Вы читаете книгу «Голос степи. История Чингисхана» онлайн
ГОЛОС СТЕПИ
КРОВЬ БРАТЬЕВ
Исторический роман
Павел Кондратьев
Они выбрали друг друга братьями.
Но степь оказалась слишком тесна для двух ханов.
Пролог. Человек, которого он убил без крови
В ту ночь, когда Чингисхан понял, что не доживёт до рассвета, первым он вспомнил не завоёванные города.
Он вспомнил человека, которого велел убить без крови.
Войлочные стены шатра дышали от ветра. За ними стояло войско — десятки тысяч коней, повозок, воинов, слуг, лекарей и пленных. Дальше, за чёрным кольцом караулов, лежала страна тангутов. Её столица ещё не знала, что человек, державший осаду в кулаке, уже не мог самостоятельно подняться с постели.
В шатре пахло овечьим жиром, мокрой шерстью и горьким настоем. Китайский лекарь велел не зажигать много светильников, будто темнота могла остудить жар. Чингисхан приказал зажечь все.
Огонь дрожал в медных чашах. От каждого движения пламени по потолку пробегали тени. Одна из них была длинной и тонкой, с высоко поднятой головой.
— Джамуха, — сказал хан.
Толуй, сидевший у изголовья, наклонился.
— Что, отец?
— Я не звал тебя.
Сын выпрямился. Он был уже взрослым мужчиной, командовал туменами, принимал сдачу городов, но возле этой постели снова становился мальчиком, который боялся неправильно подать отцу чашу.
Чингисхан увидел страх и рассердился. Не на Толуя — на себя. Он создавал государство, в котором приказ должен был долетать от хана до последнего десятника быстрее стрелы. И создал семью, в которой сын не знал, можно ли переспросить умирающего отца.
— Воду, — сказал он.
Толуй поднёс чашу. Вода отдавала металлом. Хан сделал глоток и закашлялся. Боль прошла от живота под рёбра, будто там медленно проворачивали наконечник копья. Несколько дней назад он ещё садился на коня. Несколько месяцев назад смеялся, когда молодой жеребец понёс его по мёрзлой земле. Потом была земля, удар и чёрное небо, опрокинувшееся ему навстречу. Лекари спорили: ушиб, лихорадка, старое ранение, дурной воздух. Каждый называл причину, которую умел лечить.
Ни один не произносил слово «смерть».
— Кто знает? — спросил хан.
— О чём?
— Не заставляй меня тратить дыхание.
Толуй опустил чашу.
— Ты, я, Елюй Чуцай, лекари. Начальник стражи думает, что тебе стало хуже.
— Он не должен думать. Он должен караулить.
— Да, отец.
— До падения столицы никто не узнает. Послы тангутов будут ждать ответа, как ждали. Войско будет видеть мой белый штандарт. Утром вынесете пустые доспехи. Скажете, хан наблюдает за построением.
Толуй молчал.
— Повтори.
Он повторил приказ слово в слово. Чингисхан слушал и невольно считал: ни одной ошибки. Хороший сын. Верный воин. Не наследник. Наследником должен был стать Угэдэй — тот, кто умел усадить за одним столом людей, готовых перерезать друг другу горло.
Когда-то за таким столом мог сидеть Джамуха.
Тень снова качнулась. Чингисхан закрыл глаза и увидел не шатёр, а берег Онона. Два мальчика стояли по щиколотку в воде. Один держал в ладони игральную кость, другой — костяной наконечник стрелы. Они ещё не знали, сколько людей однажды умрёт из-за того, что степь окажется слишком тесна для двоих.
— Оставь меня, — сказал хан.
— Лекарь велел…
— Я велел.
Толуй поднялся, но у выхода остановился.
— Отец.
Чингисхан открыл глаза.
— Если ты умрёшь до победы, мы исполним приказ. Но если ты хочешь сказать что-то не войску, а нам…
Он не договорил.
Хан смотрел на сына долго, почти с любопытством. Столько лет вокруг него жили люди, угадывавшие желания по движению бровей. И вот один осмелился спросить, не осталось ли за приказами человека.
— До рассвета далеко, — ответил Чингисхан. — Успеешь услышать.
Толуй вышел.
Ветер ударил в стену шатра. Светильники мигнули. На миг стало темно, и в этой темноте Джамуха сел у постели, скрестив ноги, как в юности.
«Ну что, анда? — будто спросил он. — Тебе хватило мира?»
Чингисхан сжал край одеяла.
Он всю жизнь заставлял страх отступать первым.
Теперь отступать было некуда.
Часть первая. Брошенный
Глава 1. Дорога к татарам
Есугей понял, что его отравили, когда перестал чувствовать кончиками пальцев повод.
До этого всё казалось обычным. Татарская стоянка лежала у дороги, и люди там праздновали помолвку. Из котла пахло мясом, над очагами шёл сизый дым, мальчишки гонялись за собакой. Есугей мог проехать мимо. Между его родом и татарами было достаточно крови, чтобы не делить пищу.
Но человек в степи, отказавшийся от угощения на празднике, признавал страх. Есугей не хотел, чтобы татары увидели страх.
Он назвал чужое имя.
Его усадили у огня. Подали чашу. Он ел неторопливо, шутил, слушал разговор о кобылах, которых собирались пустить в табун весной. Никто не сделал резкого движения. Никто не схватился за нож. Только старик напротив смотрел на него дольше, чем полагалось, а потом узнал.
Не лицо — перстень на руке.
Есугей заметил это и допил кумыс.
Через час у него свело живот.
Он ехал всю ночь. Когда руки начали слабеть, привязал повод к запястью сыромятным ремнём. Конь несколько раз сворачивал к воде, но Есугей бил его пятками. Ему нужно было добраться до кочевья. Не ради себя. В доме остались Оэлун и дети, а старшего сына он оставил у рода невесты.
Девятилетний Тэмуджин, должно быть, сидел сейчас в чужом шатре и делал вид, что не боится. У мальчика были глаза матери: слишком внимательные для ребёнка. Он замечал, кто первым берёт мясо, кто смеётся после шутки старейшины, кто кладёт ладонь на рукоять ножа. Однажды это спасёт ему жизнь. Пока же могло сделать его невыносимым гостем.
В кочевье Дэй-Сечена Тэмуджин действительно не спал.
Ему выделили место у входа, рядом с мальчиками из младшей ветви рода. Они шептались, думая, что гость не понимает их говора: называли его маленьким волком, которого привязали к женской повозке. Днём один предложил бороться. Тэмуджин согласился, хотя соперник был старше и тяжелее.
Его трижды бросили на землю.
В четвёртый раз Тэмуджин вцепился зубами в плечо мальчика. Их разняли взрослые. У соперника текла кровь, у Тэмуджина была разбита губа.
— Жених моей дочери не должен кусаться, как собака, — сказал Дэй-Сечен.
— Тогда пусть ваш человек борется как человек, а не давит горло локтем.
Старейшина нахмурился. Бортэ, стоявшая за спиной отца, вдруг рассмеялась.
— Чему смеёшься? — спросил он.
— Он проиграл и всё равно объясняет правила.
Тэмуджин решил, что она смеётся над ним, и отвернулся.
Позже Бортэ нашла его у коновязи. Он чистил отцовского коня слишком резкими движениями.
— Тебе нельзя уезжать, — сказала она.
— Я знаю договор.
— Не из-за договора. Отец видел сон.
Тэмуджин перестал скрести щёткой.
— Какой?
— Белый кречет держал в когтях солнце и луну, прилетел к нашей стоянке и сел ему на руку. Потом приехали вы.
— Значит, твой отец решил, что я птица?
— Он решил, что союз будет великим.
— Из-за сна?
— Взрослые часто сначала решают, а потом находят сон.
Тэмуджин посмотрел на неё внимательнее. Бортэ произносила это без насмешки, как очевидную вещь.
— Ты хочешь за меня замуж?
— Я тебя не знаю.
— Тогда почему согласилась?
— Меня спросили, не против ли я. Это не то же самое, что согласиться.
Такой ответ ему не понравился.
— Я вернусь с большим табуном.
— Чтобы я согласилась?
— Чтобы твой отец не передумал.
Бортэ подобрала с земли тёмный шерстяной ремешок и стала заплетать распустившийся край.
— Если приедешь только за тем, чтобы он не передумал, лучше не приезжай.
— А зачем?
— Когда узнаешь, тогда и приезжай.
Она отдала ремешок. Тэмуджин привязал его к седлу, хотя не понимал, что именно обещает.
На рассвете конь вынес Есугея к своим.
Люди бросились навстречу. Он не позволил снять себя с седла, пока не увидел Мунлика.
— Поезжай за мальчиком, — сказал Есугей.
— Сначала в шатёр.
— За Тэмуджином.
Мунлик посмотрел на серое лицо друга и не стал спорить.
До кочевья Дэй-Сечена было два дня хорошей скачки. Мунлик проехал их за полтора.
Тэмуджин увидел всадника издалека. Он как раз нёс воду и поставил кожаное ведро на землю, хотя женщина, следившая за ним, крикнула, чтобы не смел. Мунлик ехал на взмыленном коне. Запасную лошадь он вёл в поводу.
Тэмуджин не спросил, что случилось.
— Отец жив?
Мунлик ответил не сразу. Этого хватило.
— Жив. Садись.
Дэй-Сечен вышел из шатра. За ним стояла его дочь. Бортэ была старше Тэмуджина примерно на год и смотрела прямо, не пряча лица. За несколько дней они почти не говорили. Тэмуджин знал только, что она умеет затягивать подпругу и не смеётся, когда мальчик промахивается ножом.
— Он вернётся, — сказал Дэй-Сечен.
Это прозвучало как обещание, которое взрослый давал не ребёнку, а будущему родственнику.
Бортэ сняла с запястья узкий ремешок, сплетённый из тёмной шерсти.
— Чтобы конь не потерял дорогу, — сказала она.
Тэмуджин обвязал ремешок вокруг луки седла. Благодарить не стал. Благодарность могла превратить отъезд в прощание.
Они скакали до темноты. Мунлик менял лошадей у знакомых стоянок, не объясняя ничего. Ночью Тэмуджин начал засыпать в седле, и старик привязал его пояс к своему.
— Не надо, — сказал мальчик.
— Надо.
— Я не упаду.
— Твой отец тоже так думает.
Тэмуджин замолчал.
Они приехали на второе утро. Собаки подняли лай, но люди не вышли встречать. У шатров стояли женщины. Никто не смотрел мальчику в глаза.
Есугей лежал на войлоке. Его большое тело казалось чужим: ноги дёргались, кожа блестела от пота. Оэлун сидела рядом и выжимала в чашу мокрую ткань. Когда вошёл сын, она только кивнула.
— Подойди.
Тэмуджин опустился на колени.
Отец пах дымом, лошадью и чем-то сладким, гнилым. Он открыл глаза не сразу.
— Вернулся, — прошептал он.
— Я здесь.
— Где?
Тэмуджин растерялся.
— Дома.
Есугей слабо усмехнулся.
— Запомни… Дом не там, где стоит шатёр. Дом там, откуда за тобой придут.
Он закашлялся. Оэлун приподняла его голову. Из уголка рта потекла тёмная слюна.
— Татары? — спросил Тэмуджин.
Мать резко посмотрела на него, но отец ответил:
— Татары.
— Кто?
— Не знаю.
— Тогда как мстить?
Есугей перевёл взгляд на Оэлун. В нём мелькнуло то ли раздражение, то ли гордость.
— Сначала вырасти.
— Я уже…
— Сначала вырасти, — повторил отец. — Удержи людей. Не верь тем, кто клянётся у полного котла. Смотри, кто останется, когда он пуст.
Он поискал руку сына. Пальцы были холодными, хотя тело горело.
— Бортэ…
— Я вернусь за ней.
— Не за ней. К ней. Женщина не кобыла.
Оэлун отвела лицо. Тэмуджин кивнул, хотя не до конца понял разницу.
Есугей сжал его руку с неожиданной силой.
— И ещё… не бойся быть должен. Человек без долгов никому не нужен.
Хватка ослабла.
Тэмуджин сидел рядом до вечера. Когда отец перестал дышать, он не сразу это заметил. В шатре продолжал потрескивать жир в светильнике. Снаружи ржали кони, спорили женщины, плакал младший брат. Мир не остановился.
Мальчик приложил ладонь к груди Есугея.
Ничего.
Он ждал, что почувствует пустоту или страх. Вместо этого пришла ясность. У отца были люди. Люди ели его мясо, ездили за его добычей, получали лошадей из его табуна. Теперь каждый из них решал, нужен ли ему сын умершего вождя.
Тэмуджин вышел.
Мужчины стояли у дальнего костра. При его появлении разговор оборвался. Таргутай-Кирилтух, родственник из тайчиутов, медленно поднялся. Он был широкоплеч, с редкой бородой и маленькими глазами, которые никогда не улыбались вместе со ртом.
— Отца больше нет, — сказал Тэмуджин. — Но кочевье останется вместе.
Несколько человек опустили головы.
Таргутай подошёл и положил ладонь мальчику на плечо.
— Конечно, останется. Иди к матери.
Ладонь была тяжёлой, почти ласковой.
Тэмуджин посмотрел на лица вокруг и понял: отец ошибся только в одном.
Не всегда нужно ждать, пока котёл опустеет.
Иногда люди уходят раньше.
Глава 2. Пепел на кочевье
Они ушли через семь дней после похорон.
Тайчиуты выбрали утро без ветра. Лошади были осёдланы ещё в темноте, тюки привязаны к повозкам, дети усажены среди войлока и посуды. Никто не объявлял решения. Просто одна семья сняла шатёр, потом другая, потом третья. К восходу солнца кочевье Есугея превращалось в вытянутую цепь.
Оэлун вышла с поднятой головой.
На ней была старая соболья шапка мужа. Она надела её не для тепла.
— Куда вы собрались? — спросила она.
Старейшина Чарака отвернулся. Ответил Таргутай:
— Туда, где есть вождь.
Тэмуджин стоял за матерью. В руках он держал отцовский лук, слишком тугой для него. Ночью он упражнялся натягивать тетиву, пока пальцы не начали кровоточить. Теперь кожа прилипала к дереву.
— Вождь перед вами, — сказала Оэлун.
Кто-то засмеялся. Смех быстро оборвался, но Тэмуджин запомнил лицо.
Таргутай покачал головой.
— Передо мной вдова и мальчик.
— Перед тобой семья Есугея, которому ты клялся.
— Я клялся мужчине.
Оэлун шагнула к его коню и схватила повод.
— Тогда скажи это его духу.
Конь попятился. Таргутай дёрнул повод, но женщина не отпустила. На мгновение Тэмуджину показалось, что мать удержит всё кочевье одной рукой.
Таргутай ударил её плетью.
Она упала на колено. Соболья шапка слетела в пыль.
Тэмуджин поднял лук. Он вложил стрелу, натянул тетиву до половины и направил наконечник в лицо Таргутая.
Вокруг стало тихо.
— Стреляй, — сказал Таргутай.
Тэмуджин тянул сильнее. Руки дрожали. Он знал, что стрела не пробьёт толстую шубу. Можно целиться в глаз. Даже если попадёт, его убьют раньше, чем Таргутай упадёт.
Мать поднялась и встала между ними.
— Опусти.
— Он ударил тебя.
— Опусти.
— Отец бы…
Она обернулась. На щеке краснел след плети.
— Твой отец мёртв. Я — нет.
Тэмуджин медленно ослабил тетиву.
Таргутай улыбнулся.
— Разумная женщина. Может быть, переживёшь зиму.
— Переживу, — сказала Оэлун. — Чтобы увидеть, как мой сын спросит с тебя за этот день.
Улыбка исчезла.
Тайчиуты ушли. За повозками поднялась пыль и долго висела над равниной, словно кочевье горело.
Остались восемь детей, две женщины, несколько старых лошадей и овцы, которых уходившие не сумели поймать. Мунлик колебался до последнего. Потом подъехал к Оэлун.
— Я могу взять мальчиков.
— Куда?
— К своим. Пока не подрастут.
— А девочек? А я?
Он не ответил.
— Езжай, Мунлик.
— Я обещал Есугею…
— Ты привёз сына к отцу. Обещание исполнил.
Мунлик посмотрел на Тэмуджина.
— Не ищи смерти ради того, чтобы люди назвали тебя смелым.
— Я найду тебя, когда стану вождём, — сказал мальчик.
Старик усмехнулся без радости.
— Найди сначала еду.
Он уехал.
В первый месяц они съели овец.
Во второй начали выкапывать корни сараны и собирать дикий лук. Оэлун ходила вдоль реки с деревянной палкой, раздвигала траву и показывала детям, что можно класть в рот, а что убивает медленнее яда.
— Запоминайте не названия, — говорила она. — Запоминайте листья.
Тэмуджин ненавидел эти походы. Он был сыном вождя. Сыновья вождей охотились, а не ползали в грязи за корнями. Но когда маленький Тэмулун плакал от голода, гордость не превращалась в молоко.
Они ставили силки на сурков, ловили рыбу костяными крючками, сбивали птиц камнями. Хасар стрелял лучше Тэмуджина и не скрывал удовольствия. Бектер, старший из сыновей второй жены Есугея, забирал лучшую добычу себе и младшему брату Бельгутею.
— Я старший, — говорил он.
— Старший я, — отвечал Тэмуджин.
— В своей утробе.
Однажды они нашли в силке тощего зайца. Бектер забрал его, пока Тэмуджин снимал петлю. Вечером запах жареного мяса шёл от маленького костра за холмом. Бектер не предложил никому даже кость.
Оэлун узнала, но промолчала.
Тэмуджин ждал, что она накажет Бектера. Утром спросил:
— Почему ты позволила?
— Я ничего не позволяла.
— Он украл у нас.
— Тогда не дай украсть в следующий раз.
— Ты говоришь, мы одна семья.
— Говорю.
— Значит, он должен делиться.
Оэлун раскладывала сушиться корни. Она работала быстро, не глядя на сына.
— Семья — не место, где все справедливы. Семья — место, откуда нельзя уйти, когда другие несправедливы.
Тэмуджин нахмурился.
— Так сказал бы отец?
— Нет. Поэтому у твоего отца было много людей и мало времени узнать их.
Зимой река встала. Мороз затягивал внутреннюю стену шатра белым пушком. Они спали рядом, укрывая младших шубами. По утрам Оэлун считала пальцы на их ногах, растирала побелевшую кожу.
Тэмуджин тоже считал.
Восемь детей. Две женщины. Три лошади. Ни одной овцы. Запас корней на девять дней, если Бектер не будет брать больше. Дров на два.
Цифры успокаивали. Голод переставал быть чудовищем и становился задачей.
В один из дней на другом берегу появились всадники. Тайчиуты остановились на холме. Таргутай был среди них.
Тэмуджин схватил лук.
— Не стреляй, — сказала Оэлун.
— Они пришли добить нас.
— Если бы пришли добить, не стояли бы на ветру.
Таргутай долго смотрел вниз. Потом развернул коня. Всадники исчезли.
— Чего он хотел?
— Увидеть, умерли ли мы.
— Зачем?
— Чтобы решить, бояться ли тебя.
Тэмуджин рассмеялся. Смех получился хриплым.
— Меня?
Мать наконец посмотрела на него.
— Он ударил меня при тебе и оставил тебя жить. Мужчины боятся долгов, которые нельзя заплатить сразу.
Весной стало легче. Вода принесла рыбу, на склонах показалась зелень. Но вместе с теплом вернулась вражда.
Хасар поймал в реке небольшую рыбу. Пока он разводил огонь, Бектер отнял добычу. Тэмуджин увидел это с холма. Он бежал, скользя по мокрой земле, и ударил Бектера плечом.
Они покатились по траве. Бектер был сильнее. Он прижал Тэмуджина коленом и несколько раз ударил по лицу.
— Ты не вождь, — сказал он. — У тебя нет ни людей, ни скота. Только язык.
Хасар натянул лук.
Бектер встал, не испугавшись.
— Стреляй. Потом объясни матери.
Он ушёл с рыбой.
Тэмуджин лежал и чувствовал во рту кровь. Над ним плыло синее небо. Такое огромное, что на его фоне любая человеческая обида казалась ничтожной.
Но не становилась меньше.
— Мы убьём его, — сказал Хасар.
Тэмуджин сел.
— Нет.
— Тогда он всегда будет забирать.
Внизу Бектер шёл вдоль реки, насвистывая. За поясом у него торчал нож Есугея, взятый после смерти отца.
Тэмуджин смотрел на этот нож.
— Не сейчас, — сказал он.
В ту ночь он почти не спал. Слышал дыхание матери, шорох мыши под войлоком, потрескивание углей. Думал о словах Оэлун: семья — место, откуда нельзя уйти.
Значит ли это, что из семьи нельзя изгнать?
К утру он нашёл ответ, который хотел.
Глава 3. Одна рыба
Бектер сидел на пригорке и точил нож Есугея.
Нож был коротким, с роговой рукоятью. Отец резал им мясо, чинил сбрую, однажды вытащил занозу из ладони Тэмуджина. Теперь лезвие ходило по камню в руках Бектера: вжик — пауза, вжик — пауза.
Хасар лёг в траве слева. Тэмуджин обошёл холм справа.
Они не договаривались о знаке. Оба поднялись одновременно.
Бектер услышал тетиву. Он положил нож на колено и посмотрел сначала на одного, потом на другого. Стрелы были направлены ему в грудь и спину.
— Значит, решились, — сказал он.
В его голосе не было страха. Это разозлило Тэмуджина сильнее, чем если бы Бектер стал просить.
— Положи нож.
— Он мой.
— Это нож моего отца.
— И моего.
Тэмуджин натянул тетиву сильнее.
— Ты крадёшь пищу у детей.
— Я кормлю Бельгутея.
— Ты забрал рыбу у Хасара.
— Потому что смог.
— Больше не сможешь.
Бектер улыбнулся. Не насмешливо — устало.
— Ты думаешь, если убьёшь меня, станешь старшим?
— Я старший.
— Старший не тот, кто родился раньше. И не тот, кто громче говорит. Старший кормит.
— Ты кормишь только себя.
— А ты кого накормил?
Тэмуджин молчал.
Снизу, у реки, крикнула птица. Ветер пригнул прошлогоднюю траву, и на мгновение стало видно кочевье: два бедных шатра, дымящий очаг, Оэлун, склонившаяся над котлом. Совсем рядом. Один крик — и она услышит.
Бектер посмотрел туда же.
— Мать сказала вам это сделать?
— Нет.
— Хорошо.
Он отбросил нож.
— Тогда слушай, сын Есугея. Убей меня, и Таргутай будет рад. Ему не придётся разрывать вас на части. Ты сделаешь это сам.
Хасар переступил с ноги на ногу.
— Замолчи.
— Он будет следующим, — продолжал Бектер, глядя на Тэмуджина. — Когда не согласится с тобой. Потом Бельгутей. Потом каждый, кто возьмёт кусок раньше тебя.
— Замолчи!
Стрела Хасара вошла Бектеру под лопатку.
Он дёрнулся, схватился за древко. Тэмуджин отпустил тетиву почти одновременно. Его стрела ударила в грудь.
Бектер остался сидеть. Рот его открылся, но вместо слов вышел воздух. Потом он завалился набок.
Вжик — пауза.
Тишина оказалась громче точильного камня.
Тэмуджин подошёл. Кровь быстро пропитывала одежду Бектера. Он ожидал увидеть врага, наказанного за воровство. Увидел мальчика с грязными ногтями и прядью волос, прилипшей ко лбу.
Бектер ещё дышал.
Хасар стоял неподвижно.
— Сделай что-нибудь, — прошептал он.
— Что?
— Не знаю.
Тэмуджин опустился рядом. Можно было вытащить стрелу. Можно позвать мать. Можно прижать рану. Он ничего не сделал.
Бектер повернул голову. Глаза его уже мутнели.
— Корми… их, — выговорил он.
Тэмуджин наклонился ближе.
— Что?
Но Бектер умер.
Они принесли тело на кочевье до полудня. Не пытались спрятать. Тэмуджин шёл впереди, держа отцовский нож. Хасар нёс Бектера за плечи; ноги волочились по земле.
Оэлун увидела их и всё поняла.
Она не закричала. Не бросилась к телу. Сначала вытерла руки о передник, будто собиралась делать работу, требующую чистоты.
— Положите.
Они положили Бектера у входа.
Бельгутей вышел из шатра. Увидел брата, потом стрелы. Он был младше, но крупнее Тэмуджина. Схватил камень.
Оэлун ударила его по руке.
— Нет.
— Они убили!
— Я вижу.
— Я убью их!
— Тогда к вечеру у меня останется на одного сына меньше. Завтра — ещё на одного. Таргутай сможет забрать наши шкуры, не испачкав меч.
Бельгутей выронил камень и зарыдал. Он плакал всем телом, задыхаясь, бил себя кулаками по груди. Хасар отвернулся.
Оэлун подошла к Тэмуджину.
— Зачем?
Он приготовил ответ. Повторял его всю дорогу.
— Он отнимал пищу. Не признавал меня. Из-за него семья могла…
Мать ударила его.
Не плетью. Ладонью. Голова Тэмуджина дёрнулась, в ухе зазвенело.
— Волки в степи голодны, — сказала Оэлун. — Тайчиуты ждут. Татары убили вашего отца. А вы нашли врага в собственном шатре.
— Он бы убил нас.
— У него не было лука в руках.
— Он был сильнее.
— Поэтому вы подошли вдвоём.
Тэмуджин почувствовал, как поднимается злость. На Бектера, который даже мёртвый делал его маленьким. На Хасара, выстрелившего первым. На мать, не желавшую видеть правоту.
— Если бы отец был жив, Бектер не посмел бы.
Лицо Оэлун изменилось.
— Если бы отец был жив, ты не посмел бы убить его сына.
Она опустилась перед телом. Вынула сначала стрелу Хасара, потом стрелу Тэмуджина. Кровь была тёмной, почти чёрной.
— Запомните, — сказала она. — Не то, что вы сделали. Это вы и без меня будете помнить. Запомните, как легко нашли слова после.
Тэмуджин хотел возразить, но не смог.
Они похоронили Бектера на склоне, где земля была мягче. Камней для высокого кургана не собирали: боялись привлечь хищников и людей. Оэлун положила рядом отцовский нож.
— Он мой, — сказал Тэмуджин.
Мать засыпала нож землёй.
— Был.
Ночью Бельгутей исчез.
Тэмуджин нашёл его у могилы. Мальчик сидел, обняв колени. Рядом лежала палка с заострённым концом.
— Пришёл убить меня? — спросил Тэмуджин.
— Нет.
— Почему?
— Мать запретила.
Честный ответ. Тэмуджин сел неподалёку.
— Он отнимал у нас пищу.
— Он отдавал мне.
— Ты знал, что она краденая?
— Знал.
— И ел?
Бельгутей посмотрел на него.
— Ты бы не ел?
Тэмуджин не ответил.
— Когда станешь ханом, — сказал Бельгутей, — прикажешь всем говорить, что Бектер был плохим?
— Я не стану ханом.
— Тогда зачем убил?
В темноте не было видно лица брата. Только острый силуэт палки и тусклое пятно свежей земли.
— Чтобы нас не бросили снова, — сказал Тэмуджин.
Бельгутей долго молчал.
— Он не уходил.
Эти слова остались с Тэмуджином.
На следующий день он встал раньше всех. Проверил силки, принёс корни, починил сломанную часть сети. Когда Хасар предложил идти стрелять птиц, Тэмуджин отправил его за дровами. Бельгутею отдал первый кусок рыбы.
Оэлун наблюдала, ничего не говоря.
Вечером Тэмуджин разделил еду на девять равных частей. Свою положил в чашу Тэмулуна.
Голод не исчез. Бектер не воскрес. Справедливость не пришла.
Но цифры снова сошлись.
Так Тэмуджин научился правилу, которое однажды распространит на целую империю: если совершённое нельзя исправить, его следует превратить в порядок.
Много лет спустя люди назовут это мудростью.
Он будет знать другое имя.
Глава 4. Колодка
Таргутай вернулся за ним через три лета.
К тому времени Тэмуджин вытянулся, научился натягивать отцовский лук и мог провести семью по следу оленя через каменистый склон. Они всё ещё были бедны, но уже не умирали. Оэлун выменяла шкуры на двух коров, Хасар бил птицу на лету, Бельгутей мог поднять на плечи мешок, который взрослый мужчина волок по земле.
Именно поэтому тайчиуты снова начали их бояться.
Собаки залаяли перед рассветом. Тэмуджин проснулся от топота и сразу понял: всадников много. Не охотники. Охотники не окружают шатры с четырёх сторон.
— В лес, — сказала Оэлун.
— Вместе.
— Они пришли за тобой.
— Поэтому вместе.
Мать схватила его за ворот.
— Поэтому один.
Она вытолкнула его через задний полог. Хасар уже держал осёдланного коня. Тэмуджин вскочил, не взяв ни еды, ни запасного лука. Стрела ударила в землю у копыта. Он пригнулся и погнал к лесистому склону.
Тайчиуты не стреляли в него.
Это было хуже. Мёртвого мальчика не нужно преследовать неделю.
Лес оказался редким: лиственницы, кусты, камни. Конь не мог подняться выше по осыпи, и Тэмуджин отпустил его. Сам забрался туда, где между деревьями лежал старый бурелом. За спиной кричали люди, но скоро крики стихли.
Таргутай поставил охрану у всех выходов.
Первый день Тэмуджин пил из ручья. Второй ел молодые побеги и кору. На третий поймал руками лягушку и проглотил почти сырой. Ночью лежал под корнями, прижимая к животу ладони, и слышал, как тайчиуты у костров смеются над его упрямством.
На четвёртый день он увидел в просвете белую лань.
Она стояла у тропы и смотрела на него. Можно было решить, что это знак Вечного Неба: оставайся, терпи, выход найдётся. Тэмуджин уже видел, как люди заставляют небо говорить то, что им хочется услышать.
Он вышел сам.
Колени дрожали, но шёл прямо. У первого костра его заметил мальчишка и поднял крик. Подбежали мужчины, сбили с ног, связали руки. Таргутай появился последним.
Он постарел. В редкой бороде проступила седина, зато маленькие глаза остались прежними.
— Я думал, ты умнее, — сказал он.
— Умный человек не ждёт четыре дня, чтобы взять одного голодного.
Таргутай ударил его сапогом под рёбра.
— Умный человек ждёт, пока враг сам спустится.
Тэмуджину надели канг — тяжёлую деревянную колодку с отверстием для шеи и рук. Доски не позволяли лечь удобно, есть без помощи, отогнать комаров. Каждый день пленника передавали другой семье. Так все тайчиуты становились участниками унижения и никто — единственным виновным.
Одни дети плевали в него. Другие приносили воду, когда взрослые не видели. Женщина с рассечённой губой однажды положила в чашу лишний кусок мяса.
— Почему? — спросил Тэмуджин.
— Потому что завтра в колодке может оказаться мой сын.
Он запомнил не её лицо, а ответ.
Таргутай не решался убить пленника. Кровь рода Есугея могла потребовать мести, а живой, выставленный на посмешище, был полезнее мёртвого. Тэмуджина водили от шатра к шатру. Ему объясняли, что мать голодает, братья разбежались, Бортэ отдали другому. Он не верил ни одному слову — и боялся каждого.
В ночь праздника тайчиуты напились.
Стражником оставили слабого мальчика, немногим старше пленника. Он сидел у ручья и клевал носом. Тэмуджин ждал, пока из лагеря донесётся особенно громкая песня, затем развернулся и ударил его краем колодки по виску.
Мальчик упал.
Тэмуджин побежал.
Колодка цеплялась за кусты, била по коленям. Он слышал, как за спиной поднялся крик. Впереди блеснула вода Онона.
Реку освещала луна. Переплыть с доской на шее невозможно. Он вошёл в камыши, лёг на спину и погрузился так, чтобы над водой оставались только рот и ноздри. Колодка держала голову, как странный деревянный плот.
Комары садились на веки. Вода была холодной. По берегу бежали люди с факелами.
— Он не мог далеко уйти!
— Смотрите в реке!
Свет приблизился. Тэмуджин перестал дышать.
В камышах стоял человек. Высокий, сутулый, с длинными руками. Сорган-Шира. Тэмуджин видел его среди тайчиутов, но не знал, к какой семье тот принадлежит.
Сорган смотрел прямо на него.
Один крик — и побег закончится.
Мужчина наклонился, будто хотел зачерпнуть воды.
— Лежи тихо, — прошептал он. — У тебя глаза человека, которого колодка не удержит. Но если мои дети погибнут из-за твоих глаз, я сам тебя утоплю.
Он выпрямился.
К нему подбежали преследователи.
— Видел?
— Видел ваши факелы. С таким шумом он уже на другом берегу.
— Канг не даст плыть.
— Тогда ищите ниже. Течением снесло.
Люди побежали вдоль реки. Сорган ушёл с ними.
Тэмуджин лежал до тех пор, пока зубы не начали стучать так громко, что он испугался услышать их с берега. Потом выбрался. Можно было бежать в степь. Но без еды, коня и помощи его поймают до рассвета.
Он пошёл к шатру человека, который только что солгал ради него.
Сорган-Шира увидел мокрого беглеца у входа и выругался.
— Я сказал лежать в реке, а не приходить убивать мою семью.
Двое его сыновей уже поднялись. Старший, Чилаун, схватил лук. Младший подкинул войлок на вход.
— Его всё равно найдут, — сказал Чилаун. — Надо снять колодку.
— Надо выдать.
— Тогда зачем ты его спрятал?
Сорган посмотрел на сына, потом на Тэмуджина.
— Хороший вопрос. Ненавижу хорошие вопросы.
Они разломали замок топором. Доски упали, и Тэмуджин едва не рухнул следом: шея привыкла к тяжести. Чилаун растёр ему руки, вернул кровь пальцам.
Вдалеке снова закричали. Тайчиуты обыскивали шатры.
— В телегу, — приказал Сорган.
На дворе стояла повозка, доверху набитая сырой овечьей шерстью. Сыновья вырыли в середине яму. Тэмуджин лёг, они накрыли его слоями шерсти. Запах был удушливым. Волокна лезли в рот и нос.
— Не шевелись, — сказал Чилаун. — Даже если проткнут.
Сверху навалили ещё шерсти.
Через несколько мгновений пришли преследователи. Тэмуджин различал голоса, скрип колёс, удары копья о землю.
— Что в телеге?
— Шерсть, — ответил Сорган.
— Проверим.
Копьё вошло сверху. Острие прошло рядом с бедром. Тэмуджин прикусил губу. Второй удар — у плеча.
— Достаточно, — сказал кто-то. — В такой жар человек задохнётся.
— Вот и узнаем по запаху, если останется до утра, — буркнул Сорган.
Люди засмеялись и ушли.
Тэмуджина выпустили только ночью. Сорган дал ему старую лошадь, лук, две стрелы и мешок сушёного мяса.
— Вернёшь коня, когда станешь богатым, — сказал он.
— А если не стану?
— Тогда конь всё равно был плохой.
— Почему ты помог?
Сорган помрачнел.
— Потому что Таргутай заставил весь народ держать твою колодку. Значит, хотел разделить вину. Я решил разделить другое.
— Что?
— Твой долг.
Тэмуджин сел в седло.
— Я не забуду.
— Все так говорят ночью. Посмотрим, что скажешь днём, когда рядом будут твои воины, а я окажусь стариком из побеждённого рода.
Тэмуджин протянул ему руку. Сорган не пожал.
— Езжай. Благодарность доказывают не словами.
На рассвете беглец нашёл след своего кочевья. Оэлун не бросилась обнимать его. Сначала провела ладонями по плечам, шее, лицу, словно считала кости.
— Кто помог?
— Сорган-Шира и его сыновья.
— Запомнил?
— Да.
— Тогда ты вернулся не с пустыми руками.
За его спиной стояли Хасар и Бельгутей. Бельгутей держал заточенную палку — ту самую или другую, Тэмуджин не знал.
— Я думал, тебя убили, — сказал он.
— Ждал?
— Нет. Но мог передумать.
Тэмуджин рассмеялся. Через миг смеялся Хасар, потом Оэлун. Даже Бельгутей улыбнулся.
Они были живы.
Пока этого хватало.
Глава 5. Чужая лошадь
Когда угнали восемь меринов, Тэмуджин был далеко от кочевья.
Он вернулся вечером и увидел пустую привязь. Хасар ругался, Бельгутей осматривал следы, Оэлун молча чинила ремень.
— Сколько времени? — спросил Тэмуджин.
— Полдня, — ответил Хасар.
— Почему не погнались?
— Ждали тебя.
Тэмуджин посмотрел на брата.
— В следующий раз не ждите.
Он взял единственного оставшегося коня — маленького, с белым пятном на лбу. Мать вынесла мешок сушёного творога.
— Один не вернёшь.
— Верну.
— Я сказала не это.
Тэмуджин затянул подпругу.
— Если пошлю Хасара, дома останется меньше охотников. Бельгутей нужен для коров. Воры рассчитывают, что мы бедны и не станем рисковать последним конём.
— Значит, они хорошо тебя знают.
Оэлун привязала мешок к седлу.
— Не меняй жизнь на скот.
— Без скота жизни не будет.
Он шёл по следу три дня. Воры не скрывались: были уверены, что преследователь один и далеко не уйдёт. Отпечатки восьми меринов тянулись на восток. Иногда к ним примешивались следы двух верховых лошадей, потом снова расходились.
На третий день белолобый начал хромать.
Тэмуджин увидел у ручья юношу, доившего кобылицу. Незнакомец был примерно его возраста, широколицый, в заплатанном тёмном дээле. Рядом пасся табун.
Тэмуджин подъехал, держа руку на луке.
— Видел восемь меринов?
— Видел.
— Когда?
— Позавчера. Двое гнали на восток.
— Как далеко до их кочевья?
— Если это те, о ком я думаю, день пути. На твоей лошади — два. Если она не ляжет.
Незнакомец продолжил доить. Струи молока били в кожаное ведро.
— Дай свежего коня, — сказал Тэмуджин.
Юноша поднял голову.
— Дай?
— Я верну.
— Все воры обещают вернуть.
— Я не вор. У меня украли.
— Это тоже говорят воры.
Тэмуджин почувствовал, как рука сама сжимает лук.
Незнакомец увидел движение.
— Если хочешь отнять, бери серого. Он сбросит тебя раньше, чем я успею пожалеть.
— Я заплачу.
— Чем?
Тэмуджин оглянулся на хромого коня, мешок с остатками творога, собственные сапоги.
— Долгом.
Юноша усмехнулся.
— Дорогая вещь. Никто не знает, сколько стоит, пока не приходит время платить.
Он встал, вытер руки.
— Меня зовут Боорчу.
— Тэмуджин.
Улыбка исчезла.
— Сын Есугея?
— Да.
— Которого тайчиуты держали в колодке?
— Держали.
Боорчу посмотрел на следы ран на его шее.
— Тогда серого не дам. Возьми бурого.
Он поймал крепкого коня, быстро оседлал.
— Я поеду с тобой.
— Зачем?
— Чтобы ты вернул бурого.
— А табун?
— Отец найдёт.
— А если не найдёт?
Боорчу пожал плечами.
— Тогда мне тоже придётся платить долг.
Они ехали до ночи. Боорчу знал местность, находил воду в сухих ложбинах и ни разу не спросил, какую награду получит. На рассвете увидели дым.
Кочевье воров стояло у невысокой гряды. Восемь меринов паслись отдельно, стреноженные. Возле них спал мальчик.
— Ждём темноты, — сказал Боорчу.
— К темноте они смешают их с табуном.
— Днём нас увидят.
— Поэтому не ждут.
Боорчу изучал стоянку.
— Ты всегда выбираешь то, чего не ждут?
— Если бы я выбирал ожидаемое, до сих пор носил бы колодку.
Они объехали гряду и спустились с другой стороны. Боорчу остался с конями, Тэмуджин пополз к меринам. Солнце стояло высоко. Люди прятались в тени шатров, собаки лежали, высунув языки.
Спящий пастушок открыл глаза, когда Тэмуджин перерезал последнюю путу.
Они смотрели друг на друга.
Мальчик вдохнул, собираясь крикнуть.
Тэмуджин приставил палец к губам и бросил ему кусок сушёного творога.
Мальчик поймал.
Тэмуджин вскочил на первого мерина и погнал остальных к гряде.
Крик всё-таки поднялся. Из стоянки выскочили всадники. Стрела просвистела над головой. Боорчу выехал навстречу, ведя бурого. Тэмуджин пересел на ходу.
— Я говорил ждать темноты!
— Теперь темноты ждать будут они!
Они смеялись, пока за ними гнались.
Потом стало не до смеха. Один из преследователей был на быстрой кобыле и приближался. Боорчу повернулся в седле, выстрелил. Стрела ударила кобылу в переднюю ногу. Она кувыркнулась, всадник полетел через голову.
Тэмуджин увидел, как Боорчу поморщился.
— Жалеешь вора?
— Лошадь.
Они оторвались к вечеру.
У ручья Тэмуджин разделил меринов.
— Четыре тебе.
— Нет.
— Без тебя я бы не вернул ни одного.
— Ты спросил, видел ли я след. Я ответил.
— Ты дал коня.
— Ты вернул.
— Рисковал жизнью.
Боорчу набрал воды в ладони.
— Если я возьму четыре мерина, получится, что рисковал ради них.
— А ради чего?
— Хотел узнать, правда ли сын Есугея выбирается из любой колодки.
— Узнал?
— Пока ты умеешь в них попадать.
Тэмуджин сел рядом.
— Поедем ко мне.
— Сейчас?
— Когда скажешь отцу.
— Зачем?
Тэмуджин задумался. Сказать «мне нужны люди» значило оскорбить. Сказать «ты мне понравился» — прозвучало бы по-детски.
— Ты не взял плату, — сказал он. — Значит, я всё ещё должен.
Боорчу рассмеялся.
— Вот теперь понимаю. Тебе нужен не друг. Тебе нужен человек, которому можно возвращать долг всю жизнь.
— Одно другому не мешает.
Ночью они не стали разводить большой огонь. Воры могли вернуться с родичами. Боорчу по очереди дремал и прислушивался к коням; Тэмуджин сидел на камне, держа лук.
— Ты всегда сторожишь сам? — спросил Боорчу.
— Когда рядом человек, которого знаю один день.
— Значит, правильно сделал, что не взял меринов. Ты бы решил, что купил меня.
— Людей не покупают.
— А соболиные шубы вождям не дарят?
Тэмуджин насторожился.
— Откуда знаешь?
— Купцы говорят, сын Есугея ищет союз с Тогрулом.
— Ещё не ищет.
— Но будет?
— Если понадобится.
Боорчу подбросил ветку в огонь.
— Мой отец говорит: человек, который всё превращает в долг, однажды не сможет принять подарок.
— А твой отец часто отдаёт коней незнакомцам?
— Нет. Поэтому я не обязан соглашаться со всем, что он говорит.
Они замолчали. Из темноты донёсся короткий свист. Тэмуджин вскинул лук. Боорчу схватил его за руку.
— Сова.
— Похожа на человека.
— Если начнёшь стрелять в каждую сову, твоё войско останется без стрел до первого боя.
Тэмуджин опустил лук.
— Моё войско?
— Человек, который возвращает восемь меринов двумя стрелами, явно собирается не только пасти их.
— Хочешь узнать, что я собираюсь?
— Нет. Хочу увидеть.
Это понравилось Тэмуджину. Обещания требовали веры. Действие — только глаз.
Они вернулись к табуну Боорчу. Его отец ждал с плетью. Сначала ударил сына, потом выслушал рассказ, потом накормил обоих.
Утром Боорчу собрал седло.
— Куда? — спросил отец.
— Возвращать чужого коня.
Старик посмотрел на Тэмуджина.
— Если он погибнет из-за тебя, не приезжай объяснять.
— Не погибнет.
— Не обещай то, чем не владеешь.
Эти слова Тэмуджин тоже запомнил.
Боорчу приехал в его кочевье и остался.
Первый человек пришёл к Тэмуджину не потому, что служил Есугею. Не потому, что боялся Оэлун. Не потому, что получил меринов.
Он пришёл, потому что сам выбрал.
Тэмуджин начал понимать: род даётся при рождении, но войско можно собрать из решений.
Глава 6. Две кости
Джамуха приехал без свиты.
Тэмуджин увидел одинокого всадника на северном склоне и велел Боорчу оставаться у шатров. Сам поехал навстречу. Они сблизились на расстояние выстрела и остановились.
Джамуха изменился. В детстве он был худым, быстрым, вечно смеялся раньше, чем договаривал шутку. Теперь плечи раздались, волосы были перехвачены дорогим ремнём, на поясе висел китайский меч. Лицо осталось красивым и насмешливым.
— Я слышал, тайчиуты сделали тебя деревянным человеком, — сказал он.
— Ненадолго.
— Ещё слышал, ты угнал восемь лошадей у воров.
— Вернул свои.
— В рассказах всегда есть лишние лошади. Через год скажут, что было восемьдесят.
— А через два — что ты помогал.
Джамуха засмеялся. Точно как раньше: откинув голову, не скрывая зубов.
Они спешились.
Когда-то, совсем маленькими, они играли на льду Онона. Джамуха подарил Тэмуджину игральную кость из лодыжки косули, Тэмуджин ему — медную костяшку. Потом обменялись свистящими наконечниками стрел и назвали друг друга анда, братьями по выбору. Детская клятва была лёгкой: ни жён, ни людей, ни власти, которую пришлось бы делить.
Теперь Джамуха вынул из-за пазухи потемневшую кость.
— Узнаёшь?
Тэмуджин нашёл в мешочке медную костяшку. Носил её не ради памяти. Иногда использовал в игре.
— Ты проиграл ею много коней? — спросил Джамуха.
— Не больше, чем выиграл.
— Значит, она всё ещё моя наполовину.
Они обменялись костями, как в детстве, и поехали к реке.
Вечером Оэлун поставила перед гостем лучшее мясо. Бельгутей молчал, Хасар разглядывал китайский меч. Боорчу сидел ближе к выходу и не спускал с Джамухи глаз.
— Это тот человек, ради которого ты бросил отцовский табун? — спросил Джамуха, кивнув на него.
— Я не бросил, — сказал Боорчу. — Отец знает, где табун.
— Хороший ответ.
— Он не для тебя.
Джамуха улыбнулся.
Позже они с Тэмуджином ушли от костра. Степь была тёмной, только над рекой лежала бледная полоса тумана.
— Ты собираешь людей, — сказал Джамуха.
— Двоих?
— Двое — начало. Слухи идут впереди тебя.
— Какие?
— Что сын Есугея делит мясо поровну. Что помнит помощь. Что не спрашивает, из какого рода человек, если тот хорошо стреляет.
— Плохие слухи?
— Опасные.
Тэмуджин поднял с земли камень и бросил в воду.
— Для кого?
— Для тех, чей род всегда давал им право брать первый кусок.
— Ты из таких?
Джамуха не обиделся.
— Я из рода джадаран. Когда мои предки садятся у огня, им не нужно объяснять, почему место принадлежит им.
— А если они плохо воюют?
— Тогда теряют место.
— Ты говоришь одно, а живёшь по-другому.
— Все люди так живут. Только глупцы называют это ложью, а умные — обычаем.
Они дошли до дерева, корни которого подмывала река. Здесь в детстве прятали кости.
Джамуха сел.
— У меня есть люди. У тебя — имя отца и упрямство. Мы можем кочевать вместе.
— Под твоим штандартом?
— Под двумя.
— Два штандарта — два войска.
— Два брата.
Тэмуджин смотрел на реку. Вода обходила камни, разделялась и снова сходилась. Красивый ответ напрашивался сам, поэтому он не стал произносить.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Чтобы Тогрул перестал считать степь своей. Чтобы меркиты боялись брать наших женщин. Чтобы тайчиуты, увидев твой след, думали не о колодке, а о бегстве. Мало?
— Для начала.
Джамуха повернул голову.
— Вот поэтому ты мне нравишься и поэтому однажды я, возможно, тебя убью.
Он сказал это спокойно, почти весело.
Тэмуджин сел рядом.
— Если захочешь убить, предупреди.
— Зачем?
— Чтобы я не узнал последним.
Джамуха снял пояс. Тэмуджин снял свой. Они обменялись — взрослый знак клятвы, не детская игра. Потом разрезали ладони и смешали кровь в чаше с молоком.
— Если тебя бросят, я приду, — сказал Джамуха.
— Если тебя окружат, я пробью строй.
— Если у меня не останется пищи, ты разделишь свою.
Тэмуджин задержался на мгновение.
— Разделю.
— Если один станет ханом?
Вопрос прозвучал раньше времени, как гром над ясной степью.
— Другой будет рядом, — ответил Тэмуджин.
Джамуха прищурился.
— Рядом — это где?
— Достаточно близко, чтобы сказать правду.
Они выпили молоко с кровью.
Следующие недели Джамуха жил в кочевье Тэмуджина. Днём они охотились, вечером боролись или спорили у огня. Джамуха легко становился центром любого круга. Он знал песни, умел передразнить старейшину, помнил родословную человека дальше, чем тот сам. Даже Бельгутей, сначала молчавший рядом с гостем, вскоре смеялся вместе со всеми.
Тэмуджин наблюдал и учился.
Однажды они нашли две семьи, у которых тайчиутские сборщики забрали почти всех лошадей. Старик просил вернуть хотя бы трёх кобыл.
— Земля тайчиутов, — сказал Джамуха. — Если вмешаемся, получим войну раньше, чем соберём людей.
— Без лошадей семьи не переживут зиму.
— Возьми их к себе.
— Они не хотят уходить с родовой земли.
Джамуха пожал плечами.
— Тогда выбрали.
Тэмуджин поехал к сборщикам ночью. Не напал. Перерезал путы на табуне, поднял шум с одной стороны, а Хасар и Боорчу угнали пять кобыл с другой. Утром вернули семьям.
Джамуха ждал у стоянки.
— Ради трёх лошадей ты украл пять и объявил тайчиутам, где находишься.
— Две будут приплодом за то, что они забрали раньше.
— Ты назначил себя судьёй.
— Другого рядом не было.
— Вот это опаснее кражи.
Старик, получивший кобыл, привёл к Тэмуджину двух внуков.
— Они будут служить.
— Я не просил.
— Поэтому и будут.
Джамуха ничего не сказал до вечера.
Потом они боролись. Обычно Джамуха выигрывал ловкостью, Тэмуджин — терпением. На этот раз Джамуха прижал его к земле и держал дольше необходимого.
— Сдаёшься?
— Нет.
— Я могу сломать руку.
— Тогда у меня останется другая.
Джамуха отпустил.
— Однажды ты заставишь всю степь выбирать: служить тебе или быть виноватой.
Тэмуджин поднялся, растирая плечо.
— А ты заставишь выбирать между родом и правдой.
Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Потом Джамуха протянул руку.
— Хорошо, что мы братья.
— Почему?
— Врагу я бы такого не простил.
Тэмуджин взял руку.
— И я.
Ночевали под одним одеялом у костра. Джамуха уснул быстро, положив ладонь на рукоять меча. Тэмуджин долго смотрел в небо.
Он был счастлив.
Позже, вспоминая эту ночь, Чингисхан будет искать знак будущей вражды: паузу перед клятвой, вопрос о хане, руку на мече. Знак обязательно найдётся. Прошлое послушно тому, кто знает конец.
Но тогда никакого конца не было.
Были два молодых человека, одна шкура на двоих и вся степь впереди.
Часть вторая. Братья
Глава 7. Соболиная шуба
Бортэ узнала его по ремешку.
Он приехал весной, когда снег оставался только в тенях между холмами. С ним были двое молодых мужчин, один широкий в плечах, другой с настороженными глазами, и младший брат. Никакого стада, богатой свиты или повозок с подарками.
Дэй-Сечен смотрел на жениха дочери и хмурился.
— Когда я отдавал тебе Тэмуджина, — сказал он Оэлун, — у мальчика был отец.
— Когда я приехала за твоей дочерью, — ответила она, — у мужчины уже есть люди.
— Трое.
— Хороших людей редко бывает много вначале.
Бортэ стояла у входа в шатёр. Тэмуджин спешился, и она увидела на его шее широкие следы. Лицо стало жёстче, чем помнилось, но у луки седла был привязан тёмный шерстяной ремешок.
За годы он выцвел и почти расплёлся.
— Конь не потерял дорогу, — сказала Бортэ.
Тэмуджин коснулся ремешка.
— Несколько раз пытался.
Это были первые слова, которые он сказал ей после разлуки.
Дэй-Сечен потребовал, чтобы свадьбу отложили. Нужно было собрать родичей, выбрать счастливый день, узнать, не считают ли тайчиуты Тэмуджина преступником. Тэмуджин выслушал.
— Я заберу Бортэ сейчас.