Вы читаете книгу «Кровь Велетов» онлайн

ЗАВЕТ ГРОМОВЕРЖЦА

Часть I. Дыхание Нави

Воздух на вершине Кудеяровой горы был тяжелым, соленым от пота и горьким от дыма жертвенных костров. Пахло паленой шерстью, растопленным бараньим жиром и скорым, еще не пролившимся дождем, который висел над миром душным свинцовым покрывалом. Здесь, на высоте, где вековые сосны цеплялись корнями за голые камни, время словно текло медленнее, застревая в расщелинах, как болотный туман.

Велимира стояла у самого края обрыва, вцепившись скрюченными пальцами в костяное навершие своего тисового посоха. Старость давно поселилась в ее суставах, отзываясь тупой ноющей болью на каждую перемену погоды, но сегодня кости ныли иначе — глухо, глубоко, словно сама земля под ее ногами дрожала от подступающего страха. Единственный зрячий глаз жрицы, подернутый седой пленкой катаракты, был устремлен на восток, туда, где небо уже окрасилось в гнилостный, чернильно-фиолетовый цвет. Там, за кромкой вековых дубрав, рождалась буря. Но буря эта шла не из Прави. Она поднималась из бездонных болот Нави — из тех мест, куда живым ходу не было, откуда тянуло гнилым багульником, мертвой водой и сырым сыто-сладким запахом разложения.

— Кромка трещит, — прошептала Велимира, и ее беззубый рот выдохнул струю сизого пара. — Духи Чернолесья больше не поют. Они воют, как побитые псы, забившись в самые глубокие норы.

Позади нее безмолвно стояли младшие волхвы. Они были молоды, их длинные русые волосы, еще не тронутые сединой, развевались на пронизывающем ветру, но на их лицах не было юношеского задора — лишь серый, как пепел, испуг. Их пальцы, привыкшие перебирать жертвенные зерна и вырезать руны на бересте, судорожно сжимали края шерстяных плащей. Они знали, зачем поднялись сюда в эту ночь. Они пришли свидетельствовать конец старого согласия.

Небо разорвало. Но молния, ударившая в древний каменный идол, не принесла света. Она была черной, тяжелой, как жидкое железо, и на мгновение ослепила Велимиру, выжегши в ее слабеющей памяти остатки земных образов. Скалы содрогнулись с таким грохотом, будто великаны начали ломать хребты земли. Идол из мореного дуба, простоявший здесь три сотни лет, с сухим трубным треском раскололся надвое, и из его дымящегося нутра на серый сланец горы ступила нога.

Он не спустился с облаков. Он буквально соткался из грозового воздуха, запаха озона и каленой стали.

Перун был огромен — на полторы головы выше любого из велетов, когда-то ходивших по этой земле. Его доспехи, скованные Сварогом из небесного рудного железа, тускло мерцали в полумраке, издавая низкий, рокочущий гул, от которого у смертных закладывало уши и зубы начинали крошиться от вибрации. На его плечи была наброшена тяжелая шкура исполинского волка, пахнущая звериной яростью, порохом и сырой тайгой. Глаза громовержца горели ровным, расплавленным блеском красной меди, а из-под тяжелого бронзового шлема струились густые, жесткие волосы цвета грозовой тучи. Капли дождя испарялись, едва коснувшись его металлических наплечников, поднимаясь тонкими струйками пара.

Младшие волхвы пали ниц, уткнувшись лицами в мокрый, пахнущий плесенью ягель. Только Велимира осталась стоять, хотя колени ее дрожали так сильно, что кости терлись друг о друга со страшным сухим хрустом.

— Владыка... — хрипло выдохнула она, склоняя голову и чувствуя, как жар, исходящий от божества, обжигает ее сухое лицо.

Бог сделал шаг вперед. Каменные плиты под его коваными сапогами застонали и покрылись мелкой сеткой трещин. Когда он заговорил, его голос не был похож на человеческий — это был рокот тектонических плит, скрежет камней, перемалываемых ледником во тьме веков.

— Кромка истончается, Велимира, — произнес Перун, и от звука его голоса с ближних сосен посыпалась сухая хвоя. — Люди забывают наши имена. Они строят свои города за высокими частоколами, меряют землю шагами, взвешивают зерно на весах и верят в сухой закон княжеских свитков, а не в ярость бури. Их страх угасает. Они больше не трепещут перед шепотом леса. А без их страха, без их слепой, первобытной веры замок на вратах Нави ржавеет. Она прорывается.

Громовержец протянул вперед огромную руку в кованой перчатке. На его ладони, покрытой старыми шрамами от небесного огня, лежали тридцать три оберега. Это были тяжелые, литые гривны из чистого холодного серебра, на каждой из которых был высечен Громовой знак — колесо с шестью спицами, символ вечного круговорота жизни и ярости Прави. Обереги тускло светились изнутри слабым, серым светом, словно угли под золой.

— Возьми их, жрица, — приказал бог. — Найди среди людей тех, в ком еще сильна кровь великанов-велетов. Тех, чьи сердца не ведают сомнений, а руки способны держать сталь. Окропи эти знаки их кровью. Пусть они станут богатырями.

Велимира дрожащими руками приняла тяжелые обереги. Серебро обожгло ее ладони ледяным, запредельным холодом, но она не выпустила их, прижав к груди, как самое дорогое сокровище.

— Их должно быть тридцать три, — продолжал Перун, и его медные глаза устремились в самую глубь ее увядающей души. — Это не просто воины. Это замки на вратах Нави. Пока все тридцать три знака бьются в унисон, омываемые живой кровью, Кромка устоит. Если погибнет один — Кромка даст трещину. Если падут двое — Сверь отравит ваши реки и нивы. Если рухнет круг... Навь поглотит Явь, и боги Прави закроют свои чертоги навсегда.

— А если... если мы не найдем замену погибшему в срок? — спросила Велимира, чувствуя, как ледяной пот катится по ее морщинистой шее.

Перун медленно поднял взгляд к небу. Там, среди клубящихся туч, проступали очертания чего-то огромного, безглазого и многоногого, что скреблось с той стороны Кромки, пытаясь нащупать слабую брешь.

— Тогда наступят Темные времена, жрица. И некому будет защитить ваших детей. Люди боятся богатырей, завидуют их силе и близости к нам. Но когда богатырей не станет, люди поймут, что они были единственным щитом между их теплыми избами и бездной. Окропи серебро кровью. Скрепи уговор.

Бог поднял руку, и ослепительная вспышка чистой молнии ударила прямо в вершину горы. Когда грохот затих, а дым рассеялся, Перуна уже не было. На каменной плите, где он стоял, остался лишь глубокий выжженный след в форме громового колеса, заполненный расплавленным металлом.

Велимира медленно опустилась на колени перед расколотым идолом. Она прижала тридцать три серебряных оберега к своей груди, чувствуя, как их холод проникает под старое сукно ее ризы.

— Слышали завет? — тихо спросила она, не оборачиваясь к молодым волхвам, которые только сейчас осмелились поднять головы от земли.

— Слышали, матушка, — прошептал один из них, заикаясь от холода и пережитого ужаса.

— Ищите мальчишек с велетовой кровью по всем весям и племенам, — приказала жрица, поднимая свой единственный зрячий глаз к небу, где сквозь черные тучи пробивалась кроваво-красная полоса рассвета. — Время пошло. И да помогут нам боги.

Часть II. Первая кровь

Спуск с Кудеяровой горы занял трое суток. Велимира шла сквозь Чернолесье, ведомая лишь внутренним зовом серебра, которое грелось у ее груди каждый раз, когда она приближалась к нужному человеку. Младшие волхвы несли за ней священные меха с жертвенным медом и костяные чаши для крови.

Они вышли к Древней долине, где жило племя Лесного Волка — потомки первых людей, что когда-то брали в жены дочерей велетов. Здесь еще помнили законы Прави, а идолы по берегам быстрой реки лоснились от жира жертвенных кабанов.

Велимира остановилась у края бревенчатого городища. Воздух здесь был напоен запахом сосновой смолы, дыма очагов и каленого железа — местный кузнец Ратибор как раз ковал тяжелые лемеха для плугов. Но жрицу вел не он. Серебро в ее мешке задрожало, отзываясь на тяжелую, мерную поступь молодого исполина, который тащил из леса огромный сосновый ствол.

Его звали Вышата. Ему едва исполнилось девятнадцать зим, но ростом он уже обогнал самого высокого мужа в племени на целую голову. Его грудь была широкой, как кузнечный мех, а длинные светлые волосы были перехвачены кожаным шнурком, чтобы не лезли в глаза. В его жилах текла первородная кровь великанов, не разбавленная слабостью южных городов.

— Стой, парень, — тихо произнесла Велимира, но ее голос, усиленный силой Прави, заставил Вышату замереть на месте. Он легко, словно сухую ветку, сбросил сосновое бревно на землю. Пыль взметнулась над его кожаными постолами.

— Кто ты, бабка? — спросил юноша, оглядывая сухонькую старуху и бледных волхвов за ее спиной. В его серых глазах не было страха, только суровое любопытство лесного жителя.

— Я та, кто принесла тебе твой удел, — Велимира запустила руку в кожаный мешок и достала первый оберег. Серебряное кольцо с громовым знаком Перуна тускло заблестело на солнце. — Ты силен, Вышата. Сильнее, чем нужно смертному человеку. Твоя сила — это не твоя заслуга, это кровь велетов, что спит в тебе. Но боги требуют плату за этот дар.

Вышата нахмурился, его тяжелые надбровные дуги сошлись у переносицы.

— Какую плату? Я честно делюсь добычей с общиной, приношу дары Велесу на опушке и не трогаю чужого.

— Твоя жизнь больше не принадлежит тебе и твоему племени, — Велимира сделала шаг вперед, и один из молодых волхвов подал ей обрядовый нож с рукоятью из рога лося. — Навь лезет из щелей. Богам нужны те, кто станет щитом на Кромке. Ты станешь Первым из Тридцати Трех. Твое имя будут петь гусляры, но спать ты будешь на сырой земле, а твоим домом станет Железный Детинец. Твоя кровь скрепит этот замок. Согласен ли ты принять удел?

Вышата молчал. Он посмотрел на родное городище, откуда доносился детский смех и крик петухов, посмотрел на свои ладони, мозолистые от топора. Он знал, что в лесах Чернолесья творится неладное — охотники все чаще не возвращались из чащи, а болотные огни манили путников даже днем.

— Если я откажусь? — тихо спросил он.

— Кромка порвется здесь, в твоей долине, — ответила Велимира, глядя ему прямо в глаза своим слепым глазом. — И твоя мать, твои сестры первыми сгорят в пожаре Нави. Боги не просят, Вышата. Они предлагают выбор между почетной смертью со сталью в руках и бесславной гибелью скота на бойне.

Исполин тяжело вздохнул. Его плечи расправились. Он сделал шаг навстречу жрице и протянул свою огромную правую ладонь тыльной стороной вверх.

— Режь, бабка, — глухо произнес он. — Раз уж боги обделили меня спокойной долей.

Велимира не колеблясь прижала лезвие ножа к его ладони. Сталь легко рассекла толстую кожу. Густая, темная кровь велета закапала на серый сланец. Велимира подняла серебряный оберег и подставила его под струящуюся кровь.

То, что произошло дальше, заставило младших волхвов в ужасе заслонить лица руками.

Едва кровь Вышаты коснулась холодного серебра, оберег издал яростный, шипящий звук. Кровь впиталась в металл мгновенно, не оставив ни капли на поверхности. Серебряное кольцо раскалилось добела. Вышата стиснул зубы так, что на его шее вздулись толстые вены, но не издал ни звука, хотя кожа на его груди, куда Велимира прижала остывающий оберег, зашипела, наполняя воздух запахом паленой плоти.

Но оберег не стал серым.

На пике древней веры, омытый чистой кровью первого велета, Громовой знак вспыхнул ослепительным, чистым белым пламенем. Из оберега вырвались тонкие нити электрических разрядов, которые оплели предплечья Вышаты, уходя под кожу, прямо к его сердцу. Глаза юноши на мгновение вспыхнули чистым серебряным светом Прави. Он тяжело выдохнул, и земля вокруг его ног задрожала, а трава мгновенно пожухла, отдав свою жизненную силу первому богатырю.

Оберег остыл, став матово-белым, сияющим, как свежий зимний наст под полуденным солнцем.

— Вот твой знак, Первый, — выдохнула Велимира, чувствуя, как сила, прошедшая сквозь оберег, на мгновение вернула тепло в ее старые кости. — Носи его у сердца. Пока ты жив, твоя сила будет расти с каждым убитым чудовищем. Но помни: твоя кровь теперь принадлежит Кромке.

Вышата медленно опустил руку, глядя на белый медальон, который теперь казался частью его собственного тела. Он больше не был просто Вышатой из племени Лесного Волка. В его глазах появилась та самая холодная, запредельная глубина.

— Я готов, — тихо сказал первый богатырь. — Веди меня, жрица.

Велимира повернулась на запад, туда, где на горизонте сквозь туманы проступали очертания неприступных скал, на которых вскоре заложат первый камень Железного Детинца. Она знала, что впереди еще тридцать два обряда. Тридцать два сердца, которые должны забиться в унисон.

Но Кромка была заперта. На время.

Глава 1

ЗОЛОТАЯ РОТА

Майское солнце в Лозовом Яру не грело — оно целовало. Лениво, тягуче, оставляя на лопатках влажную истому. Земля на пойменном выгоне, напитавшаяся весенним разливом Днепра, дышала густо и сыро. Пахло молодой крапивой, прелой прошлогодней соломой, которую вынесло половодьем к ольшанику, и парным конским навозом. В этом запахе была сама жизнь — простая, грубая, не знающая сомнений.

Десятилетний Яромир, которого в деревне звали просто Ярко, лежал на животе на песчаном косогоре, подперев подбородок кулаками. Его порты из грубого серого льна давно потемнели на коленях от речного ила, а на затылке скопилась мелкая сухая хвоя. Из-под выцветшей русой челки, которую мать каждое полнолуние ровно подрезала костяными ножницами, Ярко следил за кобылицей по кличке Медуница. Старая, щербатая, с рваным ухом — следствием зимней встречи с болотным волком, — она лениво обгладывала сочные стебли камыша у самой кромки воды.

— Ярко! Гляди, шмель какой!

Микула, сидевший чуть поодаль под сенью старой раскидистой вербы, тянул к нему ладонь. На его грязном пальце действительно сердито гудел огромный золотисто-черный шмель, завязший лапками в сладкой сосновой смоле. Микула был худым, востроносым, с быстрыми темными глазами, в которых вечно прыгали чертенята. Волосы у него были темнее, жесткие, как конский волос, и вечно торчали в разные стороны, несмотря на все попытки его матери пригладить их деревянным гребнем.

— Не тронь его, Мика, — не оборачиваясь, глухо отозвался Яромир. Его голос для десятилетнего мальчишки был странно низким, ровным, без обычной детской писклявости. — Ужалится — пол-лица разнесет. Опять твоя бабка будет тебя дегтем мазать да заговоры шептать.

— А пущай разнесет! — Микула беззлобно щелкнул шмеля, отправляя его в полет, и повалился спиной на сочную траву, закинув руки за голову. — Зато буду на богатыря похож! У них, сказывают, у всех лица в шрамах да опухолях от тварей навьих. Видал, как дед Михей сказывал про Добрыню? Мол, у него щека от уха до подбородка порвана болотником была, а он только утерся да твари башку секирой снес!

Яромир молчал. Он сорвал сочную травинку и принялся задумчиво жевать ее сладковато-горький белый кончик. Добрыня. Это имя в Лозовом Яру знали все — от беззубых стариков, греющих кости на запечье, до младенцев в люльках. Добрыня был заступником. Одним из Тридцати Трех. Тем, кто держал Кромку где-то на далеком севере, там, где земля промерзала так глубоко, что кости мертвецов не гнили, а звенели как железо под ногами.

Для Ярко богатыри были не людьми. Они были полубогами, сошедшими с деревянных резных столбов, что стояли в капище Перуна на холме за околицей. Они виделись ему огромными, отлитыми из темной бронзы воителями, которые питаются только медом и кабаниной, не знают усталости и могут спать на голых камнях под ледяным дождем.

— Мика, — тихо спросил Яромир, переворачиваясь на бок и глядя на друга. — А если они не вернутся?

— Кто? — Микула скосил на него глаз.

— Богатыри. Ну... Добрыня вот. Отец сказывал, что нынче зимой на болотах выло так, что собаки в конурах задыхались от страха. И рожь у нас взошла слабая, черная по краям поля. Жрец говорит, это Сверь из Нави дышит.

— Вернутся, — уверенно отрезал Микула, и его лицо на мгновение стало серьезным. — Куда они денутся? Перун их держит. Пока Перун на небе гремит, богатыри на земле стоять будут. Вот вырасту еще на две ладони — сам в Детинец пойду. Буду в кольчуге ходить, железом звенеть. А девки из соседней кузнечной деревни будут мне вслед венки бросать.

Яромир улыбнулся. Он приподнялся, намереваясь свистнуть Медунице, которая забрела слишком далеко в камыши, как вдруг...

Земля вздрогнула.

Это не был гром. Грозы не предвещалось — небо над Лозовым Яром стояло чистое, пронзительно-синее, лишь на самом горизонте таяли легкие, похожие на пух одуванчиков облака. Земля задрожала изнутри. Мелкая галька на песчаном косогоре мелко, сухо заплясала, осыпаясь к воде. Медуница резко вскинула голову, прядая рваным ухом. Ее ноздри расширились, шумно втягивая воздух, а по спине прошла крупная дрожь. Она издала короткое, тревожное ржание и побежала к остальному табуну, который мирно пасся на заливном лугу.

— Слышишь? — Яромир резко поднялся на ноги. Его сердце вдруг забилось часто-часто, ударяя в ребра голодным птичьим крылом.

Микула вскочил следом. Его темные глаза расширились.

Из-за поворота старого тракта, что вел из стольного княжеского града Волыни сквозь глухие черные леса к их Лозовому Яру, поднималась золотая пыль. Она клубилась, подсвеченная полуденным солнцем, медленным тяжелым облаком. И сквозь эту пыль нарастал рокот.

Это был топот тяжелых коней. Не тех легких лесных лошадок, на которых ездили странствующие торговцы или княжеские бирючи. Это был шаг исполинов. Каждое падение копыта отзывалось глухим ударом в подошвы мальчишеских ног.

— Идут... — прошептал Микула, и его голос сорвался на писк. — Ярко, это они!

Они показались из-за березовой рощи. Яромир затаил дыхание. На миг ему показалось, что из лесной тени выехало само солнце, раздробленное на тридцать три сияющих куска.

Впереди ехал предводитель. Под ним был исполинский вороной конь с густой гривой, доходящей до самых колен, и широкой, как сундук, грудью. На коне не было украшений — только тяжелая упряжь из сыромятной черной кожи с простыми железными пряжками. Но сам всадник...

Это был Ставр. Один из Тридцати Трех Старших Богатырей.

Он казался высеченным из серого гранитного валуна. Его чешуйчатый доспех, скованный из темного железа с серебряной насечкой по краям, покрывал широкие плечи и грудь. Поверх кольчужных рукавов были надеты тяжелые браслеты-наручи, иссеченные глубокими старыми царапинами — следами когтей, которые Яромир не смог бы опознать. Длинные, до плеч, густые русые волосы Ставра были перехвачены тонким серебряным обручем с изображением громового знака, а широкая борода, тронутая ранней сединой на щеках, пахла дорожной пылью и дегтем.

Позади него мерно, в три ряда, ехали остальные тридцать два богатыря. Это была Золотая Рота. Их доспехи — у кого чешуйчатые, у кого из тяжелых кованых пластин — сияли на солнце так ярко, что больно было смотреть. На левых плечах у каждого висели круглые щиты, обтянутые толстой бычьей кожей и окованные железом по краям. В центре каждого щита горел вычеканенный из меди шестиспицевый Громовой знак — колесо Перуна.

От роты исходил тяжелый, плотный запах. Это был запах войны и запредельного долга. Пахло каленым железом, оружейным маслом, горьким полыневым дымом, конским потом и... сухими церемониальными травами, которыми окуривали богатырские плащи перед выездом из Детинца. Этот запах туманил голову смертным, заставляя их падать ниц.

— Гляди... гляди на обереги... — прошептал Микула, хватая Яромира за руку так сильно, что его пальцы задрожали.

Яромир перевел взгляд на грудь предводителя. Поверх кольчуги у Ставра на тяжелой серебряной цепи висел оберег — Громовой знак. Но он не был серым или стальным. Он светился глубоким, теплым, рубиновым багрянцем. Каждое движение богатыря заставляло этот свет пульсировать, словно внутри серебряного колеса билось живое, горячее сердце. Богатыри, ехавшие следом, несли обереги разных цветов: у кого-то они отливали тусклой бронзой, у кого-то светились багровым, а у нескольких молодых воинов в задних рядах знаки были совсем серыми, стальными — обереги «Младших», еще не испившие достаточного количества навьей крови.

Рота ехала молча. Никто не разговаривал, не смеялся. Слышен был только мерный, пугающий скрежет кольчужных колец, тяжелый вздох коней и сухой стук копыт о землю. Они казались каменными изваяниями, которые боги оживили на время, чтобы прогнать тьму.

Ставр придержал вороного коня у развилки дорог, прямо напротив песчаного косогора, где стояли мальчишки. Вороной храпнул, выдохнув струю горячего пара, и ударил копытом, вырвав с корнем кусок дерна.

Старший богатырь медленно повернул голову. Его лицо было иссечено ветрами и старыми битвами. Левая бровь была разделена белым шрамом, уходящим в волосы, а глаза... Они были странного, стального цвета, глубокие, бездонные, словно колодцы, в которых навсегда застыла ночная гроза.

Яромир почувствовал, как внутри него, в самой глубине груди, там, где до этого мирно спало детское тепло, шевельнулось что-то тяжелое. Словно проснулся огромный, медлительный зверь, дремавший под ребрами. Жар прилил к его лицу. Он не опустил взгляд, как сделал Микула, который испуганно присел в траву, прячась за его плечом. Яромир смотрел прямо в стальные глаза Ставра.

Богатырь чуть прищурился. В его холодном взгляде скользнуло секундное удивление. Он почувствовал это. Почувствовал глухой, неподъемный отзвук велетовой крови, спавшей в этом деревенском мальчишке с ободранными коленями.

— Эй, малец! — голос Ставра был подобен удару тяжелого медного гонга. Мерный, низкий, он заставил замолчать даже птиц в лозняке. — Чьих будете? Как звать?

Яромир сделал шаг вперед. Земля под его ногами казалась теплой, живой.

— Яромир я, дядька. Из Лозового Яра. Сын кузнеца Борислава. А это — Микула, сосед наш.

Микула, услышав свое имя, осмелел, поднялся на ноги и, заикаясь от волнения, выкрикнул:

— А мы... мы в Детинец хотим! К вам! Чтобы как вы — тварей бить, Кромку держать! Возьмите нас, дядька Ставр!

Несколько богатырей в задних рядах чуть повернули головы, на их суровых лицах проступили едва заметные, снисходительные улыбки. Младший из роты, с чистым серым оберегом на груди, тихо хмыкнул, но замолчал под строгим взглядом соседа.

Ставр не улыбался. Он смотрел на мальчишек серьезно, без тени взрослой насмешки, которой обычно одаривали детей деревенские мужики. Он перевел взгляд с худого, востроносого Микулы на широкоплечего Яромира. Его взгляд задержался на широких запястьях Ярко и его прямой, упрямой осанке.

— Железный Детинец — это не печь с пирогами, отроки, — медленно произнес Ставр. Он потянулся к седлу и положил руку на тяжелое топорище своей двуручной секиры. — И не княжеский пир. Детинец всегда голоден. Он берет мальчишек с волосами, пахнущими молоком и материнской кашей, а возвращает... если возвращает — мужей с обгоревшими душами и холодным железом вместо сердец. Большинство из тех, кто входит в его ворота, остаются там навсегда. На тренировочных выгонах или в зубах навьих бестий. Вы готовы к такой доле?

— Готовы! — выкрикнул Микула, делая шаг вперед и сжимая кулаки. Его лицо горело лихорадочным, детским румянцем. — Я кикиморы не боюсь! И волка болотного с завязанными глазами одолею!

Яромир промолчал. Он не кричал, но его серые глаза смотрели на Ставра с такой упрямой, каменной решимостью, что старший богатырь понимающе кивнул. Он видел много таких мальчишек. Из сотен выживали единицы, но именно из таких молчальников со стальным взглядом получались те, кто потом держал щит Яви.

— В трех верстах отсюда, у княжеского поста на перекрестке Великого тракта, через три дня будет стоять обоз Детинца, — произнес Ставр. Он тронул поводья вороного коня, заставляя его развернуться обратно к дороге. — Мы собираем тех, в ком жива вера и кровь велетов. Идите к своим отцам. Если они отпустят вас, если их сердца выдержат этот плач — приходите к заставе. Обоз заберет вас. Но помните: назад дороги не будет. Никто не возвращается из Детинца обратно к плугу и коровам. Обряд крови связывает намертво.

Ставр поднял руку в железной рукавице, давая сигнал роте.

— В путь!

Рота двинулась вперед. Опять загремело железо, глухо завыли кони, и золотое облако пыли поднялось над трактом, скрывая сияющие доспехи тридцати трех заступников. Они уходили дальше на север, туда, где за болотами выл ветер Нави, унося с собой запах озона, каленой стали и сухих трав Прави.

Мальчишки стояли на косогоре долго, пока последний богатырь не скрылся за березовым перелеском, а пыль на дороге медленно, неохотно не осела обратно на раскисшую колею.

— Ярко... — прошептал Микула, его голос дрожал от восторга. — Ты видел? Видел, как его оберег горел? Ровно уголь в печи! Мы пойдем, Ярко? Скажи, ведь пойдем?

Яромир медленно повернулся к деревне. Там, за околицей, из труб изб поднимался сизый, мирный дымок. Мать, верно, уже накрывала на стол, выставляя крынку со свежим молоком и теплую пшенную кашу. Отец стучал тяжелым молотом в кузнице, и этот звук — привычный, домашний — сейчас казался Яромиру далеким, словно доносился с другого берега великой реки.

В его груди всё еще горел тот самый тяжелый, древний жар, оставленный взглядом Ставра. Яромир сжал кулак, чувствуя под кожей упругую, непослушную силу.

— Пойдем, Мика, — тихо, но твердо сказал он. — Пойдем. Собирай вещи.

Глава 2

БЛАГОСЛОВЕНИЕ И ПЛАЧ

Дорога обратно в Лозовый Яр казалась бесконечной, хотя пойменный выгон лежал у самой околицы. Мальчишки бежали, задыхаясь, срезая путь через молодые заросли лозняка, которые хлестали их по мокрым ногам. Микула летел впереди, размахивая руками, словно у него выросли крылья, и что-то бессвязно кричал от восторга. Яромир шел следом — медленнее, тяжелее. Земля под его босыми ступнями больше не казалась просто грязью; теперь он чувствовал ее рельеф, ее влажное, глубокое дыхание, словно его ноги пускали невидимые корни при каждом шаге.

Внутри него, у самого сердца, бился тяжелый, горячий узел, оставленный взглядом Ставра.

— Ярко! Я первый бабушке скажу! Она мне травы в дорогу соберет! — крикнул Микула, оборачиваясь на бегу. Его лицо было красным, взмокшим от бега, а в глазах прыгало дикое, сумасшедшее пламя.

Яромир не ответил. Он молча смотрел на покосившиеся серые крыши изб Лозового Яра, над которыми поднимались тонкие сизые струйки дыма. Деревня казалась маленькой, тесной, зажатой между глухой стеной Чернолесья и быстрой речной излучиной. Частокол из потемневших от сырости сосновых бревен, когда-то казавшийся мальчику неприступной стеной, теперь выглядел хрупкой деревянной игрушкой. Игрушкой, которую любая сильная тварь из Нави могла разломать одним ударом когтистой лапы.

Они ворвались через открытые ворота околицы. Деревня жила своей обычной весенней жизнью. Женщины у колодца полоскали белье в деревянных корытах, мужчины чинили телеги к летнему сенокосу, на заднем дворе мычали коровы. Никто из них не знал, что мимо их полей только что прошла Золотая Рота. Никто не почувствовал ледяного дыхания Кромки. Люди просто радовались теплому маю, не думая о том, какова цена этого тепла.

У околицы они разделились. Микула с гиканьем умчался к своей избе на краю леса, где его бабка-травница сушила связки полыни и багульника на чердаке. Яромир же остановился у старого тополиного пня. Он медленно вытер взмокший лоб рукавом серой рубахи и повернул в сторону кузницы.

Кузня Борислава стояла поодаль от жилых изб, ближе к реке, чтобы сухой жар горна случайно не спалил соломенные крыши. От нее всегда пахло каленым углем, горелым березовым дегтем, лошадиной мочой и мокрым песком. Из приоткрытых тяжелых дубовых дверей доносился мерный, упругий звон.

Вжих... Удар. Вжих... Удар.

Яромир вошел в полумрак кузницы. После ослепительного майского солнца глаза не сразу привыкли к густой, закопченной темноте, прорезанной лишь оранжевым, дышащим пламенем горна.

Его отец, Борислав, стоял у наковальни. Огромный, широкоплечий муж с густой черной бородой, в которой уже вились первые серебряные нити седины. Его кожаный фартук был покрыт черной окалиной и мелкими прожогами, а могучие руки, покрытые густым волосом, казались продолжением железного молота, который он держал. Борислав ковал лемех для плуга — каленый, тяжелый лист железа, исходивший вишневым жаром.

Борислав не обернулся, когда сын вошел. Он сделал еще три тяжелых удара, заставив снопы желтых искр брызнуть во тьму кузницы, и только потом опустил лемех в деревянную кадку с темной водой. Вода зашипела, выбросив густой, пахучий столб белого пара, который тут же поднялся к закопченному потолку.

— Пришел, Ярко, — низким, гудящим басом произнес кузнец, вытирая лоб широкой заскорузлой ладонью. — Кони как? Медуница не балует?

— Кони в порядке, батя, — Яромир сделал два шага вперед, останавливаясь у края верстака, где лежали готовые железные подковы и клещи. Он набрал в грудь побольше воздуха, пахнущего углем. — Золотая Рота проходила мимо выгона. Сам Ставр вел их. Тридцать три богатыря.

Рука Борислава, тянувшаяся к тяжелым клещам, на мгновение замерла. Его спина напряглась под кожаным фартуком. Он медленно повернулся к сыну. Его лицо в полумраке кузницы казалось высеченным из темного дуба, а глаза — такие же серые, как у Яромира, — смотрели серьезно и тяжело.

— Проходили, значит, — тихо повторил кузнец. — Ставр, говоришь... Жив еще, старый ворон. Значит, Кромка держится.

— Они на заставе будут стоять через три дня, — Яромир сжал кулаки, чувствуя, как его пальцы впиваются в ладони. — Собирают парней с велетовой кровью. Тех, кто готов в Детинец идти. Батя... они зовут. И я пойду. С Микулой.

Борислав молчал долго. Слишком долго. Слышно было только, как булькает остывающая вода в кадке и как тихо, сыто потрескивают угли в глубине горна. Кузнец медленно подошел к Яромиру. Он казался огромным, ровно лесной хозяин-леший, решивший заглянуть в человеческое жилище.

— В Детинец, значит, — Борислав положил свою тяжелую, горячую руку на плечо сына. От ладони отца пахло железом и овечьим жиром. — Думаешь, богатырская доля — это сияющая броня да княжеская слава? Думаешь, Ставр тебя за праздничный стол посадит?

— Нет, — твердо глядя отцу в глаза, ответил Яромир. — Он сказал, что Детинец голоден. Что назад дороги не будет. Но я чувствую... батя, во мне внутри горит. Ровно уголь твой под мехами. Я не могу здесь остаться. Плуг ковать — не мое это.

Борислав глубоко вздохнул, и его плечи тяжело опустились. Он убрал руку с плеча сына, подошел к верстаку и взял тяжелый, двухпудовый ковочный молот — тот самый, который Яромир обычно мог поднять только двумя руками, натужно кряхтя.

— Держи, — Борислав протянул молот сыну рукоятью вперед. — Одной рукой держи. За самый конец черена.

Яромир нахмурился. Он сделал шаг вперед, обхватил пальцами левой руки гладкое, засаленное дерево рукояти. Внутри него снова шевельнулся тот самый глухой, неподъемный зверь. Жар хлынул к плечам. Яромир стиснул зубы и... поднял молот. Медленно, ровно, держа его на весу перед собой. Рука не дрожала. Металлическая голова молота замерла на уровне глаз отца.

Борислав смотрел на это без удивления — лишь с тихой, глубокой печалью в серых глазах.

— Сила просыпается, — тихо произнес кузнец. — Святогоров дар. Я надеялся, что тебя минует эта чаша, сынок. Надеялся, что кровь великанов уснет в нашем роду, сотрется за поколения. Мой дед ушел в Детинец и не вернулся. Мой старший брат сгорел на Кромке, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас. Я выбрал кузницу. Думал, железо греть безопаснее, чем тварей навьих рубить. Но кровь... кровь не обманешь. Она зовет своего хозяина.

Отец забрал молот у сына и легко опустил его на верстак.

— Иди к матери, Ярко. Скажи ей сам. А я... я мечи точить не умею, но топор тебе в дорогу скую лучший, какой только может выйти из моего горна. Ступай.

* * *

Дома пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, сушеной черникой и топленым молоком. Его мать, Милолика, стояла у печи, доставая деревянной лопатой горячие караваи. Ее светлые волосы, убранные под белый плат, выбились на висках от жара, а лицо было румяным, домашним и родным.

Когда Яромир вошел и остановился у порога, она сразу всё поняла. Материнское сердце не обманешь — оно чует беду еще до того, как та постучит в калитку. Милолика медленно опустила лопату на лавку. Ее руки, испачканные белой мукой, задрожали.

— Ярко... — прошептала она, и ее голубые глаза мгновенно наполнились слезами, которые покатились по ее бледным щекам, оставляя чистые дорожки на мучной пыли. — Сын мой...

— Матушка, я ухожу, — Яромир подошел к ней и опустился на колени, утыкаясь лицом в ее теплый фартук, пахнущий тестом и печным дымом. — Богатыри на заставе. Обоз через три дня.

Милолика зарыдала — глухо, надрывно, как плачут все славянские матери, отдающие своих первенцев на службу Кромке. Она обняла его голову своими теплыми, мягкими руками, прижимая к себе, словно пыталась спрятать его обратно в свое лоно, защитить от того жестокого, холодного мира, который ждал его впереди.

— Не пущу... не пущу тебя, дитятко мое! — сквозь слезы причитала она, качаясь из стороны в сторону. — Изголодался Детинец по свежей крови! Мало им мужей, так теперь и детей забирают! Погибнешь ведь там, Ярко! Замерзнешь в лесах навьих, волки обглодают косточки твои белые, и похоронить некому будет... Земля-матушка тебя не примет без обряда!

Яромир молчал, позволяя ей вылить всё свое горе. Он знал, что этот плач — священный ритуал. Так плакали веками. Каждая мать богатыря оплакивала своего сына еще живым, потому что знала: из Детинца живыми не возвращаются. Тот, кто капает кровью на Громовой оберег, умирает для своей семьи навсегда.

Когда первый приступ горя утих, Милолика утерла слезы краем плата. Ее лицо стало строгим, сосредоточенным. Она усадила Яромира на лавку перед красным углом, где под ликами деревянных богов горела плошка с конопляным маслом.

— Садись, Ярко. Косы заплетать буду. В дорогу дальнюю, в дорогу смертную.

Она взяла тяжелый деревянный гребень, вырезанный отцом из священной березы, и принялась медленно, бережно расчесывать его русые волосы. Каждое движение гребня сопровождалось тихим, напевным причитанием на старинном наречии — заговором на защиту от стрелы костяной, от когтя болотного, от взгляда навьего.

— Косу плету — силу берегу, — шептала Милолика, и ее слезы капали на плечи Яромира, впитываясь в серый лен рубахи. — Перун-батюшка, защити чадо мое упрямое. Сварог-кузнец, скуй ему волю железную. Мара-матушка, пройди мимо, не коснись его своим ледяным пальцем раньше срока...

Она заплела его длинные волосы в тугую, крепкую косу, перевязав ее на конце прочным кожаным шнурком с вплетенной сухой веточкой красной рябины — оберегом от дурного глаза.

* * *

Три дня прошли как в бреду.

В кузнице Борислава горн не гас ни на минуту. День и ночь оттуда доносился тяжелый, яростный стук молота. Отец ковал. Он не разговаривал с Яромиром, не давал советов, но когда на рассвете третьего дня Яромир вошел в сени, на деревянном столе лежал его узел. Поверх старой кожаной сумки с теплыми портами и сухарями лежал топор.

Яромир взял его в руки и ахнул.

Топор был великолепен. Не слишком тяжелый, но идеально сбалансированный. Лезвие из лучшей кричной стали, закаленное в семи водах, отливало тусклым синеватым блеском. На обухе отец выбил тонкий узор — переплетающиеся корни дуба, символ вековой силы земли. Рукоять из твердого ясеня была обмотана сыромятной кожей, чтобы ладонь не скользила от пота и крови. Это было оружие не для рубки дров — это был боевой чекан, способный пробить любую навью шкуру или череп песиглавца.

Яромир засунул топор за широкий кожаный пояс и вышел на крыльцо.

У калитки его уже ждал Микула. Он выглядел непривычно собранным и тихим. За его плечами висел холщовый мешок, а на шее болтался костяной амулет — лапка тетерева, подарок бабки-травницы. На крыльце соседней избы стояла его семья, молча провожая мальчишку взглядами. Бабка Микулы тихо шептала заговоры в кулак, бросая вслед внуку сухую землю из-под порога — чтобы вернулся.

Яромир обернулся. Его отец стоял у дверей кузницы, опершись на тяжелый молот. Он не махал рукой, не улыбался. Он просто смотрел на сына — прямо и сурово, запоминая его лицо. Мать стояла у окна избы, прижав к груди ладони. Она больше не плакала. Ее лицо было бледным, неподвижным, ровно у каменной девы-берегини.

Яромир низко поклонился родителям в пояс, коснувшись пальцами земли Лозового Яра.

— Прощайте, батя, матушка. Да берегут вас боги.

Они повернулись и пошли прочь по росистой утренней траве. Вместе с ними из деревни уходила их детская жизнь.

* * *

Княжеская застава на перекрестке Великого тракта встретила их холодом и шумом.

Здесь, у деревянной башни, где обычно стояли княжеские дружинники в железных шлемах, собирая пошлину с купцов, сейчас было людно. Но купцов не было. На дороге стояли три тяжелые телеги, запряженные выносливыми лохматыми лошадьми. На телегах сидели мальчишки — такие же, как Яромир и Микула, собранные из десятков соседних деревень и племен. У всех были длинные волосы, простые холщовые порты и испуганные, но упрямые лица.

У первой телеги стоял вербовщик ордена по имени Ратич. Это был стареющий богатырь лет сорока, который так и не смог подняться выше Бронзового оберега. Его левый глаз был закрыт кожаной повязкой, правая нога сильно хромала, а лицо было серым, изможденным от долгих лет патрулирования болот. На его груди тускло висела старая, потертая бронзовая гривна Перуна.

Ратич оглядывал прибывших парней холодным, безразличным взглядом профессионального мясника, выбирающего скот.

— Чьи? — хрипло спросил он, когда Яромир и Микула подошли к телеге.

— Из Лозового Яра мы, — ответил Яромир, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Сын кузнеца Борислава и сын пахаря Клима. Ставр велел приходить.

Ратич прищурился своим единственным глазом, оглядывая топор за поясом Яромира, затем перевел взгляд на его широкие плечи и тугую косу с рябиновым шнурком. На его сухих губах скользнула горькая усмешка.

— Кузнецов сын, значит. И топор отцовский. Хорошая сталь, парень. Береги его. В Детинце тебя научат им не только дрова колоть. Залезайте в третью телегу. Места еще есть.

Микула шустро полез через борт, цепляясь за колесо и помогая какому-то бледному парню устроиться на соломе. Яромир же на секунду задержался. Он обернулся назад, глядя на дорогу, уходящую к его родному селу. Отсюда Лозовый Яр казался лишь крошечной точкой среди бескрайнего зеленого океана тайги.

В небе над лесом закричал ворон.

Яромир перешагнул через борт телеги и сел на жесткую солому рядом с Микулой. Телега вздрогнула, колеса заскрипели на раскисшей колее, и обоз медленно двинулся на север — туда, где на горизонте сквозь туманы проступали неприступные серые пики, скрывавшие Железный Детинец.

Глава 3

КАМЕННОЕ ГНЕЗДО

Дорога в Железный Детинец заняла без малого луну. С каждым днем, что обоз Ратича продвигался на север, мир Яви за бортами телеги терял свои мягкие, ласковые краски. Исчезли сочные заливные луга Лозового Яра, отступили приветливые березовые рощи. Земля вздыбилась, пошла тяжелыми серыми волнами, словно застывшее каменное море. Леса здесь были иными — угрюмые, молчаливые боры из исполинских черных елей, чьи мохнатые лапы смыкались над головой, почти не пропуская солнечный свет. Пахло холодной хвоей, мокрым мхом и застарелой, прелой сыростью — дыханием близких болот.

Колеса телеги тяжело гремели по каменистому подъему. На исходе третьей недели пути воздух стал совсем иным — резким, колючим, от которого першило в горле. Снега на вершинах далеких гор, проступавших сквозь туман, больше не таяли.

— Ярко... гляди, — прошептал Микула, дергая Яромира за рукав зипуна. Его голос, лишенный былой звонкости, теперь звучал хрипло и тихо. Пыль дорог осела на его ресницах и губах, сделав лицо мальчика похожим на глиняную маску.

Яромир приподнялся, цепляясь пальцами за деревянный борт.

Они стояли перед пропастью. На противоположной стороне, на вершине отвесной Черной скалы, уходившей в свинцовое небо, высился Железный Детинец. Он не казался построенным людьми — скорее, сама гора когда-то изрыгнула эту чудовищную массу из мореного дуба и дикого серого камня. Стены крепости, сложенные из исполинских гранитных валунов, были покрыты серым лишайником и потеками дегтя, которым пропитывали бревна от гнили. Тяжелые башни с узкими бойницами-глазницами смотрели на ущелье слепо и грозно. Над воротами, окованными ржавым железом, лениво полоскались на ледяном ветру черные стяги с изображением золотого Громового знака.

Отсюда, снизу, Детинец казался каменным гнездом исполинской хищной птицы, которая затаилась, выжидая, когда молодая плоть сама придет к ее лапам.

— Ровно каменный гроб, — тихо пробормотал сидевший в углу телеги мальчик по имени Мстислав — гордый, востроносый парень в дорогом суконном кафтане, которого забрали из княжеского заставного городка. Он всю дорогу держался особняком, брезгливо поглядывая на деревенских сирот.

— Не гроб, — упрямо отозвался Яромир, сильнее сжимая рукоять топора под плащом. — Оплот.

Обоз медленно въехал на подвесной деревянный мост, который глухо застонал под тяжестью колес и копыт. Внизу, на глубине трех сотен локтей, ревела быстрая, пенистая горная река, похожая на узкую серебряную нить. Холодный ветер, дувший из ущелья, пахнул Яромиру в лицо ледяной пылью и озоном.

Едва тяжелые ворота Детинца скрежеща захлопнулись за последней телегой, мальчишек высадили на широком внутреннем дворе.

Здесь всё было казенным, серым и жестким. Никакой травы — только плотно утоптанный речной камень, посыпанный мелким песком. Вдоль стен тянулись длинные деревянные галереи, по которым мерно расхаживали богатыри в серых тренировочных куртках. Откуда-то из глубин крепости доносился звон стали и крики наставников.

Перед прибывшими новобранцами — их было около сорока мальчишек со всех окрестных племен — стоял человек.

Его звали Бран. Это был хромой, жилистый ветеран с лицом, похожим на сушеную лесную грушу. Белый, рваный шрам рассекал его левую щеку, уходя под кожаную повязку, скрывавшую пустую глазницу. Левой ноги у него не было ниже колена — вместо нее к голени была примотана сыромятными ремнями простая деревянная колода, оббитая на конце железом. При каждом шаге Брана двор отзывался глухим, раздражающим стуком: тук... шаг... тук... шаг.

Бран оперся обеими руками на тяжелый ясеневый посох и оглядел мальчишек своим единственным, колючим желтоватым глазом.

— Ну что, щенки, — его голос был сухим, шелестящим, ровно сухая листва под ногами. — Приехали в гости к богам? Думаете, наденут на вас кольчуги золотые да секиры дедовские дадут?

Он сделал шаг вперед, и железный наконечник его колоды противно скрипнул по камню.

— Забудьте. Здесь вы — никто. У вас больше нет отцов, нет матерей, нет имен и нет племен. Вы — глина. Глина, которую я буду месить, сушить и обжигать в огне Прави до тех пор, пока из вас не выйдет что-то, похожее на щит. Те, кто окажется с трещиной — отправятся в ров за стеной. Земля-матушка примет всех, она не гордая.

Бран резко взмахнул посохом, указав на галерею под стеной, где стояли огромные чаны, над которыми поднимался легкий парок.

— Раздеться. Доверху.

Мальчишки нерешительно переглянулись. На дворе стоял холодный предвечерний час, ветер пробирал до костей сквозь легкие камзолы.

— Живее, недоростки! — рявкнул Бран, и его посох с силой опустился на плечо ближнего мальчишки. Тот вскрикнул и упал в грязь. — Кто замешкается — проведет ночь на стене под дождем!

Яромир первым шагнул вперед. Он стянул через голову свою серую рубаху, пахнущую родным домом и слезами матери, и аккуратно сложил ее на лавку. Следом за ним, стуча зубами от холода и страха, разделся Микула. Мальчиков погнали к чашам.

Это не была теплая баня. В чанах была ледяная колодезная вода, набранная из самых глубин скалы. Служки Детинца — суровые молчаливые мужчины — принялись нещадно тереть мальчишек жесткими мочалами из лыка, омывая их от дорожной пыли, вшей и остатков прошлой жизни. Вода обжигала тело Яромира ледяными иглами, но он терпел, сжав зубы и глядя перед собой на серую гранитную стену.

Волосы им резать не стали — славяне свято верили, что в косах спит жизненная сила воина. Но длинные русые волосы Яромира тщательно промыли дегтярным мылом и заплели заново в тугие косы, перевязав их кожаными ремешками.

Когда обмывание закончилось, каждому выдали казенную одежду: порты из плотной суровой шерсти, простую серую рубаху без узоров и вышивки, тяжелые кожаные постолы на толстой подошве и широкий ремень из бычьей кожи с простой железной пряжкой. Никаких оберегов, никаких украшений.

Яромир бережно уложил свой новый топор, скованный отцом, на самое дно деревянного сундука в гриднице — длинной, просторной спальне с сорока деревянными нарами, пахнущей сосновой стружкой, дегтем и овечьим жиром. Пользоваться личным оружием ученикам запрещалось до окончания Посвящения.

Микула сел на свои нары рядом с Яромиром, судорожно сжимая в руке костяную лапку тетерева — оберег бабки-травницы. Его плечи всё еще мелко дрожали от пережитого холода.

— Ну и холодина здесь, Ярко... — прошептал он, озираясь по сторонам. — Дома сейчас небось печь топят...

— Привыкай, Мика, — тихо ответил Яромир, затягивая кожаный ремень на поясе. — Мы сами выбрали этот путь.

— Эй, деревенские!

Голос раздался со стороны соседних нар. Мстислав — тот самый мальчик с княжеской заставы — стоял перед ними, подбоченясь. Его новые кожаные постолы были мягче, чем у остальных, а на шее, несмотря на запрет, тускло поблескивал серебряный витой шнурок.

— Слышь, ты, востроносый, — Мстислав указал пальцем на лапку тетерева в руках Микулы. — Это что за падаль у тебя? Бабка от мышей подарила? В Детинце с такими курами засмеют. Тут железо уважают, а не лесную дохлятину.

Микула густо покраснел, прижав амулет к груди, и испуганно вжал голову в плечи.

Яромир медленно поднялся с нар. Он был на полголовы ниже Мстислава, но его плечи, привыкшие помогать отцу ворочать тяжелые меха в кузнице, были шире. В его груди снова зашевелился тот самый тяжелый, древний жар, оставленный взглядом Ставра. Яромир шагнул вперед, останавливаясь вплотную к Мстиславу.

— Это оберег его бабки, — тихо, но с такой ровной, свинцовой тяжестью в голосе произнес Яромир, что Мстислав невольно сделал шаг назад. — Она заговорила его от навьего когтя. И если ты еще раз назовешь его дохлятиной — я проверю, насколько крепок твой княжеский череп без шлема.

Мстислав нахмурился, его рука дернулась к поясу, но оружия там не было. Несколько мальчишек из соседних деревень начали подниматься с нар, молча становясь за спиной Яромира. Сила, исходившая от сына кузнеца, притягивала их, как магнит.

— Ладно... ладно, лешаки, — процедил Мстислав, отступая к своим нарам. — Посмотрим, как вы запоете на выгоне, когда Бран из вас душу выбивать начнет.

* * *

На следующее утро, когда над скалами Детинца еще висел серый, промозглый туман, новобранцев вывели на тренировочный выгон.

Холодный ветер рвал полы серых рубах. Бран стоял перед ними, опираясь на посох. Рядом с ним стояли две телеги, доверху нагруженные тяжелыми деревянными мечами — клиньями. Эти мечи были вытесаны из твердого, тяжелого мореного дуба, а их сердцевина была залита свинцом. Каждый такой клин весил не меньше десяти фунтов — непосильная тяжесть для десятилетнего мальчишки.

— Брать по одному! — скомандовал Бран. — Живее!

Яромир подошел к телеге и взял рукоять меча. Дерево было холодным, шершавым. Меч оказался тяжелым — рука сразу потяжелела, а плечо потянуло вниз. Яромир перехватил рукоять поудобнее, чувствуя, как напряглись мышцы спины.

Микула взял свой клин с трудом, удерживая его обеими руками, его тонкие запястья тут же задрожали от напряжения.

— Слушай мою команду! — Бран ударил посохом о камень. — Меч перед собой! Одной рукой! Держать прямо на уровне глаз! Кто опустит — получит плетью по спине!

Мальчишки вытянули руки вперед.

Первые несколько мгновений всё казалось терпимым. Но уже через минуту свинец внутри дубовых клиньев начал заявлять о себе. Руки мальчишек наливались свинцовой усталостью, плечи горели огнем, а суставы начинали противно ныть.

— Держать! — Бран медленно хромал между рядами, и железный стук его колоды казался Яромиру ударами палаческого топора по эшафоту. — Кромка не знает усталости! Тварь из Нави не будет ждать, когда у вас отвиснут ручонки! Держать, щенки!

Рядом с Яромиром застонал мальчик из лесного племени. Его рука мелко затряслась, клин заколебался и со свистом рухнул на камни. В ту же секунду посох Брана со свистом опустился на его спину. Мальчик вскрикнул и упал на колени, хватаясь за ушибленные лопатки.

— Встать! Взять меч! — рявкнул Бран без капли жалости в голосе. — Если упадешь на Кромке — тебя сожрут живьем!

У Микулы руки дрожали крупной дрожью. Его лицо побледнело, губы посинели от напряжения, а пот крупными каплями катился по вискам, смешиваясь с грязью. Он держал меч двумя руками, но клин всё равно опускался ниже и ниже.

Яромир чувствовал, как его собственная левая рука начинает неметь. Мышцы плеча словно налились расплавленным оловом, суставы пальцев ломило так, будто их выкручивали клещами. В голове шумело. Но в этот самый миг, когда его разум уже был готов сдаться и опустить меч, глубоко под его ребрами снова проснулся тот самый тяжелый, теплый зверь.

Это была сила Святогора. Древняя, неподъемная мощь великанов, спавшая в его крови.

Жар хлынул по венам к его левому плечу. Яромир вдруг почувствовал, как боль отступает, сменяясь странной, глухой онемелостью. Его рука замерла, выпрямившись как каменная колонна. Тяжелый дубовый клин в его руке больше не дрожал — он застыл на уровне глаз, направленный прямо в серый туман над скалами.

Бран остановился напротив Яромира. Его единственный желтый глаз прищурился, разглядывая десятилетнего мальчика. Ветеран заметил, как утихла дрожь в теле Ярко, заметил этот упрямый, каменный взгляд и пар, который слабо поднимался от его плеч, несмотря на холодный ветер.

Бран ничего не сказал. Он лишь глухо хмыкнул в усы и похромал дальше.

Тук... шаг... тук... шаг...

Яромир держал меч, глядя сквозь туман на далекие горные вершины. Он понимал, что эта первая тренировка — лишь крошечная песчинка на его долгом, смертельном пути. Но его рука держала сталь. И он знал, что выстоит. Чего бы это ни стоило.

Глава 4

ЦЕНА СЛАБОСТИ

Прошло две осени.

Яромиру исполнилось двенадцать зим. За это время Железный Детинец вытянул его тело вверх, укрепил кости и покрыл ладони жесткими желтыми мозолями. Он больше не походил на того мягкого деревенского Ярко, что пас коней на заливном лугу — его плечи раздались вширь, шея стала жилистой, а походка приобрела ту самую тяжелую, ровную бесшумность, которая отличала хищных зверей Чернолесья. Длинные русые волосы Яромира теперь всегда были заплетены в две тугие косы, стянутые на затылке кожаными ремешками — чтобы в бою никто не мог ухватиться.

Сила Святогора в его жилах больше не просыпалась внезапными вспышками жара. Она улеглась глубоко на дно его существа, превратившись в ровное, глухое тепло. Яромир научился вызывать ее волей, когда мышцы во время тренировок кричали от изнеможения, но по-прежнему хранил это в тайне.

Микула выжил. Но эти два года дались ему тяжело. Он остался худым, его тонкие кости плохо держали тяжелый шерстяной зипун, а лицо осунулось, став острым и бледным, ровно у молодого лиса. В бою он брал не силой удара, а быстрыми, верткими уклонами, за что наставник Бран часто называл его «вьюном». Но Яромир знал: Мика уставал быстрее остальных. Его легкие горели после каждого бега по горам, а по ночам он тихо, стараясь не разбудить гридницу, кашлял в свой соломенный матрас.

Их дружба осталась единственным, что связывало их с Явью, с далеким теплым домом, запахом ржаного хлеба и материнскими слезами.

* * *

Октябрь в горах за Детинцем был безжалостен. Холодный нудный дождь шел третий день, превращая землю в липкую черную кашу. Учеников вывели в Окаянное болото — глухую низину у подножия Черной скалы, где Кромка была тонкой, как весенний лед. Пахло прелой, гниющей хвоей, болотным сероводородом и мокрой овечьей шерстью от промокших плащей.

Группа из десяти учеников, включая Яромира, Микулу и высокомерного Мстислава, медленно шла по узкой гати — скользким сосновым бревнам, брошенным прямо в болотную жижу. Наставник Бран хромал впереди. Железный наконечник его деревянной колоды каждый раз со свистом уходил в болотную грязь: чпок... шаг... тук... шаг.

Позади них, лениво опершись на длинные копья, шли двое старших богатырей из числа Младших. На их груди тускло поблескивали Бронзовые обереги. Они были здесь не для защиты учеников — они были свидетелями.

— Слушай Кромку, щенки! — не оборачиваясь, хрипел Бран. Его голос пробивался сквозь шорох осеннего дождя. — Болотная кикимора — тварь хитрая. Она не нападает в лоб, как волколак. Она ждет, когда вы оступитесь. Она крадет ваши уши. Поет голосами тех, кого вы любили, завлекает в топь. Кто сойдет с гати — обратно не вернется. Навь быстро сосет живую кровь.

Яромир шел вторым в ряду, держа перед собой тяжелую тренировочную рогатину с железным затупленным наконечником. За ним следовал Микула. Он дышал часто, со свистом, его пальцы в кожаных обмотках судорожно сжимали дубовое древко. Костяная лапка тетерева на его шее была мокрой от дождя.

— Ярко... — тихо, одними губами позвал Микула. — Слышишь?

Яромир замер на секунду, настороженно прислушиваясь. Сквозь ровный шум дождя и бульканье болотных пузырей откуда-то из глубины тумана донесся тихий, прерывистый шепот.

«Мика... Микулушка... Дитятко...»

Голос был старым, дребезжащим, пахнущим сушеной мятой и теплым очагом. Точь-в-точь как голос бабки Микулы, травницы.

— Назад, Мика! Это морок! — резко шепнул Яромир, не оборачиваясь, но делая знак рукой.

Но Микула уже не слышал. Его глаза, обычно быстрые и умные, подернулись мутной пеленой. Он сделал шаг в сторону от сосновой гати, его правый сапог ушел в черную жижу по самую щиколотку.

— Бабушка... — пролепетал он, вытягивая руку вперед. — Ты как здесь... холодная какая...

— Назад! — Яромир перехватил рогатину одной рукой и рванулся назад, пытаясь ухватить друга за край мокрого плаща.

В эту секунду кочка у ног Микулы взорвалась.

Из жидкой черной грязи, взметнув фонтан вонючей жижи, выросла болотная кикимора. Она была ужасна: тощее, длинное тело, покрытое зеленым склизким мхом вместо кожи, беззубый рот, разорванный до самых ушей, и длинные, сухие руки-плети, оканчивающиеся тонкими, острыми, как железные шила, черными когтями. Глаза твари — огромные, желтые, без зрачков — горели диким навьим голодом.

Тварь издала пронзительный, сверлящий уши визг и взмахнула лапой.

Пять черных когтей со свистом рассекли воздух и с влажным хрустом вонзились в грудь Микулы. Прочный шерстяной зипун разошелся как гнилое полотно. Брызнула горячая, алая кровь.

— Мика! — дикий, нечеловеческий крик вырвался из горла Яромира.

Вселенная вокруг него сузилась до этой твари и стекающей по ее зеленым когтям крови друга. Древний, яростный жар великанов взлетел из его глубин, как расплавленная лава. Онемение сошло с его мышц. Яромир с ревом шагнул вперед, соскакивая с гати прямо в топкую грязь по колено.

Его рогатина с силой пошла вперед. Сила Святогора, вложенная в удар двенадцатилетнего мальчика, была такова, что затупленный железный наконечник пробил склизкую грудь кикиморы насквозь, ломая ее хрящи. Тварь захлебнулась собственным визгом, выпуская Микулу. Яромир провернул древко, вырывая кусок зеленой плоти, и замахнулся для второго удара, готовый размозжить желтую башку твари о камни.

Но ударить он не успел.

Сбоку, холодно и безмолвно, промелькнула сталь. Копье одного из старших богатырей-свидетелей с тихим свистом вошло точно в висок кикиморы. Тварь дернулась и затихла, медленно погружаясь обратно в черную болотную жижу. Старший воин спокойно, лениво выдернул свое копье и вытер наконечник о жухлую траву кочки. На его лице не было ни злобы, ни торжества — только скука профессионального забойщика скота.

Продолжить чтение