя. Но я не прощаю. Может, чтобы сказать, что я злюсь. Но я уже не злюсь. Я просто устал. Я устал носить тебя внутри себя. Ты умер. А я всё ещё жив. И я хочу жить. По-настоящему. Без тебя. Без твоей тени. Без твоего голоса. Без страха, что ты появишься в дверях и посмотришь на меня так, будто я ошибка.

Я стоял и смотрел на могилу. Ветер дул. Холодный. Сырой. Он шевелил мои волосы, пробирался под куртку. Где-то кричала птица. Я чувствовал пустоту. И облегчение. И боль. И всё это смешивалось в одно тяжёлое, липкое чувство, которое не проходило. Оно было внутри меня. Оно было частью меня. И я не знал, как от него избавиться.

Я думал о том, что я никогда бы так не поступил со своими детьми. Никогда бы не поднял руку. Никогда бы не заставил их бояться. Я бы сделал всё, чтобы они знали — я рядом. Что они могут прийти ко мне. Что я никогда не оставлю их. Что я буду любить их. Просто так. Без условий. Без «если».

— Прощай, — сказал я.

Я хотел развернуться и уйти. Не оборачиваясь. И больше никогда сюда не приезжать. Я хотел оставить его здесь, в этой земле, в этой тишине, в этом сером небе. Я хотел, чтобы он остался в прошлом. Но ноги приросли к земле. А глаза были прикованы к могиле и надписи на надгробье.

Я перечитывал её снова и снова. «Колин Келлер. Любящий муж, отец». Я усмехнулся. Горько. Любящий. Он не был любящим. Он был жестоким. Он был холодным. Он был тем, кто ломал. Не тем, кто любил.

Вдруг я почувствовал на своём плече руку. Тёплую. Тяжёлую. Я вздрогнул. Меня это вырвало из мыслей. Я обернулся.

Макс. Макс Петерс. Высокий, широкоплечий, с той же улыбкой, как два года назад. Он выглядел старше. Возмужал. Но глаза были те же — тёплые, живые.

— Нейт? — он удивлённо посмотрел на меня. Протянул мне руку.

Я пожал её. Крепко. По-мужски.

— Макс.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

— У меня встречный вопрос.

Он перевёл взгляд на могилу, прочитал надпись. На его лице я увидел, что он понял. Он кивнул. Не стал ничего объяснять.

— Чёрт, — сказал он. — Мои соболезнования.

— Не нужно, — сказал я. — Оно того не стоит.

Он удивлённо поднял бровь. Я достал из кармана пачку сигарет, взял одну, прикурил. Затянулся. Глубоко. Дым обжёг горло, но я не чувствовал. Я смотрел на него.

— Ну а ты здесь как оказался? — спросил я, выпуская дым. — Молли рассказывала, что вы с Майей в Любляне.

— Молли? — он ещё больше удивился.

На моём лице поползла невольная улыбка, которую я пытался спрятать. Но не получилось.

— Долгий разговор, — сказал я.

— Так вы теперь вместе?

— Не совсем.

— Ты с ней тогда поговорил? На выпускном?

В голову ворвались воспоминания. После рехаба я искал её. Я приехал в Радовлицу на её выпускной. Я видел её. Как она улыбалась. Как танцевала. Она была красивой, счастливой. Я хотел подойти. Рассказать, что я вылечился. Что я люблю её. Что я готов ждать. Но при виде её такой — свободной, сияющей, живой — я не стал этого делать. Я спрятался за гимназией. Тогда я встретил Макса. Я попросил его не говорить о том, что он видел меня. Он знал. Он всё понимал.

— Нет, — сказал я. — Мы не поговорили тогда.

— А сейчас?

— Да. Мы виделись пару раз.

Я затянулся сильнее. Дым заполнил лёгкие. Я смотрел на него. На его лицо. На его глаза. Он выглядел хорошо. Он выглядел живым. Я был рад его видеть. И грустно. Потому что он напоминал мне о том времени. О том, когда я был другим. О том, когда я мог быть счастливым. Но не стал.

— Ну а ты как? — спросил я.

— Вот, — он усмехнулся. — Приехал на пару дней. Постоянные соревнования, тренировки — утомляет. Заехал к маме. Навестил.

— Как Майя?

— Она ждёт меня в машине, — он улыбнулся. — Если хочешь, можешь поздороваться с ней.

— Нет, — сказал я. — Передавай ей привет.

— Ладно, — он кивнул. Посмотрел на меня. Его взгляд был серьёзным. Тёплым. — Держись, Нейт.

Он похлопал меня по плечу. Тяжело. По-дружески.

— И тебе удачи, — сказал я.

— Спасибо, — он улыбнулся. — Я пойду. Майя ждёт.

Я кивнул. Он развернулся и пошёл к выходу. Я смотрел, как он идёт. Как его фигура становится всё меньше. Как он исчезает между могилами.

Я докурил. Бросил окурок прямо рядом с могилой. Не затушил. Не посмотрел. Последний раз перечитал надпись на гравировке. Буквы. Цифры. Ложь. «Любящий муж, отец».

Я развернулся и ушёл. Не оглядываясь. Я больше не приеду сюда. Я не хочу носить его в себе. Я не хочу возвращаться к его могиле. Я хочу жить. Я хочу быть свободным.

Я приехал домой. Зашёл в квартиру. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Тишина. Только моё дыхание. Я снял футболку. Бросил на пол. Снял обувь. Носки. Остался в джинсах.

Лёг на кровать. Смотрел в потолок. В голове — пустота. Усталость. Я не хотел думать. Не хотел чувствовать. Но внутри всё ещё болело.

Я достал телефон. Открыл Facebook.

Молли. Новое фото. В моей футболке. В моей квартире. Утром. Когда она успела? Я улыбнулся. Она стояла у окна, свет падал на её лицо, волосы растрёпаны. Она смотрела в камеру — усталая, сонная, красивая. Моя Молли.

Я сохранил фото себе в телефон. Написал ей: «Тебе идёт».

Через минуту она ответила: «Я знаю». И смайлик — с подмигиванием.

Я засмеялся. Сердце екнуло. Я почувствовал, как внутри разливается тепло. Как напряжение уходит. Как я могу дышать.

Наконец-то этот день закончился. Я закрыл глаза. И улыбнулся в темноте.

Глава 34

Разговор о жене

Дверь в мой кабинет открылась без стука.

Я поднял голову. Ручка, которую я сжимал, замерла над бумагой. Чёрные чернила оставили кляксу. Я смотрел на дверь.

Йен.

Рыжий. С аккуратной бородкой, подстриженной по линейке. Светлые глаза — холодные, как лёд. Улыбка, которая не касалась глаз. Она была на его губах. Тонкая. Мерзкая.

Он вошёл так, будто владел этим местом. Его ботинки стучали по паркету. Твёрдо. Уверенно. Но я заметил. Он прихрамывал. Чуть-чуть. Левую ногу подволакивал. Я вспомнил. Я выкручивал ему руку. Я бил его по ногам. Он упал на асфальт.

Я смотрел на его лицо. Оно было подпорчено. Синяки под глазами. Губа разбита. И нос. Нос был переломан. Он выглядел криво. Смещён в сторону. На переносице — запёкшаяся кровь. Он не зашивал его. Не вправлял. Он оставил его таким. Чтобы я видел.

Он закрыл за собой дверь. Прислонился к ней. Скрестил руки на груди. Его глаза смотрели на меня. Холодные. Стеклянные.

— Нейт, — сказал он. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Нам нужно поговорить.

Я откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Она поднималась из живота. Заполняла грудь. Я смотрел на его нос. На его сломанный нос. И внутри разливалось удовлетворение.

— О чём? — спросил я. Голос был ровным. Слишком ровным.

— О моей жене.

Он подошёл ближе. Остановился напротив стола.

— Ты знаешь, о ком я, — сказал он. — Ты встречаешься с ней. Тайком. Трахаешь её. Думал, я не знаю?

Он улыбнулся. Медленно. Смакуя. Но улыбка не доходила до глаз. Они оставались холодными.

— Я не встречаюсь с ней, — сказал я.

— Нет, — он усмехнулся. — Ты просто водишь её за руку. Целуешься с ней в машине. Увозишь из клуба. Я знаю всё, Нейт. Я вижу всё.

Он поднял руку. Медленно. С особой тщательностью. И ткнул пальцем в свой нос. Сломанный. Кривой.

— А ещё ты ответишь за это, — сказал он. — За мой сломанный нос. За мои рёбра. За то, что я не могу спать на левом боку.

Я смотрел на его палец. На его нос. Я вспомнил, как мой кулак врезался в него. Хруст. Кровь на моих пальцах. Тёплая. Липкая. Он упал на асфальт. Я бил его снова и снова. Я не остановился. Я хотел убить его.

Я сжал подлокотник кресла. Кожа скрипнула под пальцами.

— Она сама звонила мне, — сказал я.

— Знаю, — Йен пожал плечами. — Она часто так делает. Когда ей скучно. Когда я слишком занят. Она не может быть одна. Она как щенок — ищет, кто погладит. Или трахнет.

Он говорил это так спокойно. Так обыденно. Как будто обсуждал погоду. Как будто Молли была вещью. Собственностью. Я смотрел на его сломанный нос и думал о том, как он прикасается к ней. Как он говорит о ней.

Что этот урод себе позволяет?

Мне хотелось припечатать его к стене. Схватить за горло и сжимать, пока он не перестанет дышать. Смотреть, как его лицо наливается красным, потом синим. Как он жадно хватает ртом воздух. Как его глаза закатываются, и он начинает дёргаться. Раздавить его, как таракана.

— Не смей говорить так о ней, — сказал я. Голос был низким. Хриплым.

Йен усмехнулся. Медленно. Смакуя. Его глаза блеснули. Он снова ткнул пальцем в свой нос.

— Ты уже оставил мне подарок, — сказал он. — Я не забуду. И она заплатит за это. Ты знаешь, что я ей сделаю, если ты не прекратишь с ней встречаться?

Он наклонился ближе. Я чувствовал его дыхание.

— Она моя, — сказал он. — Она всегда была моей. С того дня, как я надел ей кольцо на палец. И ты ничего не можешь с этим сделать. Как бы сильно ты ни хотел.

Он облизнул губы. Медленно. Я видел, как его язык скользит по губам.

— Я понимаю. Её тяжело отпустить и забыть. Она горячая штучка.

Он улыбнулся. Его глаза скользнули по моему лицу. Он ждал реакции.

— Она стонет так, что соседи жалуются. Но ты и так знаешь.

Я не выдержал.

Я встал. Кресло отодвинулось назад. Ножки скрипнули по паркету. Я подошёл к нему. Быстро. Резко. Схватил за горло и прижал к стене. Его спина ударилась о дерево. Глухой звук. Картина на стене дрогнула.

Его лицо дрогнуло. В глазах мелькнул страх. На секунду. Один удар сердца. Потом он снова улыбнулся. Даже с моими пальцами на его горле.

— Не смей говорить о ней, — сказал я сквозь зубы.

— Ты что, влюбился в неё? — выдохнул он. Голос был прерывистым. Но он всё равно улыбался. — Жалко. Она не умеет любить. Она умеет только притворяться.

— Заткнись.

— Она притворялась с тобой. Она притворяется со мной. Она и сама не знает, чего хочет. Но я знаю. Она хочет, чтобы её трахали и давали ей деньги. И я это делаю. Каждую ночь.

Я сжал пальцы сильнее. Я чувствовал, как его горло сжимается под моей рукой. Как он пытается глотнуть воздух. Его руки схватили моё запястье, пытаясь ослабить хватку. Он хрипел. Его лицо начало краснеть. Глаза начали слезиться.

— Ладно-ладно, — выдавил он. — Не горячись.

Я отпустил его. Отошёл к окну.

Йен согнулся, схватившись за горло. Закашлялся. Задышал — жадно, глубоко, глотая воздух. Я смотрел на него. На его спину. На то, как он пытается восстановить дыхание. Я чувствовал, как мои руки дрожат. Я хотел снова схватить его. Сжать сильнее. До хруста.

Он выпрямился. Поправил воротник. Его руки дрожали. Он пытался скрыть это. Я видел. Он снова ткнул пальцем в свой сломанный нос.

— Ты ответишь за всё, Нейт, — сказал он. Голос всё ещё хриплый. — За нос. За рёбра.

Я смотрел на него. На его нос. На его пальцы, дрожащие перед лицом.

— Да, это был я, — сказал я. Голос был ровным. Холодным. — Я сломал тебе нос. И если ты хоть пальцем её тронешь — я не буду ломать тебе нос или рёбра. Я убью тебя.

Он посмотрел на меня. Его глаза стали ещё холоднее.

— Ты кто такой, чтобы мне угрожать? Ты — никто. Наркоман. Тень своего отца. Ты думаешь, ты можешь что-то решать? Ты ничего не значишь.

Он усмехнулся. Медленно. Смакуя.

— Посмотри на себя. Ты сидишь в кабинете, который тебе подарили. Ты носишь фамилию, которую ты не заслужил. Ты даже не знаешь, что делать с тем, что у тебя есть. Ты просто существуешь. Ты — пустота.

Он подошёл к двери. Открыл. На пороге обернулся.

— Я тебя предупредил.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Я стоял у окна. Смотрел на серый город за стеклом. На серые здания. На серое небо. Всё было серым.

Я чувствовал, как мои руки всё ещё дрожат. Как пульс бьётся в висках. Как внутри закипает ярость.

Он сказал, что она заплатит. Что он сделает ей больно.

Я не позволю.

Я убью его.

Я не знаю когда. Не знаю как. Но я убью его. За каждое слово. За каждую ухмылку. За то, что он прикасается к ней. За то, что он говорит о ней как о вещи. За то, что он угрожает ей.

Он — труп. Он просто ещё не знает об этом.

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони.

Я вытащу её оттуда. Даже если это убьёт меня.

Я смотрел на серый город и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Что-то, что я не мог контролировать.

Я не остановлюсь.

Глава 35

«Если любишь — иди и забери её»

Я зашёл в клуб.

Музыка долбанула по ушам, как кувалда. Глухие басы. Они отдавались в груди, в висках, в каждой клетке. Я чувствовал, как вибрирует пол под ногами. Как воздух дрожит от звука.

В зале уже было полно народу. Дешёвый парфюм смешивался с потом и виски. Чужие прикосновения. Чужие тела. Они тёрлись друг о друга. Они смеялись. Им было весело. Я прошёл сквозь толпу. Кивая знакомым. Кто-то хлопнул меня по плечу. Кто-то крикнул что-то. Я не слышал. Я видел только их рты. Они открывались и закрывались.

Я искал Итана.

Он стоял за диджейским пультом. Тот самый парень, который сейчас был на моём месте. Высокий. Накачанный. С вечной ухмылкой на лице. Он качал головой в такт музыке. Его пальцы скользили по пульту. Он был в своей стихии.

Я подошёл. Хлопнул его по плечу.

Он обернулся. Увидел меня. Его лицо расплылось в улыбке.

— Нейт, чёрт возьми! — он вылез из-за пульта. Обнял меня. Крепко. По-дружески. — Сколько лет, сколько зим.

— Привет, Итан. Как ты?

— Работаю, — он ухмыльнулся. — В отличие от некоторых, кто пропадает в офисах и не знает, что такое настоящая жизнь.

— Ага, — усмехнулся я. — Настоящая жизнь — это висеть над пультом до шести утра, пока уши не заложит.

— Лучше, чем считать чужие деньги, — он подмигнул. — Барни в баре, ищет тебя. У тебя всё нормально? Выглядишь хреново.

— Всё отлично, — соврал я.

— Ну-ну, — Итан хлопнул меня по плечу и вернулся к пульту.

Я двинулся дальше.

Барни сидел за стойкой.

Увидел меня — кивнул. Коротко. Без улыбки.

— Нейт. Долго тебя ждать.

— Привет, старик.

Я сел. Стул скрипнул подо мной. Барни молча налил виски. Золотистая жидкость плеснулась в стакан. Лёд брякнул.

Я выпил залпом. Обожгло горло. Приятно. Я почувствовал, как тепло разливается по груди.

Он налил ещё.

— Какой повод? — спросил он. Пододвинул ко мне очередной стакан.

— Она, — сказал я. — Всё как-то... Всё плохо.

— Не похоже на тебя, — ответил Барни. — Ты всегда пил, потому что было хорошо.

— Раньше.

Я посмотрел на бар. На бутылки. На подсветку. На грязные стаканы, которые ждали своей очереди. Всё как раньше. Но я уже не здесь. Я был где-то далеко. Там, где она.

— Она снова ушла, — сказал я.

— Молли?

— А кто ещё?

Барни промолчал.

— Слушай, — сказал он. — Я должен тебя предупредить.

— О чём?

— У Лили сегодня смена.

Я выдохнул. Громко. Сквозь зубы.

— Чёрт, Барни.

— Я забыл тебе сказать. Прости.

— Чёрт, — повторил я.

Барни разлил ещё по одной. Золотистая жидкость. Лёд.

— Она часто тебя спрашивает, между прочим. Как ты, где ты, с кем. Я не знаю, что ей отвечать.

— Ничего не отвечай, — сказал я. — Ничего.

Я сжал стакан. Пальцы побелели.

И в этот момент из подсобки вышла Лили.

В форме. С подносом в руке. Светлые волосы собраны в хвост. Голубые глаза — те самые, которые смотрели на меня с надеждой. Пока я не разбил её. Пока я не разрушил всё.

Она подняла взгляд.

Наши глаза встретились.

Она остановилась. На секунду. Одну. Её рука дрогнула. Поднос качнулся. Она сжала его крепче. Потом взяла поднос, обошла стойку и пошла в зал.

Я смотрел ей вслед. На её светлые волосы. На её форму. На то, как она исчезает в полумраке клуба.

Чувствовал, как внутри ворочается вина. Тяжёлая. Липкая. Она заполняла грудь. Горло.

— Нехорошо получилось, — сказал я.

— Нехорошо, — согласился Барни.

Он поставил передо мной ещё один стакан. Я взял. Не пил. Просто держал.

— Слушай, — Барни налил ещё один бокал. — Ты слышал про Ника?

— А что с Ником?

— Он снова играет в группе. Поёт свои песенки. Собрал ребят, репетируют. Я вчера слушал демку — ничего так.

— Ничего себе, — я усмехнулся. — Помню, как мы вшестером в гараже. Он на барабанах, я на гитаре. А потом он брал мою гитару и пел. Человек-оркестр.

— Он и сейчас такой, — сказал Барни. — Я рад за него.

Я кивнул. Посмотрел в стакан. Жидкость покачивалась. В ней отражался свет.

— А ты? — спросил Барни. — Гитару на стенку повесил. Или продал?

— Продал, — сказал я. — Когда на реабилитации был. Думал, больше не пригодится.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю.

Мы просидели так часа два. Может, больше. Время растеклось, как виски по льду. Медленно. Тягуче.

Разговаривали о жизни. О тех, кого потеряли. О друзьях, которые остались. О тех, кто ушёл навсегда.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Нейт? — спросил Барни, когда я допил очередной стакан.

— В чём?

— Ты живёшь так, будто мир должен подстроиться под тебя. А он не подстраивается.

— Я не прошу мир подстраиваться, — сказал я. — Я прошу только её. Остаться. Всего один раз.

— Вот поэтому ты и мучаешься. Потому что просишь. Надо брать.

— Как ты Анджелу взял?

— Анджела сама меня взяла, — Барни засмеялся. — Я просто не сопротивлялся.

— Умный совет, — я покачал головой. — А если она уходит?

— Тогда беги за ней. Но не догоняй. Если она оглянется — твоя. Если нет — не твоя.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— И как это работает?

— Понятия не имею, — Барни разлил ещё. — Я же не философ. Я сегодня простой бармен.

Мы замолчали. Я смотрел на стойку. На свои руки.

— Ты когда-нибудь жалел, что женился? — спросил я.

— Нет, — ответил Барни. — А ты когда-нибудь жалел, что не женился на ней?

— Она не вышла бы за меня, — ответил я уже заплетающимся голосом. — Даже если бы попросил.

— А ты просил?

— Нет.

— Ну вот, — Барни поднял стакан. — За глупость.

Я чокнулся. Выпил.

— Что мне делать?

— С Молли?

— С Молли.

Барни откинулся на спинку стула. Помолчал. Я видел, как он думает. Как его глаза смотрят сквозь меня.

— Ты её любишь?

— Безумно.

— А она тебя?

— Я — любовь всей её жизни, — сказал я. Голос заплетался. — Она сама так говорила. Раньше.

— Тогда зачем ты здесь? Почему не с ней?

— Она с ним.

— А ты сидишь и пьёшь, — Барни покачал головой. — Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Ты боишься. Не её. А себя. Боишься, что если она вернётся — и ты сорвёшься. И тогда точно её потеряешь.

Я сжал стакан. Костяшки побелели. Я чувствовал, как стекло давит на пальцы.

— Может быть, — сказал я.

— Так возьми себя в руки, — Барни повысил голос. — Ты два года чист. Ты построил бизнес, который ненавидишь, но построил. Ты уже не тот пацан, который нюхал в подворотне. Чего ты ждёшь? Пока она родит ему детей?

— Не говори так.

— А как говорить? Правда глаза колет?

Я промолчал.

— Слушай старого дурака, — Барни наклонился ко мне. — Если любишь — иди и забери её. Прямо сейчас. Не жди завтра. Не жди, пока она снова позвонит. Иди.

— Прямо сейчас? — я усмехнулся. — Я пьяный.

— Она тоже была пьяная, когда звонила тебе с той вечеринки. И что? Ты поехал.

Я не нашёл, что ответить.

— Ладно, — сказал Барни. — Это твоя жизнь. Ты спросил — я ответил.

— Спасибо, — выдавил я.

— Пожалуйста.

Прошло ещё полчаса. Мы перекидывались шутками. Вспоминали старые истории. Как я разбил машину отца. Как Барни украл бутылку виски у своего тестя. Как мы втроём с Ником ездили на море и чуть не утонули.

— А помнишь, — сказал Барни, — как ты напился на моей свадьбе и пытался играть на гитаре?

— Я играл, — возразил я.

— Ты разбил гитару об пол, — засмеялся Барни.

— Потому что она фальшивила.

— Это ты фальшивил.

Мы засмеялись. Оба. Сквозь зубы. Сквозь боль. Сквозь этот чёртов вечер.

— Как ты думаешь, — спросил я, — она вернётся?

— Вернётся, — сказал Барни. — Куда она денется. Таких, как вы, разлучить невозможно. Только когда один из вас умрёт.

— Спасибо за оптимизм.

— Я просто говорю, как есть.

Я допил виски. В бокале брякнул лёд.

— А у тебя как с Анджелой? — спросил я.

— Всё как обычно, — он вздохнул. — Я напиваюсь, она меня забирает.

— Чёрт, спасибо, что напомнил, — он неуклюже слез со стула. Прикурил сигарету. Потянулся к телефону. Еле стоял на ногах. — Мне нужно позвонить.

Он отошёл. Я остался один.

Я смотрел на клуб. На девчонок в коротких платьях. На мужиков с мятыми купюрами. На Итана за пультом. Всё это было моей жизнью когда-то. А теперь — просто картинка. Чужая. Не моя.

Воспоминания нахлынули. Офис. Она в белье. Стена. Её слёзы. Пирс. Вода. Её рука в моей.

— Привет, Нейт.

Я обернулся.

Лили стояла рядом. Хрупкая. Маленькая. С детским лицом и голубыми глазами. В форме официантки. С выбившейся прядью из хвоста. Она смотрела на меня. В её глазах была боль. И надежда. И страх.

— Привет, Лили, — сказал я. Голос заплетался.

— Ты как? — спросила она.

— Хорошо, — я запнулся. — То есть… плохо. Конечно, плохо.

Идиот. Мы расстались пару недель назад. А я говорю «хорошо». Как будто мне всё равно.

Она опустила глаза. Скрестила руки на груди. Я видел, как её пальцы сжимают локти.

— А ты как, Лили?

— Я скучаю, — сказала она. Одними губами.

Чёрт.

В этот момент вернулся Барни. Он приобнял меня за плечи. Потом Лили. Его руки были тяжёлыми. Тёплыми.

— Что ж, народ, — сказал он заплетающимся языком. — Какие у вас планы на сегодня?

— Я работаю, — Лили легко скинула его руку с плеча. — Извините.

Она посмотрела на меня. Опустила глаза. Взяла поднос. И ушла.

Я смотрел ей вслед. На её светлые волосы. На её форму. На то, как она исчезает в полумраке клуба.

И ничего не чувствовал.

Только пустоту.

— Чувак, ты попал, — сказал Барни и похлопал меня по плечу.

— Угу, — просипел я.

— А вот и моя спасительница.

Я обернулся.

Анджела стояла в дверях. Высокая. Светлые волосы до плеч. Ярко-красные губы. Тонкая талия. Идеальная грудь обтянута чёрным платьем. Лет на десять младше Барни — ей слегка за тридцать.

Анджела подошла ко мне первой. Обняла. Крепко, по-дружески. С лёгким поцелуем в щёку. Губы были тёплыми. Мягкими.

— Привет, Нейт, — сказала она. — Как ты?

— Нормально, — соврал я.

Я улыбнулся. Обнял в ответ. Тепло. По-настоящему. Я чувствовал, как её руки сжимают мою спину. Как её дыхание касается моего уха.

Но в голове мелькнуло: я бы не хотел, чтобы Молли обнималась с Барни. Или с кем-то ещё. Вообще не хотел, чтобы она обнимала кого-то кроме меня.

— Ты пил? — спросила Анджела, глядя на Барни.

— Немного, — ответил он.

— Он много, — поправил я.

Анджела вздохнула. Глубоко.

— Как же ты меня терпишь? — спросил Барни.

— Сама удивляюсь, — усмехнулась она.

— Запомни, Нейт, — Барни икнул. — Чтобы женщина тебя терпела, первое — ты должен быть подкаблучником.

— Ты это мне говоришь?

— А второе, — он икнул снова, — ты должен уметь ублажать свою женщину.

Анджела закатила глаза. Но улыбнулась. Её рука легла на его плечо. Она сжала его. Нежно.

— Ладно, Нейт, — Барни с трудом поднялся со стула. Ноги дрожали. Он опёрся на стойку.

Он протянул руку. Я пожал. Крепко. По-стариковски.

— Ты как? — спросил он. — Доедешь?

— Доеду, — соврал я.

— Не ври мне. Я тебя десять лет знаю.

— Тогда не спрашивай.

Барни усмехнулся. Потом шагнул ко мне и обнял. Крепко, вдумчиво. Как обнимают тех, кого могут завтра не увидеть. Я чувствовал его руки на своей спине. Его запах — виски, табак.

— Держись там, — сказал он мне в плечо.

— Держусь, — ответил я.

Он отстранился. Заглянул в глаза.

— Если что — звони. В любое время.

Анджела взяла его под руку. Они пошли к выходу. Она что-то шепнула ему на ухо. Барни усмехнулся. Его рука скользнула ниже её пояса. Он сжал её ягодицу. Потом обернулся ко мне и подмигнул.

— Пока, Нейт, — сказал он.

— Пока, старик, — ответил я.

Я остался один.

Повернулся к стойке. Налил себе ещё. Один. Барменша принесла солёные орешки. Я отодвинул. Не хотел есть. Не хотел ничего.

Достал телефон.

Экран горел в темноте. Я смотрел на него. На её имя в списке контактов. На фотографию, где она в моей футболке.

Нажал «сообщение».

Написал: «Молли…»

Стёр.

Написал: «Я…»

Стёр.

Положил телефон на стойку экраном вниз.

Не напишу. Не сегодня.

Сегодня я просто буду сидеть здесь. Пить виски. Смотреть, как другие живут. Как они смеются. Как они любят. Как они не знают боли.

А завтра — снова поеду к её дому.

Я ждал два года. Подожду и ещё.

Потому что без неё — я никто.

Потому что с ней — даже боль становится смыслом.

Барни сказал: «Если любишь — иди и забери её».

А я уже брал. Сто раз.

Она всё равно уходит.

Но я всё равно буду продолжать. Снова и снова.

Пока хватит сил.

Глава 36

Я здесь. Я не ушла.

Я открыл глаза.

Голова гудела. Внутри всё пересохло — язык как наждак. Я чувствовал каждый удар сердца. Он отдавался в висках тупой болью. Солнце било в окно. Жёлтое. Назойливое. Каждый луч пронзал глаза, как игла.

Я не сразу понял, где я.

Потолок. Белый. Гладкий. Дома. В своей кровати.

Рядом — что-то тёплое.

Я повернул голову. Медленно. Боясь увидеть. Или не увидеть.

Она.

Это была она.

Молли.

Она спала на моей подушке. Свернувшись калачиком. В моей футболке — той самой, серой, которую я надевал вчера. Она была ей велика. Спадала с плеча. Волосы разметались по подушке. Тёмно-русые. Влажные. Дышала ровно, спокойно. Как будто всегда здесь спала. Как будто это было её место.

Я замер. Сердце пропустило удар. Потом заколотилось где-то в горле. Громко. Бешено. Я боялся, что она услышит.

Как она здесь оказалась?

Я закрыл глаза. Попытался вспомнить вчерашний вечер.

Барни. Клуб. Итан за пультом. Музыка. Виски. Потом ещё виски. Лили с подносом. Её глаза. Барни что-то говорил про Ника, про группу. Потом пришла Анджела. Они ушли. Я остался один.

Стакан. Телефон на стойке. Я смотрел на экран. На её имя. Я взял телефон. Написал… написал что-то?

Я не помнил.

Я сел на кровати. Держась за голову. Внутри всё кипело — от стыда, от злости, от этого дурацкого похмелья. Голова гудела. Желудок сжимался. Я чувствовал, как пот выступает на спине.

Я же обещал себе. Я обещал. Не писать ей. Не звонить. Не умолять. Я дал себе слово. Я поклялся.

И что в итоге?

Она здесь. В моей футболке. В моей постели.

Я посмотрел на неё. На её лицо — спокойное, беззащитное, без этой её вечной брони. Ресницы дрожали во сне. Губы чуть приоткрыты. Она дышала тихо. Почти беззвучно.

Внутри что-то оборвалось.

— Молли, — прошептал я. — Что ты здесь делаешь?

Она не ответила. Только вздохнула во сне. Её рука потянулась к моей подушке. Она искала меня. Даже во сне. Даже не зная, что я рядом.

Я опустился на подушку. Смотрел на потолок.

Как так получилось? Что я вчера натворил?

Телефон лежал на тумбочке. Я протянул руку. Пальцы дрожали. Я взял его. Экран загорелся.

Входящие. Одиннадцать звонков. Все — ей.

Сообщения. Штук шесть. Я открыл.

«Молли, прости»

«Молли, где ты»

«Молли, мне плохо»

«Молли, пожалуйста, приезжай»

«Я не могу без тебя»

Последнее: «Я тебя люблю, чёрт возьми. Приезжай. Пожалуйста».

Я закрыл глаза. В голове гудело. Стыд заливал грудь. Горячий. Липкий. Я чувствовал, как он поднимается к горлу, к лицу, к глазам. Я хотел провалиться сквозь землю. Я хотел, чтобы она не видела меня таким. Слабым. Сломленным. Зависимым. От неё. От себя. От всего этого дерьма.

Я не помнил, как писал это. Не помнил, как звонил. Но пальцы сделали это за меня. Как тогда в рехабе. Когда я писал её имя на стене — снова и снова, пока не стёр пальцы в кровь. Пока стена не стала красной от моей крови. Пока я не понял, что она — моя единственная надежда. И моё самое большое проклятие.

Она пошевелилась.

Я замер. Спрятал телефон под подушку. Движения были резкими. Я боялся, что она заметит.

Она открыла глаза. Серые. Сонные. Влажные. Она смотрела на меня. Сначала не понимая. Потом — улыбнулась.

— Ты чего не спишь? — прошептала она. Голос был хриплым. Сонным. Тёплым.

Я не ответил. Смотрел на неё. И не верил, что она здесь.

— Как ты… — начал я и запнулся. Голос сел. Я чувствовал, как горло саднит.

Она улыбнулась. Слабо. Её рука коснулась моей щеки. Пальцы были тёплыми. Живыми. Настоящими.

— Ты звонил. Одиннадцать раз. Писал. Барни сказал, чтобы я приехала.

— И ты приехала, — сказал я.

— И я приехала, — повторила она.

Повисла тишина. Я слышал, как тикают часы на стене. Как за окном проехала машина. Как моё сердце бьётся.

— Молли, — сказал я.

— Что?

— Я ничего не помню.

Она вздохнула. Глубоко. Я видел, как её грудь поднимается и опускается.

— Знаю, — тихо сказала она. — Ты всегда ничего не помнишь.

Я сжал подушку. Пальцы впились в ткань. Я хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что объяснит всё. Но слова не шли.

— Прости, — сказал я.

— За что?

— За это. За вчера. За то, что ты здесь, хотя не должна быть. За то, что я снова сделал это. Я обещал себе не писать тебе. Я поклялся.

Она повернулась ко мне. Посмотрела в глаза. Серые. Спокойные. В них не было злости. Только усталость.

— Нейт, — сказала она. — Я здесь, потому что хочу быть здесь.

Я замер.

Она села на меня верхом. Её тело скользнуло по простыне. Она положила голову на мою грудь. Обняла. Её рука легла на мою шею. Пальцы сжали кожу. Её дыхание касалось моей ключицы. Тёплое. Ровное.

— Ты пьяный дурак, — прошептала она.

— У нас… — я сглотнул. Горло саднило. — У нас было что-то?

Она подняла голову. Бровь поползла вверх.

— Что — что-то?

— Ну… секс. Я ничего не помню.

Она усмехнулась. Сухо. Без тепла. Но глаза улыбались.

— А ты против?

Я замер.

— Нет. Нет, конечно. То есть… в таком состоянии я против.

Она усмехнулась громче. Покачала головой. Её волосы коснулись моей груди.

— Расслабься. Ничего не было.

— А как я тогда…

— Ты вырубился ещё в моей машине. Барни помог — приехал, затащил тебя в квартиру. Ты даже не проснулся, когда он тебя раздевал.

Я выдохнул. Облегчение или разочарование? Я не знал.

Мы замолчали.

Тишина давила.

Она лежала на мне. Моя рука на её спине. Её голова у меня на плече. Я чувствовал, как бьётся её сердце. Как оно сливается с моим в один ритм.

Потом она пошевелилась. Отстранилась. Слезла с меня. Села на край кровати.

Холод прорезал пустоту, куда только что касалось её тело. Будто у меня отобрали что-то важное. Будто вынули часть меня. Я хотел вернуть её. Хотел притянуть обратно. Хотел сказать: «Не уходи». Но я не мог. Я не имел права.

— Молли…

— Не надо, — перебила она. — Давай просто… я сейчас сделаю кофе. И ты позавтракаешь. Как нормальный человек.

Она встала. Пошла на кухню. Босая. В моей футболке. Она была ей до середины бедра. Я смотрел на неё. На её ноги. На её спину. На то, как её волосы падают на плечи.

Я смотрел на пустое место рядом. На вмятину на подушке. На её запах, который остался на простыне.

Я смотрел ей вслед.

Она осталась.

Потому что я попросил.

И это было страшнее, чем если бы она ушла.

Она вернулась с двумя кружками. Поставила передо мной. Села напротив. С распущенными волосами. Без косметики.

Я взял кружку. Кофе был горячим. Горьким. Я пил его и смотрел на неё.

— Нейт, — сказала она, отставив кружку. — Мне Барни всё рассказал.

Я замер. Кружка замерла у губ.

— Что рассказал?

— Всё. Ваши разговоры. О том, как ты говорил ему, что любишь меня.

Я выдохнул. Откинулся на спинку кровати. Посмотрел в потолок.

— Вот засранец. Тогда не буду его благодарить.

— За что?

— За то, что помог затащить меня домой. Хотел позвонить ему, поблагодарить.

Она не улыбнулась. Смотрела серьёзно. Её глаза были тёмными.

— Нейт.

— Что? Я не отрицаю этого, — сказал я. — Ничего из того, что я ему говорил. Я люблю тебя. Ты знаешь.

— Знаю, — тихо ответила она. — Но ты мне так и не сказал этого. Ни разу. За весь этот месяц.

Я хотел возразить. Не нашёл слов.

Тишина повисла между нами. Тяжёлая. Я слышал, как капает вода из крана на кухне.

Я смотрел на неё. Она не отводила взгляд.

А я — я признаюсь в любви только когда пьяный и Барни.

И это, наверное, хуже всего.

Она смотрела на меня. Серьёзно. Взгляд тяжёлый, будто взвешивает что-то. Её пальцы сжимали кружку. Костяшки побелели.

— Нейт.

— Что?

— Барни рассказал мне всё.

— Я в курсе. Ты уже говорила.

— Не перебивай.

Я замолчал.

— Он рассказал, как ты говорил ему обо мне. Что ты… — она запнулась, отвела глаза в сторону, потом снова посмотрела на меня. — Ну так что? Ты скажешь мне это?

— Что — это? — не понял я.

— Ты любишь меня? — прошептала она.

В комнате стало тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать. Только моё сердце. Оно стучало в груди. Громко. Бешено. Я чувствовал, как оно бьётся о рёбра. Как хочет вырваться.

— Молли, — выдохнул я. — Конечно, я скажу тебе. Да. Я люблю тебя.

Голос сорвался. Я не стал его сдерживать.

— Я люблю тебя так, что у меня сносит крышу. Мне кажется, я от этой любви схожу с ума. Я просыпаюсь ночью и слышу твой голос. Я сажусь в машину и еду к твоему дому, сам не понимая, как оказываюсь на твоей улице. Я смотрю на других — и вижу только то, что они не ты.

Я смотрел в её глаза. Они блестели.

— Ты отняла у меня покой. Ты отняла у меня сны. Ты отняла у меня способность быть нормальным. И знаешь что? Я не жалею об этом. Потому что даже эта боль — лучше, чем жизнь без тебя.

Я протянул руку. Взял её пальцы. Сжал. Они были тёплыми. Дрожащими.

— Мне бы не помешал второй выезд в рехаб. Потому что я подсел на тебя сильнее, чем на ту дрянь, из-за которой чуть не сдох.

Она смотрела на меня. Глаза влажные. На губах улыбка. Тонкая. Дрожащая.

— Нейт…

— Я знаю, — сказал я. — Ты не можешь. Не сейчас. Но я всё равно буду любить тебя. Даже если это убьёт меня.

Она подсела ко мне ближе. Перелезла ко мне на колени. Обняла с такой силой, будто я мог исчезнуть. Её руки обхватили мою шею. Её лицо уткнулось в моё плечо.

Я усмехнулся. Горько. Тепло разливалось в груди.

— Спасибо, — прошептала она мне в шею.

— За что?

— Что сказал. Что не побоялся.

Я ничего не ответил. Просто обнял в ответ. Прижал к себе. Зарылся лицом в её волосы. Они пахли кокосом.

Мы сидели в обнимку. Её голова у меня на груди. Моя рука на её спине. Пальцы сами водили по позвонкам — вверх-вниз, вверх-вниз. Она молчала. Я тоже.

Тишина была не той, которая давит. А той, когда оба боятся её нарушить — вдруг всё рассыплется.

Я отстранился первым.

Взял её лицо в ладони. Провёл большим пальцем по скуле, по губе. Она прикрыла глаза. Её дыхание коснулось моих пальцев. Горячее. Сладкое.

— Мне нужно в душ, — сказал я.

Я чувствовал, как она смотрит на меня — тёплым, сонным взглядом. На губах играла лёгкая улыбка. Она потянулась, откинула волосы с лица, и свет утра пал на её ключицы, на плечи, на кожу, которая ещё хранила тепло сна. Я не мог отвести взгляд. Она была красивой. Она всегда была красивой.

Она открыла глаза. Усмехнулась.

— Да, ты прав. А то запах от тебя стоит… конечно, не очень.

— Ты всегда такая заботливая, — сказал я.

Она шлёпнула меня по плечу.

— Иди уже, — сказала она, слезая с моих рук. — Я пока приготовлю завтрак.

Я встал. На пороге ванной обернулся.

Она сидела на кровати. Обхватив кружку. В моей футболке. Растрёпанная. Сонная. Самая красивая девушка на свете.

— Не уходи, — сказал я.

— Я здесь, — ответила она.

Я пошёл в душ. Оставил дверь открытой.

На всякий случай.

Чтобы слышать, если она позовёт. Чтобы знать, что она здесь.

Я стоял под горячей водой. Пар поднимался к потолку. Я смотрел на свои руки. Они не дрожали.

Впервые за долгое время — не дрожали.

Я думал о том, что я ей только что сказал. О том, как она смотрела на меня. О том, как она прижалась ко мне. Я думал о том, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Что я хочу, чтобы она была здесь. Всегда.

Я услышал, как она поставила кружку на стол. Как подошла к двери.

— Нейт? — её голос был тихим.

— М?

— Я здесь. Я не ушла.

Я улыбнулся. Закрыл глаза. Вода стекала по лицу.

— Я знаю, — ответил я.

И улыбнулся.

Глава 37

Я люблю тебя

В душе я стоял, руками держась за стену. Смотрел на белую плитку. На свою дрожащую руку. Пальцы сжимали кафель. Я чувствовал, как холодная плитка остужает ладони.

Молли Майер у меня в квартире.

Я ей признался заново в любви.

Я думал об этом два года — и не верил, что это произойдёт.

Вода стекала по моей спине. Горячая. Пар поднимался к потолку. Я смотрел на свои руки. Я думал о том, что она сейчас сидит у меня в квартире.

Я сказал. Я сказал ей. И не умер.

Скрип двери.

Я знал — это она. Не обернулся. Замер. Я слышал её дыхание. Тихое. Ровное. Я чувствовал её присутствие за спиной. Она стояла на пороге. Я не оборачивался. Боялся. Боялся, что если обернусь — она исчезнет. Что это был сон. Что я всё ещё сплю.

Дверь закрылась.

Я почувствовал спиной её тело. Её твёрдые соски прижались к моей спине. Её руки легли на мой живот. Пальцы — прохладные, тонкие — скользнули по коже. Она провела ими вверх, к груди, к шее. Её щека прилипла к моей спине. Мокрая. Тёплая.

Моя Мол-Мол.

Я закрыл глаза. Чувствовал, как её дыхание касается моей кожи. Как её пальцы водят по моим рёбрам. Как её тело прижимается к моему.

Я повернулся.

Она стояла передо мной. Вода стекала по её лицу. По ресницам. По губам. Она вся дрожала. Мурашки на плечах, на руках, на груди. Её кожа была бледной. Губы приоткрыты. Глаза смотрят на меня — серые, влажные, большие.

— Ты вся дрожишь, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она.

Я взял её лицо в свои ладони. Маленькое, мокрое. Притянул к себе. Я смотрел в её глаза. В них был страх. И желание. И что-то ещё. Что-то, что я не мог назвать.

Поцеловал.

Нежно. Сначала просто губами — пробуя её вкус. Она пахла утром. Кофе. Сном. Потом глубже. Язык к языку. Вода струилась между нами, смешивалась со слюной, затекала в уголки губ. Я чувствовал её язык. Горячий. Скользкий.

Она застонала мне в рот.

Её рука скользнула ниже моего живота. Пальцы нащупали член — он уже был твёрдый, напряжённый, готовый. Она медленно провела по всей длине. Сверху вниз. Сжимая. Её пальцы были прохладными. Они обхватили меня. Сжали.

Я выдохнул. Уткнулся лбом в её плечо.

— Ты меня убьёшь.

— Знаю, — тихо сказала она.

Я опустился ниже. Обхватил губами её сосок. Потянул. Укусил — не сильно, нежно. Он был твёрдый под языком. Она застонала громче. Запрокинула голову. Вода потекла по её шее, по ключицам, по впадинкам между ними.

Мои пальцы скользнули вниз. По животу. По гладкой коже между бёдер. Она была мокрая. Вдвойне — от воды и от возбуждения. Скользко, горячо, тесно.

Я вошёл в неё двумя пальцами. Медленно. До упора. Я чувствовал, как она сжимается вокруг них. Как пульсирует. Как её тело принимает меня.

Она ахнула.

— Нейт…

— Я здесь.

Я двигал пальцами в такт её дыханию. Она двигала рукой по моему члену в такт моим движениям. Пар клубился вокруг нас. Запотевшее стекло. Капли на ресницах. Вода стекала по нашим телам.

— Ну всё, — выдохнул я. — Хватит этих игр.

Я резко развернул её. Она упёрлась руками в стену. Отставила бёдра. Поддалась ко мне своей округлой попкой. Её спина была влажной. Гладкой. Я провёл рукой по её позвоночнику. От шеи до поясницы. Она выгнулась. Застонала.

Я вошёл в неё. Сразу. До конца. В один толчок.

Она вскрикнула — громко, не сдерживаясь. Её тело сжалось вокруг меня. Горячо. Туго. Я чувствовал, как она пульсирует. Как её стенки сжимаются. Как она принимает меня. Всего.

— Тише, — прошептал я, наклоняясь к её уху. — Соседи услышат.

— Мне всё равно, — выдохнула она.

Я усмехнулся и начал двигаться. Жёстко. Быстро. Она подавалась навстречу. Вжималась в меня. Стонала. Всхлипывала. Вода хлестала по нам — скользкая кожа, влажные волосы прилипли к её спине.

Я нашёл её клитор. Моя рука и мои бёдра двигались в унисон — пальцы кружили, член толкался, она дрожала, сжималась вокруг меня.

Темп нарастал. Она дышала рвано, почти задыхалась. Её пальцы скребли по кафелю. Я слышал, как ногти царапают плитку.

— Нейт, — простонала она. — Нейт, пожалуйста…

— Что, Молли? — выдохнул я. — Чего ты хочешь?

— Не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся.

Я ускорился. Жёстче. Глубже. Она кричала. Не сдерживаясь. Я зажал ей рот ладонью. Она лизала мои пальцы. Её язык скользил по моей ладони. Влажный. Горячий. Она взяла мой палец в рот. Медленно. Глубоко. Принялась сосать его — ритмично, жадно, посасывая, как будто это был не палец, а мой член. Её язык обвивал его, ласкал, втягивал глубже.

Я закрыл глаза. Волна возбуждения прошла по мне. От шеи до самых пальцев ног. Я чувствовал, как тепло разливается внизу живота. Как член пульсирует внутри неё. Как она сжимается вокруг меня. Я готов был кончить прямо сейчас.

— Ты такая грязная, — прошептал я.

— Только для тебя, — выдохнула она.

Я вышел из неё. Резко. Она застонала — от пустоты. От потери.

—Повернись, — приказал я.

Она повернулась. Прислонилась спиной к мокрой плитке. Холодный кафель коснулся её кожи. Она вздрогнула. Я смотрел на неё. На её мокрое тело. На капли, которые стекали по её груди. По животу. По бёдрам.

Я подхватил её под ягодицы. Поднял. Она обвила меня ногами. Её бёдра сжали мои бока. Я чувствовал её тепло. Её влажность. Она была готова.

Я вошёл в неё снова. Медленно. Томно. Наполнил всю. Она выгнулась назад. Её голова ударилась о кафель.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Я хочу тебя каждый раз, когда ты рядом.

— Каждый раз?

— Каждый, — выдохнула она. — Я не могу без тебя.

Я ускорился. Жёстко. Глубоко. Она кричала. Её голос разносился по ванной. Смешивался с шумом воды.

— Да, — стонала она. — Да, Нейт. Боже, да.

Её пальцы впились в мои плечи. Ногти царапали кожу. Больно. Сладко. Я чувствовал кровь. Чувствовал её.

— Скажи, что ты моя, — прошептал я.

— Я твоя, — выдохнула она.

— Ещё.

— Я твоя, Нейт. Твоя. Только твоя.

Я входил в неё жёстче. Глубже. Каждый толчок — до предела.

Она обхватила моё лицо ладонями. Пальцы впились в щёки. Сильно. Почти больно. Она сжимала мою голову, заставляя смотреть на неё. Её глаза горели. Серые. Бешеные. В них был голод. Животный. Она хотела меня. Всего. До конца.

Я обхватил её шею рукой. Не сжимая — просто держа. Чувствуя пульс. Он бился под моими пальцами. Часто. Бешено. Я чувствовал каждое биение. Каждый удар её сердца.

Моя другая рука сжала её ягодицу. Сильно. До белого следа. Пальцы впились в мокрую кожу. Я сжимал её, притягивая к себе. Каждый толчок — глубже. Жёстче.

Она стонала мне в лицо. Её губы касались моих губ. Язык скользил по моей нижней губе. Она кусала её. Потягивала. Её зубы сжимали мою кожу. Больно. Хорошо.

Мы двигались в унисон. Мои бёдра — её бёдра. Мои руки — её тело. Мы были как одно.

— Нейт, — выдохнула она. — Нейт, я сейчас…

— Жди, — сказал я. — Жди меня.

— Я не могу…

— Можешь.

Я сжал её шею сильнее. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы она почувствовала. Достаточно, чтобы её глаза расширились. Она застонала. Громче.

— Боже, — прошептала она. — Боже, Нейт…

— Ты моя, — сказал я. — Помни это.

— Я помню.

Её пальцы впились в мои волосы. Она потянула их. Сильно.

Я сжал её ягодицу сильнее. Мои пальцы вдавились в кожу. Я чувствовал, как она дрожит. Как её тело готово разорваться.

Она кончила. Прямо в моих руках. Её тело выгнулось. Замерло. Сжалось вокруг меня — пульсируя, дрожа, захлёбываясь. Она закричала. Я зажал ей рот поцелуем. Глубоким. Жадным. Я чувствовал её крик в своём рту. Он вибрировал. Он был внутри меня.

Я кончил следом. Толчками. Глубоко. Чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Как её тело пульсирует. Как она вздрагивает при каждом движении.

Мы замерли. Я прижимал её к стене. Она обвивала меня ногами. Вода стекала по нам. Смешивалась с желанием. Я держал её за шею. Она держала моё лицо. Мы смотрели друг на друга. Дышали рвано. Горячо.

— Молли, — выдохнул я.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя, Нейт.

— Ты сказала, что любишь меня, — прошептал я.

— Сказала, — ответила она.

— Это правда?

— Да, Нейт.

Она поцеловала меня. Нежно. Глубоко. Её язык скользнул в мой рот. Я чувствовал её вкус. Воду.

Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Но она отстранилась. Посмотрела на меня. Улыбнулась.

— Я люблю тебя, — повторила она. — Теперь ты знаешь.

Я ничего не ответил.

Я просто держал её. Прижимал к себе. Чувствовал её сердце. Оно билось в такт моему.

И вода стекала по нашим телам. Смывая всё. Оставляя только нас.

Мы стояли, вплетённые друг в друга. Я не хотел отпускать. Я хотел остаться в этом моменте навсегда.

Никто не говорил ни слова.

Я закрыл глаза.

Не верил, что это происходит.

Мы вышли из душа.

Вода стекала с нас на кафель. Пар клубился под потолком, оседал на зеркалах. Я смотрел на неё. На её мокрое тело. На капли, которые стекали по её коже. Она была прекрасна.

Она дрожала. Не от холода — от всего сразу.

Я взял большое махровое полотенце — пушистое, тёплое — и начал её укутывать. Сначала плечи. Потом спину. Как маленькую.

— Прекрати, — сказала она. — Я не маленький ребёнок.

— Ты очень маленький ребёнок, — ответил я.

Она хотела возразить, но я не дал. Провёл ладонью по её мокрым волосам, отбросил их с лица. Поцеловал в лоб. Её кожа была влажной. Горячей.

— Зачем ты так со мной? — прошептала она.

— Как?

— Нежно.

Я пожал плечами. Не знал, что ответить.

— Потому что хочу, — сказал наконец.

Вытер себя — быстро, кое-как. Повесил полотенце на крючок.

Она стояла посреди ванной — закутанная, растрёпанная, с красными щеками. Её волосы мокрыми прядями падали на лицо. Она смотрела на меня. Улыбалась.

Я подхватил её на руки. Она охнула, обвила мою шею. Её руки были мокрыми. Тёплыми.

— Ты меня сейчас уронишь, — сказала она.

— Никогда, — ответил я.

Вынес её в спальню. Опустил на кровать. Простыня была прохладной. Она вздрогнула.

Она не отпускала меня. Её руки обвивали мою шею. Её глаза смотрели в мои.

— Полежи со мной, — попросила она тихо.

Я лёг рядом. Притянул её к себе. Пальцы сами запутались в её волосах. Мокрых. Тёплых.

Она вздохнула. Уткнулась носом в мою шею.

— От тебя вкусно пахнет, — сказала она.

— Это я для тебя старался, когда покупал гель для душа, — ответил я.

Она усмехнулась и поцеловала меня в ключицу. Её губы были мягкими. Тёплыми.

Я лежал на спине, смотрел в потолок. Она прижималась ко мне, водила пальцем по моей груди, вырисовывала какие-то узоры.

— Ну что, — спросил я. — Какие планы на сегодня?

— Не знаю, — ответила она. — Для начала мне нужно распутаться из этого огромного полотенца.

— Хорошо, — усмехнулся я.

— И… — она подняла голову, посмотрела на меня. — У тебя есть фен?

Я задумался. Лили могла оставить свой в ванной — она всегда сушила волосы после душа. Я видел его пару дней назад. Розовый. С длинным шнуром. Но я решил, что лучше соврать.

— Нет, — сказал я. — Фена у меня нет.

— Как нет?

— Вот так. На улице жарко. Может, он тебе и не понадобится?

— Ты ничего не понимаешь, — она надула губы. — Мне же нужно уложить волосы.

— Хочешь, мы прямо сейчас заедем в магазин и купим тебе фен? — предложил я.

Она заулыбалась. Её глаза блеснули.

— Я согласна.

Она залезла на меня. Её тело скользнуло по моему. Она поцеловала меня — нежно, своими самыми нежными губами во всём мире.

— Как я скучал по этим губам, — сказал я хрипло.

— Они никуда не делись, — прошептала она.

— Знаю.

Мы ещё немного полежали в обнимку. Солнце уже поднялось высоко, и жара поползла в окна. Я чувствовал, как свет пробивается сквозь шторы. Как воздух становится тяжёлым.

Я не хотел вставать. Я хотел лежать здесь вечно. С ней. С моей Мол-Мол.

— Ладно, — сказал я. — Поехали.

Она встала. Стянула с себя полотенце. Начала одеваться. Я смотрел на неё. На каждое движение. На каждый изгиб.

И думал о том, что это — первый день моей новой жизни.

Я не знал, что будет завтра. Но сегодня — она была моя.

И этого было достаточно.

Глава 38

Пирс

Спустя время мы ехали в моей BMW Z4 без крыши.

Ветер бил в лицо. Летний, тёплый. Я чувствовал, как он треплет мои волосы. Как врывается в салон. Заполняет его.

Молли держала коробку с новым феном на коленях. Волосы влажные после душа. Ветер разметал их, бросал в лицо, но она не пряталась. Она улыбалась. Щурилась от солнца.

Я краем глаза наблюдал за ней. За тем, как ветер играет с прядями. Как солнце освещает её лицо. Как она прикусывает губу, когда думает о чём-то своём.

Она была красивой. До боли в груди. До боли в пальцах, сжимающих руль.

Я вытянул руку в поток. Пальцы раскрылись. Воздух скользил между ними — живой, тёплый. Вторая рука держала руль. Дорога пустая. Только мы. Только ветер. Только солнце. Только её запах.

— Куда едем? — спросила она. Голос громкий — чтобы перекрыть ветер.

— Увидишь, — ответил я. — Скоро ты узнаешь эту дорогу.

— Я уже узнаю, — сказала она с улыбкой. В голосе — тепло и грусть. И ещё что-то. То, что я не мог назвать.

Она потянулась к магнитоле. Включила Fleetwood Mac. Тот самый альбом. Тот, что мы слушали в ущелье Витгар два года назад.

Она начала подпевать. Голос смешивался с ветром. Чистый. Родной. Я слушал её и думал: как я мог два года дышать без этого звука? Как я мог существовать без её голоса?

Я смотрел на неё. Позволил себе смотреть. Не краем глаза. А всем взглядом.

Она была счастливой. Я не видел её такой никогда. Никогда. Даже в лучшие моменты. Даже когда она смеялась. Даже когда она была рядом. Сейчас она была счастлива по-настоящему. И это разрывало меня и собирало заново.

— Ну, что нового произошло за два года? — спросил я. Мне нужно было слышать её голос. Просто слышать.

— Ну… Кристи и Эндрю тайно поженились и свалили в Испанию. Макс поступил в университет, играет за сборную Словении — баскетбол. Майя везде с ним, поддерживает. Мама с тех пор завязала, работает волонтёром, помогает таким, как она. Лана учится в школе, подросток — все дела. Но очень умная.

Она говорила, и я видел — она рада за них. За всех. В её голосе не было зависти. Только свет.

— Я рад, — сказал я. — А у тебя?

Я съехал с дороги на гравий. Шины захрустели по камням.

— Ты и так всё знаешь, — она взяла меня за руку. Пальцы сжали мои. — Я знаю, что ты следил за мной.

Я сглотнул.

— Я не мог иначе, — честно сказал я.

— Я знаю, — прошептала она. — Почему я так переживаю?

Она не договорила.

Я заглушил мотор.

Мы вышли. Взялись за руки. Её ладонь была тёплой в моей. Я сжал её. Не слишком сильно. Ровно настолько, чтобы она чувствовала — я здесь. Я не уйду.

Мы подошли к пирсу.

Вода стала мельче. Раньше здесь было глубоко — можно было нырять с досок. Теперь дно просвечивало сквозь прозрачную зелень: илистые камни, коряги, водоросли. Трава выросла выше пояса — дикая, жёсткая, местами пожелтевшая. Её стебли склонялись к воде, будто хотели напиться.

Старые деревянные балки почернели от времени. Кое-где доски расшатались, торчали гвозди. На перилах — чьи-то имена и прозвища. Нацарапанные ножами или выжженные зажигалками. Напоминания о тех временах, когда здесь собирались компаниями. Прыгали в воду. Пили дешёвое пиво. Думали, что жизнь никогда не кончится.

В воздухе пахло тиной и прогретой древесиной. Где-то за левым берегом стрекотал кузнечик. Над водой кружили стрекозы.

Солнце уже не пекло. Оно висело низко, ближе к горизонту, и светило сквозь дымку.

Мы стояли. Смотрели на воду. Молли держала меня за руку. Не отпускала. Её пальцы переплелись с моими.

Я боялся дышать. Боялся, что это сон. Что она исчезнет. Что я проснусь один в своей квартире.

— Помнишь? — спросила она тихо.

— Помню, — сказал я. Голос сел. Я не мог говорить громко. Слишком много всего было внутри.

— Когда мы приехали сюда в темноте. Ты боялся, что я упаду в воду.

— А ты всё равно полезла на край.

Она улыбнулась. Не посмотрела на меня. Смотрела на воду. На золотые блёстки. На отражение солнца.

— Как ты думаешь, — сказала она, — если бы я тогда упала… ты бы прыгнул за мной?

— Не задумываясь.

Она повернулась ко мне. Глаза блестели — не от слёз. От солнца. В них был свет. Такой, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Я тоже.

Ветер подул сильнее. Её волосы взметнулись, закрыли лицо. Она не убирала их. Она смотрела на меня сквозь них. И я видел только её глаза. Серые. Влажные.

— Нейт, — сказала она. — А что будет дальше?

Я не знал ответа. Но я знал, что хочу, чтобы она была рядом. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были.

— Не знаю, — честно сказал я. — Но я хочу, чтобы ты была со мной.

Она кивнула. Сжала мою руку крепче.

И мы просто стояли там. На старом рассохшемся пирсе. Где когда-то всё начиналось. Где вода стала мельче, а трава — выше. Где имена на балках стёрлись почти до дыр.

Где мы оба были другими.

Но держали друг друга за руки. И это было единственное, что имело значение.

Она отпустила мою руку.

Начала раздеваться.

Сбросила джинсы. Футболку. Осталась в чёрном кружевном белье.

Я просто стоял и смотрел. Не мог отвести взгляд. Не мог дышать. Воздух застрял где-то в горле.

Её кожа светилась в лучах заката. Золотистая. Тёплая.

Она подошла ко мне. Встала близко. Так близко, что я чувствовал жар её тела.

— Ты чего стоишь? — спросила она. — Ты плавать собираешься?

Я сглотнул. Кивнул.

Стянул шорты и футболку.

Она тут же запрыгнула на меня. Обвила шею руками. Ноги сцепились в замок у меня на пояснице. Её тело прижалось к моему. Тёплое. Пахнущее моим гелем для душа.

Я чувствовал, как её грудь касается моей груди. Как бешено колотится её сердце. Как её дыхание сбивается.

— Давай, Нейт, — прошептала она мне на ухо.

Я сжал её в руках. Чувствовал, как её пальцы сжимают мою шею. Как её ноги обвивают мою талию.

Я побежал по пирсу с ней на руках — и прыгнул. Как тогда. Как два года назад.

Вода оказалась прохладной. После палящего солнца — спасение. Я вынырнул, сделал глубокий вдох. Воздух заполнил лёгкие. Вкус воды — сладковатый, с привкусом тины.

Она вынырнула рядом. Вдохнула. Закашлялась. Засмеялась. Её смех разорвал тишину. Чистый. Звонкий. Он отражался от воды. Он был повсюду.

Она приплыла ко мне. Обняла за шею. Прижалась всем телом. Её руки сжались на моей шее. Её ноги обвили мою талию. Её тело — мокрое, горячее, дрожащее от смеха.

— Ты видел? — спросила она. — Ты видел, как мы летели?

— Видел, — сказал я. Голос сел. Я не мог говорить громко.

— Я не боялась, — сказала она. — Я не боялась ни секунды. Ты знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я знала, что ты поймаешь меня.

Она посмотрела мне в глаза. В них горел свет — от солнца, от смеха, от жизни.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За это. За эти два года… я чувствую себя по-настоящему живой.

Я смотрел на неё. На мокрое лицо. На капли, стекающие по щекам, по шее, по ключицам. На глаза — серые, влажные, они смотрели на меня и не отводили взгляда. В них было всё. Боль. Любовь. Страх. Надежда.

Она улыбнулась. Пальцы скользнули по моей шее. Погладили кожу. Медленно. Невесомо. Я чувствовал её прикосновения каждой клеткой.

— Я думала, что потеряла тебя, — сказала она. — Когда ты ушёл. Когда ты не отвечал. Когда я не знала, жив ты или нет.

— Я был жив, — сказал я. — Но я был мёртв без тебя.

Она посмотрела на меня. Слёзы смешались с водой на её щеках. Я не знал — вода это или её слёзы. Но я видел, как дрожит её нижняя губа.

— Нейт…

— Я не хочу быть мёртвым, Молли. Я хочу быть живым. С тобой.

Она притянула меня к себе. Губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Я чувствовал вкус воды и её.

Я закрыл глаза.

Мы целовались медленно. Глубоко. Её язык скользил по моим губам. Я отвечал. Пальцы сжимали мои волосы. Ноги обвивали мою талию сильнее. Её тело прижималось к моему — мокрое, горячее.

Я чувствовал каждый изгиб. Каждую дрожь. Каждый вздох.

Я отстранился. Посмотрел на неё. На её раскрасневшиеся щёки. На припухлые от поцелуев губы. Она была прекрасна. Так прекрасна, что у меня болело в груди.

— Молли, — сказал я.

— Что?

— Ты знаешь, что я люблю тебя?

Её глаза расширились.

— Я знаю, — прошептала она.

— Ты знаешь, что я никогда не переставал любить тебя?

— Знаю, — её голос дрогнул.

— Ты знаешь, что я умру без тебя?

— Нейт…

— Я серьёзно. Это не просто слова. Это правда.

Она смотрела на меня. Слёзы текли по её щекам. Теперь я точно знал — это слёзы. Тёплые. Солёные. Я чувствовал их вкус на своих губах.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — Я всегда любила тебя. Даже когда пыталась забыть.

Я прижал её к себе. Крепко. Так крепко, как только мог. Я чувствовал, как её тело дрожит в моих руках. Как пальцы впиваются в мою спину. Как её сердце бьётся в такт с моим.

Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Я хотел стоять в этой воде вечность. Чувствовать её. Дышать ею. Быть с ней.

— Я люблю тебя, Нейт, — сказала она. — Я люблю тебя больше, чем могу сказать.

— Говори мне это каждый день, — попросил я. — И я буду жить.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Каждый день, — пообещала она.

Когда мы вышли, вода стекала по нашим телам. Капли блестели на коже. Солнце висело низко. Оно освещало её. Она была прекрасна.

Я подошёл к ней. Взял её за руку.

— Спорим, — сказала она, — та надпись ещё осталась?

— Я не хочу с тобой спорить.

— Почему?

— Потому что если её там нет, ты расстроишься. А я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

Я щёлкнул её по носу. Она улыбнулась. Её улыбка — от которой я улыбался невольно в ответ.

— Ну пойдём посмотрим, — она потянула меня за руку.

— Хорошо. Если её там нет — ты исполняешь моё желание.

Она закивала. Глаза блестели. В них был азарт, озорство. Та самая Молли, которую я полюбил. Живая. Настоящая.

Она побежала вперёд. Босиком по траве. Мокрая. Счастливая. Я шёл следом. Смотрел на неё. На мокрую спину. На волосы, прилипшие к спине. На то, как она бежит. Как она счастлива.

Я уже знал — надписи не будет. Я был здесь после реабилитации. Видел, как её закрашивали на моих глазах.

«Тебе нужно попрощаться с этим всем», — сказал тогда доктор.

Я не стал ей говорить. Пусть побудет счастливой. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас.

Мы подошли.

Здание было окрашено тёмно-коричневой краской. Ни одного граффити. Только лампочка висела — та, в которой нужно было соединить провода, чтобы она загорелась.

Молли надула губы. Лицо стало грустным.

— Только не плачь, — сказал я.

Я подошёл к ней. Прижал к себе. Поцеловал в макушку. Волосы пахли кокосом и водой.

— Это была моя надпись, — прошептала она.

— Я знаю. Теперь я могу тебе это написать где захочешь и когда скажешь.

— Это будет уже не то.

— Мол-Мол, посмотри на меня.

Она подняла голову. Глаза влажные. В них — боль потери. Но я видел и что-то другое. Надежду. Она была там. Глубоко. Но была.

— Больше жизни, Мол-Мол, — сказал я шёпотом.

И поцеловал её.

Глубоко. Нежно. Я чувствовал вкус её губ. Воду. Солнце. Её. Всю. Её дрожь. Её дыхание. Её жизнь. Я целовал её и думал: я готов целовать тебя вечно. Каждую секунду. Каждый миг.

— С тебя желание, — сказал я, отстраняясь.

Она закатила глаза. Улыбнулась.

— Ладно. Ты победил. Какое?

— Останься со мной. Это всё, что я прошу.

Она сглотнула. Я видел, как дрогнула её шея. Как её глаза наполнились слезами.

— Нейт…

— Я знаю, что ты боишься. Я тоже боюсь. Но я боюсь потерять тебя больше, чем всего остального.

Она смотрела на меня. Я видел, как её глаза становятся влажными. Как слёзы текут по щекам. Я прижал её ещё крепче и вдохнул её.

Она ничего не ответила.

Она обняла меня в ответ. Пальцы впились в мою спину. Губы коснулись моей шеи. Она поцеловала меня. Там, где билась жилка. Где я чувствовал каждое её дыхание.

— Я останусь, — прошептала она в мою кожу. — Я никуда не уйду, Нейт.

Я закрыл глаза. И почувствовал, как внутри что-то сжимается. Как боль уходит. Как страх отпускает. Как я дышу впервые за два года.

Мы стояли так. Посреди травы. Где когда-то была её надпись. Где теперь — только свежая краска и лампочка, которую никто не зажигал два года.

Ветер стих. Солнце клонилось к закату. Оно окрасило небо в оранжевый и розовый. Тени стали длинными.

Я держал её. Чувствовал её.

И я знал — что бы ни случилось дальше, этот момент останется со мной навсегда.

Глава 39

Я подарю тебе покой

Я не пошёл на работу.

Проснулся — и решил, что никуда не пойду. Ни в этот чёртов офис, ни на встречи, ни на бессмысленные переговоры. Останусь здесь. С ней.

Она ещё спала, когда я встал. Волосы разметались по подушке, рука свесилась с кровати, губы приоткрыты. Она дышала ровно. Спокойно. Я постоял, посмотрел. Потом пошёл на кухню.

Я приготовил завтрак. Яичницу с беконом, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок. Расставил всё на поднос. Добавил салфетки. Я хотел, чтобы этот день был идеальным. Чтобы она запомнила его. Чтобы я запомнил его. На случай, если это будет последний.

Поцеловал её в плечо.

— Доброе утро.

Она открыла глаза. Серые, сонные, влажные. Улыбнулась. Её улыбка была тёплой. Родной.

— Ты чего не на работе?

— Решил прогулять.

— И кто теперь плохой пример?

— Я. Я всегда им был.

Мы позавтракали в постели. Она кормила меня тостом, я — её. Она откусила бекон, прожевала, закатила глаза от удовольствия.

— Боже, как вкусно.

— Я старался.

— Ты всегда стараешься.

— Ты всегда заслуживаешь.

Она посмотрела на меня. Серьёзно. Потом поцеловала в уголок губ.

— Спасибо, — прошептала она.

Я смотрел на неё и думал: вот оно. Вот что значит «жить». Не выживать. Не бороться. Просто сидеть утром с ней и есть яичницу.

Потом она ходила по квартире голая.

Я лежал на диване и смотрел. Она включила музыку — The Fray, Look After You. Она начала танцевать. Голая. Волосы разлетались, ступни скользили по паркету. Её тело двигалось в такт музыке. Каждый изгиб. Каждая линия. Она была прекрасна. Я смотрел на её бёдра, на то, как они покачиваются. На её грудь — она подпрыгивала в такт шагам. На её руки — они поднимались вверх, тянулись к потолку, пальцы раскрывались, будто она ловила свет.

— У тебя нет чувства стыда? — спросил я.

— А зачем? — она подмигнула. — Ты же не жалуешься.

— Не жалуюсь.

Она подошла, села на меня сверху, поцеловала. Долго, медленно, с языком. Я чувствовал вкус её губ. Сладкий. Утренний. Её бёдра сжимали мои бёдра. Её живот касался моего живота.

— Ты самая красивая, — сказал я, когда она отстранилась.

— Знаю, — ответила она.

— Иди сюда, — сказала она.

— Я тут.

— Нет. Идём танцевать.

— Я не умею.

— А я тебя научу.

Она слезла с меня, вытянула с дивана. Положила мои руки себе на талию. Обвила мою шею своими. Я чувствовал, как её грудь касается моей груди. Как её соски трутся о мою кожу.

— Смотри на меня, — сказала она.

— Смотрю.

— Не отводи взгляд.

Мы закружились по комнате — медленно, почти не двигаясь, только переступая с ноги на ногу, чувствуя, как наши тела дышат в одном ритме. Её пальцы сжались у меня на затылке, она прижалась ко мне всем телом, и мы качались под музыку, как будто время остановилось. Она запрыгнула на меня, обвила ногами мою талию, обхватила руками за шею, и мы продолжали кружиться — уже не танцуя, а просто качаясь, прижавшись друг к другу, её губы у моего уха, её дыхание на моей коже, музыка внутри нас. Она откинула голову назад, засмеялась — тихо, счастливо, — и я вдохнул запах её волос, провёл ладонью по её спине, вниз, до поясницы. Чувствовал, как её кожа покрывается мурашками.

— If I could look after you, I would (Я хочу заботиться о тебе) ... — прошептала она мне в губы слова из песни.И я понял — она уже это делает.

— Ты пахнешь утром, — сказал я.

— Это твой гель для душа.

— Нет. Это ты.

Она улыбнулась. Поцеловала меня.

Весь день мы валялись.

Смотрели чёрно-белые фильмы без звука — старые, которые оба любили. Сидели на диване, прижавшись друг к другу, и сами придумывали диалоги. Дурацкие голоса, смешные интонации.

На экране шла сцена в баре. Герой подходил к стойке, заказывал виски. Я посмотрел на Молли, прищурился и сказал низким, хриплым голосом:

— Детка, ты такая горячая, что лёд тает быстрее, чем я успеваю заказать.

Она фыркнула. Потом изобразила героиню — высоким, капризным голосом:

— Я не детка, я твоя мама. Иди домой.

Я чуть не подавился воздухом.

— Ну ты даёшь, — сказал я своим голосом.

— Что? Я переиграла тебя, — она засмеялась, запрокинув голову.

На экране героиня выходила из комнаты. Молли изобразила её — испуганным, писклявым голосом:

— Ой, там кто-то есть. Это ты, Джон? Если это ты, я убью тебя.

Я продолжил, перейдя на гнусавый голос:

— Нет, это я. Твой сосед. У меня кончился сахар. Можно одолжить?

Она засмеялась так, что сползла с дивана на пол. Лежала на ковре, держалась за живот, и смеялась. Её глаза блестели. Щёки раскраснелись.

Я смотрел на неё и улыбался.

Она подползла ко мне на коленях, залезла на диван, села мне на колени. Взяла моё лицо в ладони. Посмотрела в глаза. Серьёзно. Не смеясь.

— Я так люблю тебя, Нейт, — сказала она.

— Я знаю, — ответил я. — Я тоже тебя люблю.

И поцеловал её. Медленно. Глубоко. Пока фильм шёл без звука.

Она отстранилась, улыбнулась.

— Давай ещё что-нибудь дурацкое придумаем, — сказала она.

— Давай, — я обнял её крепче и поцеловал в висок.

Потом мы играли в выдуманные игры: кто громче пропоёт припев, назови пять стран. Она выигрывала. Всегда выигрывала. Я проигрывал ей нарочно. Чтобы видеть её улыбку.

А потом мы занимались любовью.

На диване. Я лежал на спине, она сверху — её волосы падали на моё лицо. Она двигалась медленно, томно, смотря мне в глаза. Я держал её за бёдра, чувствовал, как её кожа горит под пальцами. Она наклонялась, целовала меня — глубоко, с языком, не останавливаясь. Я входил в неё — плавно, до конца. Она выдыхала мне в губы. Её пальцы сжимались на моих плечах. Она кончила с тихим стоном, зажмурившись, откинув голову назад.

В кровати. Мы лежали на боку, лицом друг к другу. Я целовал её шею, ключицы, грудь. Она запускала пальцы в мои волосы, тянула, шептала: «Нейт… не останавливайся». Я входил в неё медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, пульсирует, не отпускает. Её нога скользила по моей ноге, ступня гладила икру. Она кончила первой — с тихим стоном, зажмурившись, прикусив губу. Я кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как её тело вздрагивает подо мной. Я целовал её плечо, пока моё дыхание не выровнялось. Она гладила меня по затылку. Молча. Нежно.

На полу. Посреди гостиной, на мягком ковре. Она стояла на коленях, я сзади. Мои руки на её талии, её спина прижата к моей груди. Я целовал её плечи, шею, ухо. Она откидывала голову назад, её дыхание сбивалось. Я входил в неё — глубоко, ритмично. Она стонала громче, не сдерживаясь. Я придерживал её за бёдра, чувствовал, как она дрожит. Её пальцы вцепились в ворс ковра. Она кончила — громко, с криком, уткнувшись лбом в пол. Я кончил следом, чувствуя, как она сжимается вокруг меня.

В туалете. Уже поздно вечером, перед душем. Она зашла за мной, закрыла дверь. Прижала меня спиной к стене. Поцеловала — жадно, дико, с укусами. Я подхватил её на руки, она обхватила меня ногами. Я вошёл в неё, прижимая к стене. Она впивалась ногтями мне в плечи, шептала: «Нейт, Нейт…» Я кончил быстро — не выдержал. Она кончила следом, уткнувшись лицом в мою шею, её зубы сжались на моей коже — не больно, почти невесомо.

Мы не могли надышаться друг другом. Не могли остановиться. Каждый раз — как первый. Каждый раз — как последний.

Я смотрел на неё и не верил, что она здесь. Что она моя. Что она остаётся.

На закате мы сидели на террасе. Она сидела у меня на коленях. Я курил. Она была в моём худи — оно было в три раза больше неё. Я прижимал её к себе.

Солнце садилось. Оранжевый свет играл на её лице, на волосах, на губах. Блики дрожали, переливались. Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Я докурил. Оставил сигарету в пепельнице. Просунул руку к ней под худи.

Она вздрогнула. Её тело напряглось на мгновение.

— Ты чего пугаешься? — спросил я.

— Это было неожиданно, — сказала она. Её голос был тихим. Она выдохнула.

— Привыкай. Теперь так будет всегда.

Она засмеялась. Я просунул голову ей под худи. Она начала смеяться — звонко, громко.

— Нейт, мне щекотно.

Я целовал её живот, её грудь, шею. Чувствовал, как её тело вздрагивает под моими губами. Как её дыхание сбивается. Как она водит рукой по моим волосам.

— Ну всё… — она снова засмеялась. — Прекрати, я сейчас описаюсь.

Я высунул голову. Она снова засмеялась. Её глаза блестели. Щёки раскраснелись.

— А сейчас что? — спросил я.

— Ты весь растрёпанный, как ёжик.

Я взял её лицо в свои руки. Посмотрел ей в глаза.

— Я люблю тебя, Молли.

И поцеловал.

— Ты знаешь, — сказала она тихо, — я никогда не была так счастлива.

— Даже с ним?

— Не сравнивай.

— Прости.

Она погладила меня по щеке. Её пальцы были тёплыми.

— Даже с тобой. Раньше. У нас было много боли. А сейчас… сейчас просто покой. Я так давно не чувствовала покоя.

Я обнял её крепче. Прижал к себе так, что она охнула. Я чувствовал, как её сердце бьётся о мою грудь.

— Я подарю тебе этот покой, — сказал я. — Навсегда, если захочешь.

— Я хочу, — прошептала она.

Тишина повисла над террасой. Закат уже почти погас, только узкая полоска оранжевого держалась на горизонте. Я смотрел на неё — на её глаза, на её губы, которые шептали это «хочу» так тихо, будто она боялась, что слово рассыплется. Я не дышал. Боялся спугнуть.

Она смотрела на меня. Её пальцы гладили мою щёку. Я накрыл её ладонь своей.

— А ещё… а ещё я голодна, — сказала она, прерывая тишину. — Может, закажем пиццу?

— Пиццу? — переспросил я. — А как же я? Я хочу приготовить для тебя.

В голове пронеслась картинка: первый раз, когда я готовил для неё ужин. В старой квартире. Когда не было денег на продукты, и мы ели просто макароны с соусом. Я тогда смотрел на неё через стол и думал: «Я хочу кормить тебя всю жизнь».

— Хозяюшка, — сказала она и щёлкнула меня по носу. — Тогда пойдём.

Она встала и протянула руку. Я взял её. Её пальцы сжали мои. Она потянула меня с балкона внутрь.

— Идём, — сказала она. Я пошёл за ней.

Я готовил ужин.

Она сидела на кухонном островке, болтала ногами. Я резал овощи, жарил рыбу на сковороде. Она иногда тыкала пальцем в соус, пробовала, облизывала. Я смотрел на её палец. На то, как он исчезает у неё во рту.

— Не мешай шеф-повару, — сказал я.

— А кто тогда будет дегустатором?

— Ты.

— Ну вот, я и дегустирую.

Я засмеялся. Она слезла с островка. Обняла меня сзади. Прижалась щекой к спине. Её руки скрестились у меня на животе. Я чувствовал её тепло через ткань футболки.

— Я подарю тебе фартук, — сказала она.

— Мне быть в нём голым? — я усмехнулся и игриво подмигнул.

— Да, — ответила она. — Это моя мечта.

Она ущипнула меня за задницу. Я охнул.

— Договорились, — сказал я. — Но сначала ужин.

Она засмеялась. Я вернулся к сковороде. Я чувствовал её взгляд на своей спине.

— Нейт.

— М?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За этот день. За то, что ты есть. За то, что ты не сдаёшься.

Я повернулся. Взял её лицо в ладони. Её глаза блестели. В них был свет. Тёплый. Живой.

— Я никогда не сдамся, — сказал я. — Пока ты со мной.

Она улыбнулась. Поцеловала меня. Медленно. Глубоко. Я чувствовал вкус соуса на её губах. Я уткнулся лбом в её лоб. Мы дышали друг другом.

— Мне так хорошо с тобой, — прошептала она.

— Мне тоже, — ответил я.

Она отстранилась первой, но не убрала руки с моего лица. Провела большим пальцем по моей губе. Улыбнулась.

— Можно я с твоего телефона позвоню на работу? Мой сел, — спросила она. — Скажу, что заболела.

Я усмехнулся. Убрал прядь волос с её лица.

— Конечно. Он в спальне, на тумбочке.

Я слышал, как её шаги удаляются. Как она идёт в спальню. Как открывается дверь. Я вернулся к сковороде. Жарил рыбу и улыбался. Слушал, как она ходит по комнате, как что-то ищет. Её голос донёсся издалека:

— Нейт, а зарядка у тебя есть?

— В ящике, — крикнул я в ответ.

Я слышал, как она смеётся. Не громко. Тихо. Сама с собой. И от этого звука у меня внутри становилось тепло. Как будто я наконец-то дома.

— Всё в порядке? — спросил я, не оборачиваясь.

— В полном, — ответила она. — В полном порядке.

В голове была лишь одна мысль: я подарю тебе покой. Навсегда. Я обещаю.

Глава 40

Фото

Её шаги затихли в коридоре. Я слышал, как она идёт. Как открывает дверь спальни.

Через минуту я услышал, как она вдохнула. Как-то иначе. Резко. Будто ей не хватило воздуха. Будто кто-то ударил её в грудь.

Я обернулся.

Она стояла в дверях спальни. С моим телефоном. Её рука дрожала. Экран горел. Она смотрела на него. Лицо — белое. Глаза — мокрые. Губы дрожали. Они тряслись, как будто она пыталась что-то сказать, но не могла.

— Что? — спросил я. Голос сел.

Она подняла экран. Медленно. Будто телефон весил тонну. Будто она поднимала камень.

Сообщения от Лили.

Фото.

На одном мы целовались на фоне клуба — она в коротком платье, я в рубашке, смеёмся. На другом — она спит в моей кровати. Волосы разметаны, простыня сбилась. На третьем — просто текст: «Скучаю. Ты мне нужен. Позвони, когда сможешь».

— Что это? — спросила она. Голос чужой, не её. Тонкий. Сломанный. Он был похож на голос ребёнка, который только что узнал, что Санты не существует.

— Молли, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — она смотрела на меня. В глазах — не злость. Боль. Чистая, открытая, без защиты. Она не пыталась скрыть её. Она не могла.

— Что я тебя обманываю? — я шагнул к ней. — У меня никого нет. Мы расстались. Давно.

— Тогда почему она пишет? Почему присылает фото с тобой?

— Потому что она не может меня отпустить. Но это не значит…

— Не значит что? — перебила она. Голос сорвался. — Что вы не спали? Что ты не спал с ней в этой кровати? Пока меня не было?

Я замолчал. Не мог сказать «нет». Не мог сказать «да». Просто стоял и смотрел, как рушится всё, что мы построили за эти дни. Как её плечи опускаются. Как слёзы начинают течь по щекам.

— Почему ты мне врал? — спросила она. Её голос дрожал. Она всхлипнула. Первый раз за всё время. — Зачем ты делал вид, что я одна? Что у нас есть шанс?

— Я не врал тебе, — сказал я. — Я никогда не врал тебе.

— Не врал? — она засмеялась. Горько. Слезливо. — Ты говорил, что любишь меня. А сам спал с ней. Ты говорил, что я — вся твоя жизнь. Ты говорил, что ждал меня два года. А она ждала тебя каждую ночь.

— Тогда на похоронах твоего отца ты сказал, что у тебя никого нет.

— Молли…

— Ты соврал мне, Нейт, — повторяла она снова и снова. — Если бы я знала… я бы не поехала к тебе в тот чёртов офис. Я бы не делала этого.

— Молли, давай поговорим.

Я подошёл ближе к ней. Она сделала шаг назад.

— Не надо, — она вытерла щёку тыльной стороной ладони. Дыхание сбилось. Она задыхалась. Я видел, как её грудь ходит ходуном. — Я не могу быть той, из-за кого кто-то страдает. Я сама страдала два года. Я не хочу причинять боль другим.

— Ты не причиняешь.

— А кто? — она смотрела на меня. Взгляд острый, как осколок. — Ты? Она? Я? Я не знаю уже, Нейт. Я просто… я не могу здесь оставаться.

Она помолчала. Опустила глаза на телефон в своей руке. Потом снова подняла на меня. Её глаза были красными. Мокрыми.

— Я прошу тебя, выслушай меня… не разрушай все эти два дня, — молил я её.

— Не разрушать? — она почти кричала. — Это я разрушила? Это ты врал мне, Нейт.

— Я не врал, я… я просто запутался. Молли, прости меня.

Я хотел подойти обнять её. Прижать к себе. Но она отходила дальше и дальше.

— А что, если ты всё-таки любишь её? — спросила она тихо. Почти беззвучно.

— Что? — я не понял.

— Лили. Что, если ты просто со мной, потому что я — первая? Потому что привык? А она — новая. Лёгкая. Без прошлого. Без всей этой боли, которую мы носим друг в друге.

— Молли…

— Ты когда-нибудь думал об этом? — она не дала мне договорить. Её голос дрожал. — Что, может быть, с ней тебе было бы проще? Что ты мог бы быть счастливым? По-настоящему счастливым. Без меня.

— Нет, — сказал я. — Никогда. Ты слышишь меня? Никогда.

Она смотрела на меня. Долго. Слишком долго. Я не знал, верит ли она. Она сама, кажется, не знала. Её слёзы текли по щекам. Она не вытирала их.

— Я поеду, — повторила она.

— Молли…

— Не надо, — перебила она. Голос дрогнул, но она сжала челюсть. — Пожалуйста, не надо. Не говори мне ничего. Не пытайся остановить. Я не выдержу, если ты скажешь мне ещё раз, что любишь меня.

Она положила телефон на стол. Пошла в спальню.

Я слышал, как она одевается. Как джинсы шуршат о кожу. Как она тяжело дышит, сдерживая слёзы. Как всхлипывает. Я слышал каждое её движение. Каждый звук.

— Молли! — крикнул я. Голос сорвался.

— Не надо, — ответила она из спальни. Тихо. Устало. — Пожалуйста, не надо.

Она вышла. В джинсах, в той футболке, что была на ней вчера. Волосы растрёпаны — я помнил, как гладил их час назад. Как целовал её макушку. Как вдыхал запах её шампуня. Глаза красные, опухшие. Она не смотрела на меня. Она не могла.

— Молли, пожалуйста, — сказал я. Голос сорвался. Я чувствовал, как слёзы подступают к горлу. — Не уходи. Я не переживу этого. Ты знаешь. Ты знаешь, что я не переживу.

Она остановилась у двери. Не обернулась. Её плечи тряслись. Она плакала. Я слышал, как она пытается сдержать всхлипы.

— Прощай, Нейт, — сказала она.

И открыла дверь.

— Я люблю тебя, — сказал я ей в спину. Мой голос ломался. — Я люблю тебя, слышишь? Я всегда любил только тебя.

Она замерла на секунду. Плечи дрогнули. Она выдохнула. Тяжело. И вышла.

Дверь закрылась.

Я стоял в прихожей. Смотрел на закрытую дверь. На ручку, которую она касалась. Я слышал, как её шаги затихают в коридоре. Как хлопает входная дверь.

Она ушла. А я просто стоял и смотрел. Слёзы потекли по моим щекам. Я не вытирал их. Я не мог. Я стоял и плакал. Впервые за долгое время. Я плакал.

А потом внутри что-то щёлкнуло.

Что-то сломалось. Окончательно.

— Чёрт! — заорал я. Голос сорвался, захрипел. — Чёрт!

Я ударил кулаком в стену. В гипсокартон. Кулак пробил его насквозь. Я почувствовал, как костяшки хрустнули. Как пальцы пронзила острая боль. Я вытащил руку. Кровь текла по пальцам, капала на пол. Я смотрел на неё.

— ПОЧЕМУ? — закричал я в пустоту. — ПОЧЕМУ ЭТО СНОВА ПРОИСХОДИТ?

Я ударил снова. Кровь текла сильнее. Я не чувствовал боли. Только ярость. Только пустоту.

Я сполз по стене на пол. Сел. Смотрел перед собой. На свои руки. На кровь на руках.

В прихожей было тихо. Только моё дыхание — хриплое, рваное. Только моя кровь капала на паркет.

Я взял телефон. Сообщения от Лили. Удалил чат. Заблокировал номер. Навсегда. Пальцы дрожали. Я с трудом попадал по экрану.

Я положил телефон на пол. Посмотрел на свои руки. Кровь смешалась с пылью. Костяшки были разбиты в мясо. Я смотрел на них и не чувствовал ничего. Только пустоту. Только вопрос, который бился в голове.

Почему я не могу быть счастливым? Почему я разрушаю всё, к чему прикасаюсь?

Я закрыл глаза. Прислонился головой к стене. В висках стучало.

Я снова был один.

И я знал — это моя вина. Моя. Только моя.

Глав