Вы читаете книгу «Забери мою смерть» онлайн

Пролог. Человек, что старше истории

Эриду, Месопотамия, 1973 год до н.э.

На закате цивилизаций, когда боги стали покидать священные места, а жрецы приносили жертвы без веры, на свет явился человек завидного ума. Он стал одним из первых, кто захотел быть равным богам. Да, многие цари мнили себя посланниками небес и исполнителями воли высших сил на земле, но никто из них не смел и подумать о том, чтобы получить хотя бы крупицу настоящей власти. Власти над материей, над энергией, над самой жизнью. Они были слишком скромны и глупы. В отличие от него.

Эаннатум родился на стыке эпох. С самого детства он впитывал в себя знания об окружающем мире, о быте и культурных ценностях разных народов, и, конечно, о человеке и его судьбе. По ничтожно маленьким крохам он собирал сведения обо всем на свете, чтобы найти то, чего желал больше всего — истину. Он стал верховным жрецом, поднялся по лестнице богопоклонников на самый верх, принялся изучать ритуалы не с точки зрения веры, но с точки зрения учений. И добился небывалых успехов.

Умнейший из живущих мог стать первым человеком среди шумеров и вавилонян, привести цивилизацию к небывалому развитию, даже покорить весь известный мир, но его интересовало другое. Он понимал, что главный враг человека — время. Слишком ничтожны познания людского рода. Слишком мелочны их желания. А Эаннатум родился слишком рано. Он опередил свое время на десятки, если не сотни поколений. Именно поэтому он не стал использовать полученные знания на благо своих родных и соседей. Нет. Вместо этого он обратился к тому, кого боялись больше самой смерти. К богу всего зла и разрушений. К властителю над огнем и прогнившими душами, которые он пытал в бесконечности боли и страданий. Тогда его называли Ханби. Самый приземленный из всех богов. Тот, кто не страдает от гордыни и всегда готов отозваться на зов, лишь бы плата оказалась достойной.

Верховный жрец предоставил такую плату. Он вознес на алтарь своих отца и мать, своих братьев и сестер, жену и даже собственного ребенка, ставшего разочарованием — дитя не унаследовало свободы мысли своего родителя. Он пожертвовал всё, что имел ради встречи с тем, чье имя боялись даже произнести. И Ханби ответил. Воплотившись в прекрасную деву, он спустился на залитый кровью алтарь, чтобы узнать чего хочет Эаннатум. Время. Всё, чего просил жрец — дать ему время.

— Ты получишь всё время этого мира, — сказала нагая девица, сидящая на жертвенном камне.

Нога, закинутая на ногу, бронзовая кожа, блестящая на солнце, высокая грудь, манящая к себе алчный взор, и черные волосы, что спадали на смуглые плечи — всё это могло обмануть любого мужчину, но только не его. Жрец знал, что перед ним в образе прекрасной девы с черными, как ночь, глазами сидит сам повелитель скорби.

— Что же ты хочешь взамен? — вопросил Эаннатум.

— Ничего, что имело бы для тебя ценность, — отвечал Ханби сладкозвучным девичьим голоском. — Для начала я заберу твою старость. Без нее ты перестанешь увядать, а значит время перестанет тебя пугать.

— Это дар, а не цена, — проговорил жрец, — скажи мне, чего хочешь ты на самом деле?

Наклонив голову с легкой улыбкой, Ханби перекинул одну ногу на другую, а затем провел пальцами по алтарю, собирая еще не впитавшуюся в камень кровь. Девушка облизала пальцы и закрыла глаза, словно испытала настоящее блаженство.

— Совсем юный, — прозвенел высокий голос аватара бога, — а главное любимый. Всеми. Даже тобой.

Лицо Эаннатума скривилось в отвращении.

— Он был мне не дороже плешивой собаки с рынка.

— Можешь обманывать себя сколько хочешь, меня же обмануть не выйдет.

Принесший своих родных в жертву, мужчина ничего не отвечал. Лишь выжидающе смотрел в лицо воплощению Ханби, ожидая ответа. И тот продолжил:

— Впрочем, это совсем не важно. Ты хочешь знать, что я попрошу взамен. Что ж, наклонись ко мне, — лукавая улыбка снова пробежала по прекрасному девичьему лицу. — Да не трясись ты так, я тебя не съем.

Эаннатум только теперь заметил, что его колени и локти пробирает дрожь. Чему удивляться, как ни крути, а перед ним самый настоящий бог. Да, бог зла и разрушений, мучитель людских душ, враг святых покровителей и всего человечества, но всё же бог. Пересилив себя верховный жрец наклонился к девушке. Она положила изящную ладонь ему на затылок, притянула его поближе и что-то прошептала на ухо.

Звонкий смех разнесся по всему открытому храму, когда девица увидела лик умнейшего из людей. Она назвала свою цену. И цена эта была так велика, что Эаннатум едва не потерял рассудок от услышанного. По его же собственным воспоминаниям, в этот момент его лицо выглядело на столько глупо, что рассмеялась бы даже ворона. И всё же верховный жрец проявил нечеловеческую волю. Не просто так он четыре десятилетия собирал знания по крупицам. Не для того он заплатил столь высокую цену, чтобы стать посмешищем. Пусть даже для бога.

— Согласен, — тихо, но твердо произнес он.

Ханби тотчас перестал смеяться, и в стенах храма под открытым небом воцарилась тишина. Его женское воплощение с любопытством рассматривало стоявшего перед ним жреца.

Мужчина сглотнул, но взгляд не отвел.

— Я согласен на твои условия, — повторил Эаннатум.

Девушка встала с холодного окровавленного камня и обвила руками шею мужчины.

— Тогда закрепим наш договор.

С этими словами она впилась в его губы и потянула на себя. Срывая церемониальную тунику, нагая девица повалила жреца на алтарь, и их тела переплелись в процессе порочного соглашения. Пакт был заключен.

Санкт-Петербург, наши дни

Человек, забывший свой точный возраст от того, что живет слишком долго, стоял на углу двух больших улиц и наблюдал за прохожими. Сотни незнакомых лиц мелькали в разные стороны. Кто-то шел на обед, кто-то праздно гулял, а кто-то торопился к метро, чтобы успеть на самолет, о чем недвусмысленно намекал чемодан тянущийся следом за своим владельцем. Обычная суета обычных людей, ничего интересного. Человек уже начал уставать от наблюдений, когда его взгляд, наконец, зацепился за нечто стоящее.

Невысокая светловолосая девушка с зелеными глазами и округлым, отчего-то сильно уставшим лицом вышла из здания, построенного в стиле барокко, и неспешно направилась в сторону реки. Он знал ее. Он уже видел ее очень давно, но она почти не изменилась. Другая прическа, очки на носу, какие-то украшения, но это всё равно была она. Та, кто получил дар о котором он не смел и мечтать.

Очень давно он смог купить себе нескончаемое время, но Ханби обманул его. Да, мужчина перестал стареть, он продолжал жить и заниматься своим трудом, время стало невластно над ним, и всё же он оставался смертен. Воины, катастрофы, эпидемии, озлобленные люди лишившиеся рассудка, всё это могло оборвать его жизнь в любой момент. Однажды он понял, что занят только тем, что всячески пытается себя обезопасить. Защититься от смерти, которая все время стоит у него за плечом. И хоть ему удавалось продолжать жить уже много веков, тот, кого некогда звали Эаннатум, знал, что рано или поздно Ханби надоест довольствоваться теми жалкими подачками, которые преподносит ему мужчина, и лукавый бог заберет свое. Другое дело эта девушка.

Он лично видел, как она была объята пламенем, но не сгорела. Видел, как смерть отворачивается от нее, чтобы забрать другого. Случайного зеваку, вредного соседа, добродушную торговку, да кого угодно, но только не ее. И это не было простым колдовством. Нет. Ведьма обладала настоящим даром. Истинное, подлинное бессмертие. Без договоров, без жертв, без чудовищно высокой цены выплачиваемой каждое полнолуние. Стоило ей получить смертельный приговор, как он сразу переходил на кого-то другого. И всего-то? Человек, забывший свое первое имя, готов был отдать всё, что угодно за этот дар. А она называет его проклятием. Неблагодарная.

«Не волнуйся, девочка, — думал он провожая взглядом удаляющуюся женскую фигуру, — скоро я избавлю тебя от этого проклятия. И ты сможешь спокойно умереть. А если для этого нужно будет утопить весь этот город в крови… Что ж. Пусть будет так».

Глава 1. Имя, что тяжелее слова

Санкт-Петербург, наши дни

Зеркальная поверхность черной глади воды отражала на себе тусклые огни в небе, свет зданий ночного города и фонари, освещавшие Тучков мост. Эта ночь выдалась на редкость тихой и спокойной. Ни ветра, что волновал бы городскую речку, ни шумных компаний, нарушающих покой улиц, ни уличных музыкантов, чьи выступления закончились еще пять часов назад. Лишь изредка проезжающие таксисты развозили своих пассажиров по домам.

Скоро эту безмерную идиллию нарушил топот двух бегущих по брусчатке людей. Впереди, сильно запыхавшись, но сохраняя невероятно высокую скорость, бежал худощавый парень с бледным лицом. На каждом шагу из его рта выходил густой пар, хотя ночь была довольно теплой. Он постоянно оглядывался, словно опасаясь, что его вот-вот кто-то догонит. И действительно, через несколько секунд на мост забежала молодая особа в короткой кожаной куртке и с зонтом-тростью в руке. Завязанные в хвост светлые волосы, острые скулы, квадратные очки, через которые виднелись глаза цвета лесной хвои — совершенно обычная с виду девушка, если не считать взгляда. Ее глаза буквально светились в темноте. Точно праздничные огни, они то тускнели, превращаясь во вполне обычные, то загорались ярче — полярное сияние, манящее вперед. Она медленно, но уверенно нагоняла парня, который то и дело ускорял ход, чтобы оторваться от своей преследовательницы.

— I lawr,[1] — произнесла она, вытянув руку, когда расстояние между ней и убегавшим немного сократилось.

Ничего не произошло. Девушка нахмурилась и прибавила скорости. Но парень и не думал замедляться, наоборот, он продолжал наращивать темп бега до такой степени, что дома, деревья и переулки вокруг стали размываться. Они давно оставили мост позади и теперь бежали вдоль проспекта.

«Вторая линия, четвертая линия, восьмая линия, — отмечала про себя девушка, — сейчас свернет».

Черноволосый парень с белым лицом словно услышал приказ в голове и, резко затормозив, свернул во двор одного из домов. Девушка последовала за ним, увидела, как он скрылся в арке, и ухмыльнулась. Пробежав сквозь ту же самую арку, она легко перемахнула через ограду, пробежала по улице, затем вдоль набережной и остановилась у небольшого мостика. Незнакомка с зонтом прикрыла глаза и напрягла слух. Она услышала ровно то, что хотела — частый топот быстрых ног. Звук быстро нарастал. Мгновенье, и худощавая фигура показалась на мосту.

— I lawr! — снова произнесла девушка, выкидывая вперед правую руку.

На этот раз всё получилось. Невидимая волна энергии сбила молодого брюнета с ног, и тот повалился вперед, цепляясь за ограждения моста. Девушка рванула к нему, но он изловчился встать и с нечеловеческой ловкостью перемахнул через перила, чтобы спрыгнуть с моста.

— Чтоб тебя, — ругнулась девушка, — сколько ты еще будешь бегать?

Только что спрыгнувший беглец стоял на тропинке возле реки, а девушка смотрела на него с высоты четырех метров. Он улыбнулся, и в свете ночных огней блеснули короткие клыки.

— Что? Съела? — улыбался парень, тяжело дыша. — Хрен ты меня здесь достанешь!

Показав неприличный жест своей преследовательнице, ушедший от погони и довольный собой молодой человек развернулся и быстрым шагом направился по тропинке. Как вскоре выяснилось, тропинка вела в небольшой сквер на набережной. Следующие пять минут бледнолицый брюнет двигался между деревьев, пока не уперся в каменную кладку. Сквер был подтоплен, и дорога дальше оказалась перекрыта. Чтобы выбраться из этого тупика, нужно было либо пересечь реку, либо возвращаться назад. Скривившись от собственных мыслей, он посмотрел на черную воду и, понадеявшись, что безустанная преследовательница сдалась, медленно побрел в обратном направлении.

— Rhewi,[2] — прозвучал из-за деревьев женский голос. Брюнет встал неподвижно, скованный невидимой силой. — ar pengliniau!

Неспособный сопротивляться силе произнесенных слов, юный незнакомец опустился на колени. Из-за большого дерева спокойно вышла та самая девушка, что гналась за ним последние полчаса.

— Мерзкая ведьма, — прошипел парень.

— Серьезно? — подняла она брови. — Оригинальнее ничего придумать не мог?

— Убери «слово», дай мне подняться на ноги, и я превращу тебя в решето. Ты будешь молить о смерти. Анна Вальдман, — парень сплюнул на землю и оскалился в презрительной улыбке.

— О, так ты меня знаешь? Надо же какая честь. А я вот без понятия, кто ты.

— Я Матвей — твой ноч…

— Да мне плевать, — перебила его Анна, — я не сказала, что хочу знакомиться. Мне достаточно знать, что ты такое. Обычный монстр, украдкой проникающий к маленьким девочкам и выпивающий их досуха.

— И что? Тебе-то какое дело? Ты сама убила больше людей, чем вся моя семья вместе взятая.

Ведьма дернула носом, но ничего не ответила. Вместо этого она провела рукой снизу вверх, и ее глаза снова блеснули ядовитым пламенем.

— Rhyddid[3], — процедила она.

Смирно стоящий на коленях Матвей на мгновение обмяк, но поняв, что снова может двигаться, резко поднялся на ноги.

— И правда сняла? Дура что ли? — засмеялся бывший пленник.

Всего за секунду его лицо исказилось — стало более вытянутым, глаза налились кровью, а мелкие клыки во рту резко удлинились. Вместе с этим на руках выросли черные когти. Он бросился на девушку. Взмах. Лезвия пальцев почти достигли ее лица, но кисть чудовища внезапно отлетела в сторону и упала в реку. Вампир взвыл от боли и отскочил на несколько шагов назад. Прижимая дымящуюся культю к груди, он смерил ее озлобленным взглядом.

Анна держала в руке длинный японский меч, которым на самом деле оказался ее бутафорский зонт. Она ловко развернулась на месте, когда Матвей снова попытался напасть, сделала еще один взмах, и в этот раз отсекла ему ногу. Монстр повалился на землю и застонал.

— Не надо, — заскулил бледнолицый, — я уйду из города. Найду другое место. Зачем тебе это всё? Ты ведь от нас почти не отличаешься?

Девушка молча проткнула вампиру грудь. Он тут же застонал от боли и начал плеваться кровью. Но она не спешила вынимать лезвие. Нет. Она провернула его. Затем еще раз. Еще. И еще. Она нарочно не убивала Матвея, заставляя его мучиться перед смертью.

— Хватит! Прошу, хватит! Умоляю те…

Он не смог договорить — лезвие отсекло ему челюсть, а следующим резким движением ведьма отрубила монстру голову.

— Вздумал равнять меня с такой мразью, как ты? — скривилась Анна.

Еще какое-то время она с отвращением смотрела на мертвое тело вампира, после чего убрала катану в чехол-зонт, развернулась и пошла в обратную сторону. По дороге девушка позвонила по телефону.

— Привет, Гош! Тут тело убрать надо. Да, да-да, кровосос. А? Ну как сказать, в общем и целом. Ну почти, Гош. Рука вроде в реку упала. Да в смысле? Это ж Питер, кому не пофиг. Ага. На «Ваське» возле… Я так тебе даже не объясню, давай лучше координаты скину. Ладно, хорошо. Давай. И тебе.

Анна зашла домой, когда на улице уже светало. Часы на руке показывали 4:18. Да, мало того, что ей сегодня пришлось побегать, так еще и ловить эту тварь пришлось в нескольких километрах от дома. Полностью вымотанная погоней, она поставила смертоносный зонт в углу комнаты, сложила очки на комод рядом с часами, скинула косуху на кресло и, не раздеваясь, упала на кровать, мечтая о крепком, безмятежном сне.

Девушка почти сразу провалилась в страну Морфея и была уверена, что начала смотреть какой-то приятный сон, когда телефон на прикроватной тумбочке назойливо завибрировал. 4:31.

— Я уже отзвонилась Гоше, спокойной ночи, — сонным голосом произнесла Анна и уже собралась отключиться, но звонкий женский голос заставил ее продолжить разговор.

— Да стой ты, я не за этим звоню!

— Ну чего?

— Ты уже дома?

— Только зашла.

— Супер, тогда ты сможешь быстро до офиса добраться.

— Саш, ты нормальная? Я пол ночи гонялась за клятым вампирюгой, а до этого почти неделю его выслеживала, дай поспать нормально.

— Знаю, знаю, но думаешь, я б стала тебе просто так в четыре утра звонить? — затараторила Саша.

— Ты-то? А солнце до сих пор встает по утрам?

— Ну да, — тупо ответила девушка на той стороне.

— Вот тебе и ответ.

— Тьфу ты, острячка. Короче, собирайся, бери такси и давай ко мне.

— Зачем? — Анна села на кровать, чтобы не уснуть во время разговора. Она уже поняла, что напарница просто так от нее не отстанет.

— Дело есть. И нет, это не какой-то там кровосися, — резко вставила Саша, парируя потенциальное возражение. — Дело в ковене. Появилась инфа про Анастасию.

Сон как рукой сняло. Услышав последние слова, ведьма неосознанно подскочила на ноги. Глаза метнулись в сторону меча и блеснули снопом зеленых искр.

— Не шутишь?

— Какие тут шутки. В общем, собирайся, как приедешь, всё расскажу. Но честное слово, инфа просто бомба.

— Ладно, скоро буду.

Сбросив вызов, светловолосая девушка некоторое время смотрела на светящийся экран телефона. Она не искала на нем что-то конкретное, просто погрузилась в раздумья. Экран потух. В едва различимом отражении черного прямоугольника она увидела свое лицо, которое не менялось уже несколько сотен лет. Нахлынули воспоминания. Ей показалось, что она простояла так целый час, размышляя о своей природе, о том, как она стала такой и кто в этом виноват. В реальности время шло иначе, уже спустя десять минут после звонка Анна спускалась по лестнице старой малоэтажки, чтобы отправиться за новой информацией, которая, быть может, расставит всё на свои места и поставит точку в ее многовековой истории.

Глава 2. Карнарвон

Северный Уэльс, XIV век

В первую ночь второго месяца весны, когда многие из местных жителей отмечали Белтейн — праздник прихода тепла и солнца, чей дефицит особенно остро ощущается в этих промозглых краях, среди каменных стен «Орлиной башни» раздался детский плач. На свет появилась новая душа. Старая повитуха Энн растеклась в довольной ухмылке, принимая дитя на руки. Она внимательно осмотрела новорожденного, оповестила родителей, что у них родилась дочь и с нежностью, присущей любой матери, передала девочку в руки только что разродившейся Гвен. Так появилась Мария — последняя наследница древнейшего из валлийских родов.

Говорят, ночь Белтейна — это ночь истощения грани между мирами. Ночь, когда духи танцуют с живыми, а живые встречают давно ушедших. В это темное время, освещаемое лишь пламенем праздничных костров, силы природы сплетаются с душами людей, и тем, кому повезло родиться в эту ночь, судьба дарует величайший из возможных даров — свободу. Рожденные под тенью Белтейна сами куют свою судьбу. Только такие люди могут повлиять на ход истории, только они имеют власть над своей жизнью, и лишь свободные от судьбы счастливчики вольны выбирать, когда им покинуть этот бренный мир.

Но даже у старых богов бывают промашки.

Мария провела детство в том же месте, где и родилась — в замке Карнарвон. Этот исполин, сложенный из тесаного камня, расположился на самом краю скалистого берега Ибернийского океана, который ныне зовется Ирландским морем. Именно в стенах этого гиганта девочка училась ходить и говорить; во дворе Карнарвона она впервые упала с пони и больше никогда не предпринимала попыток подружиться с этим ретивым созданием; здесь она впитывала историю своего рода, а затем рода чужого; и здесь же встретила свою первую любовь.

С малых лет Марии ее бабушка Эйри, которую окрестные звали просто «старая Энн», приходила по вечерам к своей внучке, усаживалась на шаткую табуретку возле кровати, брала в руки костяные спицы и, пока сухие мозолистые руки были заняты сотворением нового чепца, пары перчаток или чулок, рассказывала истории своего племени. По ее словам, она слышала эти истории от своей бабки, та — от своей бабки, а та, в свою очередь, от своей, и так до самого дня основания кельтских народов.

Среди этих историй были откровенные сказки, вроде той, где Гвион Бах отведал трех капель из котла Керидвен и был проглочен ею, чтобы возродиться величайшим бардом; такие пугающие мифы, как явление Гвиллги — черного пса с горящими глазами, вой которого сулит скорую смерть, или поверье о Банши, чей плач по ночам означает, что кто-то из слышавших его не доживет до рассвета; и захватывающие воображение юной аристократки легенды, призванные не запутать дитя, но предостеречь. Одной из таких легенд была история о котле Аннуна, что варил мертвых и возвращал их живыми, но требовал за это столь непомерную плату, что не каждому доставало сил ее потянуть.

Может, оттого что старая Энн рассказывала ее чаще других, а может, по каким-то иным причинам, но лучше всего девочке запомнилась повесть о Блодейведд — женщине, сотворенной из цветов дуба, ракитника и таволги, что предала мужа и была обращена в сову, навсегда ставшую чужой среди других птиц.

— Сегодня я поведаю тебе о Блодейведд, annwyl[4], — начинала рассказчица своим скрипучим голосом. — Жил да был на свете герой. Звали его Ллеу. Храбрый, статный, красивый, всё было при нем. Да только одна беда: родная мать, злая колдунья, наложила на него заклятье. «Не будет у тебя жены из рода человеческого, что ныне ходит по земле», — сказала она. Не по злобе сказала — из гордыни. Не хотела, чтобы сын себе жену абы какую нашел.

Загрустил Ллеу. Какой прок от подвигов, если разделить победу не с кем? Но дядька его — великий маг Гвидион — был не из тех, кто трудностей пугается и от колдовства таится. «Нет женщины из ныне живущих? — сказал он с улыбкой. — Значит, мы сделаем новую».

И пошли они в луга да леса. Гвидион и учитель его Мат. Собрали они цветы дуба — чтобы верность в душе была. Собрали цветы ракитника — для гордости упрямой. Собрали цветы таволги — для красоты девичьей. Принесли всё это в замок, разложили на столе, прочли заклинания, старые, как сама земля, и из цветов, запахов и магии сотворили деву.

Ох, до чего ж прекрасна она была! Ни одна королева не сравнилась бы с ней. Волосы — как лепестки таволги под луной. Кожа — белая, что дубовые соцветия. А глаза… глаза были пустыми. Ведь не умеют цветы смотреть — они лишь радуют своей красотой.

Назвали ее Блодейведд — рожденная из цветов. Отдали Ллеу в жены, и зажили они счастливо: замок, слуги, пиры. Муж любил ее, на руках носил, цены красавице не знал. Но, знаешь, annwyl, — Эйри наклонилась к самой кровати, понизив голос, — не спрашивали у цветов, чего хотят они. Никто не спросил Блодейведд, хочет ли она быть женой. Ее просто создали, дали ей имя, дали мужа. Но никто не дал ей выбора.

Однажды в соседний замок приехал мужчина по имени Гронв. Молодой, горячий, словно пламя, яркий, будто свет трех сотен свечей. Не знал он ни магии, ни обычаев, но близко был знаком с железом и лаской женской. Встретилась с ним Блодейведд и тотчас услышала, как сердце застучало. Впервые в жизни она чего-то захотела. Сама выбрала. Сама потянулась. Не к мужу, что был силой назначен, а к тому, кто по душе пришелся.

Грех ли это? Для нас-то, конечно, да. Но разве цветок виноват, что поворачивается к солнцу?

Гронву девица тоже в сердце запала. И стали они встречаться тайком, пока свет дневной их не видит, да глаза людские закрыты. Но хотели они большего. Свободы желали. Мужем и женой перед народом мечтали стать. А для того решили избавиться от Ллеу.

Да не так-то просто героя жизни лишить. Его мать-колдунья и о том позаботилась: ни днем, ни ночью, ни в доме, ни вне дома, ни пешим, ни на коне Ллеу убить нельзя. Лишь хитростью выведала Блодейведд у мужа его тайну. «Есть один способ, — сказал ей Ллеу, лёжа на белых простынях и не чуя беды. — На закате, когда уже не день, но еще не ночь. Под крышей из ветвей, чтобы не в доме и не под открытым небом. Стоя одной ногой на краю котла, а другой на спине козла — чтобы не пешим и не конным. Лишь тогда придет моя погибель».

Обрадовалась дева цветов новым знаниям, поспешила их любимому своему рассказать, и вместе они всё придумали. Блодейведд вскоре затеянное исполнила, заманила мужа в ловушку, и стоило тому ногу на козла поставить, как пронзило его копье, что Гронв из кустов метнул. Раненый герой обратился в орла и улетел помирать. А заговорщики заняли замок, сыграли пышное венчание и стали править вместе, будто так оно и должно быть. Но недолго длилось их правление.

Великий маг Гвидион не простил предательства своего творения. Нашел он орла, в степи увядающего, обратился к силам древним и вернул того к жизни да обличию человеческому. А затем собрал все силы и нагрянул к Блодейведд. «Ты создана из цветов, — сказал ей Гвидион. — Но в тебе нет ни верности дуба, ни гордости ракитника, ни чистоты таволги. Ты предала мужа, принесла смерть в его дом. Отныне ты будешь не женщиной и не цветком. Но станешь ты совой — птицей, которую возненавидит весь род пернатый. Лишь ночь ты будешь видеть и прятаться от света. Но разума и памяти я тебя не лишу. Ты будешь помнить, кем была. Будешь помнить вкус свободы, которую у тебя отняли».

И свершилась великая магия: тело ее съежилось, руки стали крыльями, а прекрасное лицо вытянулось в клюв. Полетела она прочь — подальше от людей, от света, от всего, что о прежней жизни напоминало.

С тех пор совы в темноте живут, а днем прячутся в дуплах. Если увидит кто сову при свете, другие птицы набрасываются на нее и гонят прочь. Не потому что сова — зло. А потому что она напоминает о той, что пошла против своих создателей. И о том, что бывает с теми, кто супротив высшей воли выступает.

Но время нещадно. По мере взросления Мария всё меньше внимания уделяла старым сказаниям своих предков и всё больше увлекалась современными искусствами и науками. Ее тяге к знаниям потворствовали богобоязненный отец и брат Августин. Последний прибыл в Карнарвон, когда девочке исполнилось девять. А спустя год он с охотой принял ее под свое крыло и вместе с остальными детьми стал обучать юное дарование чтению, письму, священному латинскому языку и основам богословия. С подачи Гвендолин брат Августин довольно много времени уделил тому, чтобы обучить Марию староанглийскому наречию. Сама она не видела в этом большой пользы, но ей нравилось проводить время с проповедником, поэтому девочка с удовольствием посещала его дополнительные занятия и с прилежным упорством постигала еще один новый язык. К тому же давался он ей очень легко. Впрочем, как и латынь.

Когда Мария из усердной, активной девочки превратилась в красивую и утонченную пятнадцатилетнюю деву, в замок прибыл рыцарь по имени Витольд Вальдман. По стечению обстоятельств он поселился рядом с семьей девушки и быстро подружился с ее родителями. Особенно с отцом. Дилан, отрекшийся от своего имени и взявший в крещении имя Давид, был просто в восторге от нового гостя. Германский рыцарь, призванный английской короной для укрепления власти на северных землях Уэльса, исповедующий христианство, имеющий выдающиеся навыки и перспективы на будущее — разве может найтись компания лучше?

Каждый вечер, когда Витольд был не в походе, Давид с огромной радостью принимал его у себя на ужине. Он с интересом расспрашивал у рыцаря обо всём на свете. Однако крайне высокий интерес валлийский аристократ проявлял к душевным предпочтениям Вальдмана. Была ли у него жена? Думал он уже о семье? Нравятся ли ему худосочные или дамы в теле? Мария очень быстро раскусила намерения отца и вскоре ее догадки подтвердились.

Рыцарь-баннерет счел за честь принять предложение о женитьбе. Оно и понятно, ведь сам Витольд был младшим сыном своего отца и лишь четвертым в очереди на место лорда замка Ахберг, а с такой партией, как Мария, он смог бы навсегда остаться в крепких стенах Карнарвона. Даже несмотря на то, что он терпеть не мог здешние ветра и непрекращающиеся дожди, о чем однажды и рассказал своей жене. Но жизнь распорядилась по-своему.

Спустя два года постоянных походов и успешных кампаний Витольд Вальдман получил королевскую патентную грамоту на признание его заслуг перед английской короной и казначейский вексель, обеспечивающий выплату огромного выкупа в золотых ноблях. Этого с лихвой хватило для того, чтобы германскому рыцарю вернуться к родному Боденскому озеру в сопровождении молодой супруги и обустроить там собственный дом. Так он и поступил. Вскоре после приезда Витольд выкупил у одного разорившегося после чумы графа вполне приличную крепость возле Фридрихсхафена, где успешно обосновался вместе с Марией.

Для девушки всё произошло слишком быстро. На протяжении пятнадцати лет она растет, взрослеет, познает мир и письмо, общается с разными людьми, а потом, точно взбешенные скакуны без упряжи, пробегают какие-то два года и вот она уже Мария Вальдман — хозяйка собственного замка, в котором ей предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. Вероятно поэтому проводы из родового гнезда так сильно смазались в ее памяти.

Вот ее обнимает Освин — младший из братьев, с которым они часто играли в «Слепой капюшон[5]»; тут к ней с серьезным лицом подходит второй брат Роланд, который скоро вернется к своей службе пажом в поместье Глинлифон; а это старший — Эдмунд. Он уже совсем взрослый мужчина, обучается военному делу, носит меч на поясе, поэтому нежно целует сестру в щеки согласно этикету и провожает с легкой улыбкой. Сразу после него подходит Давид. Сложно забыть его счастливое лицо. Казалось, что даже солнце выглянуло из-за облаков в тот момент, когда просияла его отеческая улыбка. Этот искренне верующий человек был абсолютно уверен, что подарил дочери самую добрую участь из всех, что могли случиться. Но даже при его едва сдерживаемой радости, Давид соблюдает церемонию и прощается с дочерью как подобает, после чего идет к Витольду, чтобы дать ему последние напутствия.

Последней с дочерью прощается Гвендолин. Ей совершенно плевать на этикет, поэтому из глаз льются слезы. Разумеется, она понимает, что так будет лучше для всех, и всё же ее сердце знает, как сильно ей будет не хватать своей единственной дочери, которую она, скорее всего, больше никогда не увидит. Ее заботливый муж помогает ей успокоиться и отпустить дочь в путь к новой, лучшей жизни.

Помимо семьи за отъездом Марии наблюдало еще три дюжины знакомых и родственников, лиц которых она теперь даже не помнит. Кроме, конечно, брата Августина. Этот доминиканский монах смотрит на девушку своими выразительными, полными праведного бунтарства глазами и с поклоном складывает ладони вместе, показывая, что будет за нее молиться.

Лишь один из всех дорогих людей не вышел на церемонию проводов. Старая Энн. К тому времени хранительница рода и древних знаний уже покинула мир живых, оставив напоминанием о себе только тяжелый серебряный браслет с изящной, потемневшей от времени гравировкой священного древа.

— Помни о своих корнях, annwyl, — говорила она, когда вручала Марии браслет в качестве свадебного подарка. — Земля предков тебя не забудет. Узнает свое дитя даже под чужим небом, поможет в час нужды и обережет от злых сил.

Уже тогда Эйри выглядела из рук вон плохо. Ее и без того испещренное морщинами лицо покрылось бороздами на щеках, один глаз затянула белая пелена, а второй поблек, продолжая едва видеть. Ей стало тяжело ходить, поэтому она почти не вставала с кровати. А спустя полгода, когда зима выдалась особенно холодной, Энн не стало. И теперь, в повозке, увозившей ее прочь от всего, что она знала, теперь, когда за окном проплывали стены Карнарвона, именно теперь, спустя год после смерти той, чьи руки первыми приняли ее в этом мире, Мария ощутила: какой болью эта потеря обожгла ее сердце.

Глава 3. Алхимик

Санкт-Петербург, наши дни

— Гончарная, тринадцать, литер А. Пожалуйста, — раздался голос водителя, возвращая Анну в чувства.

Они ехали не очень долго, но ей вполне хватило времени, чтобы задремать и даже увидеть короткий сон, который она, проснувшись, забыла напрочь. Остались лишь какие-то осколки воспоминаний в виде размытых лиц, непрекращающегося ливня и звука лошадиных хрипов.

— Спасибо, — сухо ответила она и, покинув транспорт, направилась прямиком в сторону той части здания, что была выкрашена в красный цвет.

Пройдя через арку, девушка подняла голову. Одинокая башенка крохотных размеров продолжала нести свою службу и мирно покоилась на самой крыше изуродованного коммунальщиками дома.

Поднявшись на пятый этаж, Анна открыла знакомую дверь с табличкой «Проклятья. Сглазы. Пироги». «Пироги» стали регулярным напоминанием о безмятежном характере Саши, которая сначала решила использовать маскировку прямо в названии, а затем и правда начала печь кулинарные изыски. И получалось у нее, надо признать, просто отлично. Никто из маленького штата этой конторки ни разу не пожаловался на вкус или качество ее кулинарных творений. Наоборот, все только хвалили ее мучные произведения и постоянно просили добавить какую-нибудь новую, необычную начинку.

Сразу за дверью Анну встретил лысеющий мужчина средних лет, сидящий за большим столом. Его острый нос, как обычно, утыкался в монитор компьютера, а на ухе висела «моногарнитура».

— Выспалась? — улыбнулся Гоша, заприметив вошедшую девушку.

— Да иди ты, — отмахнулась она и направилась к хилой полупрозрачной двери, которая висела на дешевых петлях исключительно для декора.

За дверью ее ждала Саша — большие голубые глаза, яркий макияж, пирсинг в носу и любимая удлиненная «карешка», выкрашенная в новый синий цвет с фиолетовыми кончиками — в общем, вполне себе привычная Саша. Куда сильнее в этом почти пустом офисе выделялся незнакомый мужчина. Он сидел на диване, но спину держал ровно, словно какой-то аристократ, прибывший сюда прямиком из конца восемнадцатого века. Да и выглядел так же: клетчатый брючный костюм «тройка» терракотового цвета, трость с блестящим, украшенным замысловатыми узорами набалдашником в виде головы орла, короткая борода, за которой явно регулярно ухаживали, и кепка-хулиганка, лежащая на коленях. Последний элемент гардероба скорее вызвал у Анны удивление. Именно об этом говорила ее приподнятая левая бровь.

— О, ты уже здесь! — залепетала Саша, подскакивая с места. — Видите, я же говорила, что она быстро. Ань, это Климентий… Простите, не запомнила вашего отчества.

— Боюсь, это оттого, что я его не называл, — улыбнулся незнакомец и ровным движением поднялся с дивана. — Климентий Келлер, — протянул он руку.

— Анна, — ответила ведьма и уверенно пожала мужскую ладонь.

— А по батюшке?

— Можно просто Анна.

— В таком случае меня можете звать Клим. Отчества у меня всё равно нет. Не то чтобы у меня не было отца, но я, видите ли, не совсем из этих краев, так что…

Девушка прислушалась и заметила, что мужчина действительно говорит с легким немецким акцентом. Однако речь его была очень чистой. Звучание почти не искажалось. Значит, язык знает хорошо и в общении с его носителями провел немало времени.

— Вы немец? — решила убедиться в своих догадках Анна.

— Можно и так сказать. Я много времени провел в Германии, служил алхимиком и консультантом по оккультным вопросам в «Аненербе» при Третьем рейхе, но еще до окончания войны перешел к Советам, чтобы помочь закончить этот кровавый геноцид.

— Звучит серьезно, — присвистнула ведьма. — Как же вас не расстреляли? В атеистическом-то государстве.

— О, меня расстреляли, — с довольной улыбкой произнес Клим и приложил руку к груди, — и даже дважды. А когда у них ничего не вышло, товарищи сильно расстроились. Но в итоге мою помощь всё же приняли. Правда, с условием, что я буду работать под видом ученого. Так со временем я и обосновался в институте «Курчатова» на одной весьма специфичной кафедре.

— Ой, как здорово, — оживилась Саша, — а какие науки вы преподаете?

— В основном философию и литературу, — обернулся мужчина. — Ницше в свое время весьма сильно повилял на мое мировоззрение.

— Много его книг читали? — понимающе закивала головой пекарь-любитель.

— В общем-то все, — задумался Климентий. — Фридрих писал их ровно в тот момент, когда мы с ним тесно общались, так что я имел удовольствие обсуждать столь значимые для культуры труды прямо с их автором. Я вообще, знаете ли, нахожу трудолюбивых писателей весьма интересными собеседниками. Кузанский, Макиавелли, Джордано Бруно — выдающиеся личности!

Челюсть синеволосой сотрудницы отвисла едва ли не до уровня ее колен. Одно дело — маги, живущие по сто-двести лет. И совершенно другой уровень, когда человек рожден, как минимум, полтысячелетия назад. Анна же облокотилась на стену и оценивающе посмотрела на гостя.

— А вы хорошо сохранились, — хмыкнула девушка.

— Ну что вы, голубушка, — усмехнулся Клим. — Не сочтите за дерзость, но вам ли говорить о возрасте?

Челюсть Саши вернулась на место. Она с интересом наклонила голову и уперлась взглядом в свою подругу.

— Так, — резко подобралась ведьма, словно очередной раз проснулась, — вы ведь к нам по делу, насколько я знаю. Давайте найдем для беседы место поудобнее. Например, наверху.

— Но разве мы не на последнем этаже?

— А у нас там есть секретное помещение, — девушка двинулась вдоль стены, поманив за собой незнакомца. — Саш, в башню никого не пускай.

— Ладно, — задумчиво протянула синевласка, провожая уходящих взглядом. А затем, чуть нахмурив брови, пробубнила себе под нос: — Зонт-то тебе зачем?

Поднявшись по лестнице, Анна легко толкнула массивную железную дверь и пропустила мужчину вперед. Помещение оказалось очень просторным, в два, а то и в три раза больше офиса под ним. Высокие потолки терялись в полумраке — лишь редкие лучи уличного света пробивались сквозь узкие, будто бойничные, окна, затянутые полупрозрачной дымчатой пленкой. Стены были выкрашены в глубокий серо-графитовый оттенок, а местами сквозь краску проступала старая кирпичная кладка. Вдоль одной из стен тянулся длинный стеллаж из темного дерева, уставленный книгами в потрепанных переплетах; корешки не имели названий — лишь витиеватые тисненые узоры, словно шифр, понятный только посвященным. Между томами стояли невзрачные с виду вещи: потемневший от времени медный компас, треснувшая фарфоровая чашка и маленькая шкатулка с замочком, вокруг которой обвилась змея, кусающая собственный хвост.

— Поразительно, — с непритворным восхищением выдохнул Климентий. — Заклятие незримого расширения, я полагаю?

Вместо ответа Анна поднесла холодное лезвие клинка к шее незнакомца.

— Позвольте, дорогая…

— Не позволю, — отрезала ведьма. — Мало кто из людей в этом мире знает о моем возрасте. И вас я вижу впервые, так что вы точно не из числа просвещенных. Поэтому у вас будет лишь один шанс ответить на вопрос. Кто вы и откуда знаете, кто я?

— Поверьте, я и так собирался всё рассказать. И в этом, — алхимик указал на лезвие меча, — нет никакой необходимости. Да и вреда мне эта безделушка нанести, увы, не может.

— Может, хотите проверить?

— Да умерьте же вы свой пыл, гражданка, — возмутился необычный гость. — Александра ведь сообщила вам, что я хочу рассказать о ковене. А если уж я знаю про Анастасию, неужели вы думаете, что ваша личность осталась для меня тайной? Само собой, я знаю о вас больше, чем кто-либо другой. Уж извините, но по-другому я не работаю.

Немного обдумав слова Клима, девушка всё-таки опустила меч и убрала его в зонт-ножны. После чего прошлась по комнате и с выдохом усталости плюхнулась в удобное зеленое кресло, которое тотчас поглотило ее в своих мягких объятиях.

Мужчина стоял неподвижно, опершись на свою трость.

— Присядете? — указала Анна на соседнее кресло.

— Благодарю. Вижу, теперь вы готовы к диалогу.

— Да. Извиняйте, ночь выдалась тяжелой. Как и вся неделя.

— Ведьмы?

— Вампир.

Климентий изобразил удивленное лицо.

— Не важно, — отмахнулась девушка и потянулась к маленькому чайнику на столе. — Тут еще кофе остался, будете?

— Воздержусь.

Анна пожала плечами, взяла одну из шести чашек, кучкой стоявших на столе, выплеснула остатки содержимого на пол и налила себе холодную черную жидкость.

— Должен признаться, я представлял вас иначе. Меч в зонтике, кофе в чайнике, у вас все так… Наизнанку?

— Тут был чай вообще-то, но я захотела кофе, так что изменила структуру жидкости. Только это все не важно. Что там с Анастасией и почему это не терпело хотя бы до обеда?

— Вы правы, мы уже слишком затянули переход к сути нашего дела. А дело, соответственно, в том, что к обеду уже может быть поздно.

— То есть? — спросила Анна, отхлебнув из чашки.

— Анастасия здесь вместе с тремя ведьмами из ковена. Насколько я знаю, они выяснили, что вы прячетесь в Петербурге, и в очередной раз решили выжить вас из города. Для этого они собираются устроить некое представление, если позволите так выразиться, в одном оживленном месте.

Девушка продолжала слушать очень внимательно. С первых слов она поняла, что Клим не соврал. Он действительно знал о ней очень много, стало быть, его, как минимум, стоит выслушать.

— Мне неизвестна суть их плана, однако я выведал, где сейчас находятся ведьмы, где они будут осуществлять задуманное и, разумеется, в какое время всё произойдет. Иначе от моих сведений не было бы проку.

— В полночь, разумеется, — фыркнула собеседница.

— Отнюдь. В этот раз они решили действовать радикально и устроить потасовку прямо средь бела дня. Из-за этого у нас с вами так мало времени.

— Что-то мне подсказывает, что будет «но».

— Но, — с лукавой улыбкой и упором на произнесенное слово вторил Клим, — взамен предоставляемой мной информации я должен просить вас об услуге.

— Разумеется, — саркастически ответила Анна.

— На самом деле сама информация не представляет для меня ценности, однако она послужит мне гарантом нашего соглашения. Мне доподлинно известно, что вы не ладите с ковеном. Особенно с Анастасией и еще несколькими ведьмами.

— Это вы еще мягко выразились. И не с несколькими, а со всей восьмеркой.

— Невероятно, — засмеялся мужчина, — как устарели ваши познания. Голубушка моя, ковен «Боденских ведьм» уже давно поглотил все крупные ковены Европы, и теперь число их участниц исчисляется сотнями, если не тысячами.

Анна резко вернула чашку на столик.

— Вы же шутите? — голос предательски дрогнул.

— Боюсь, что нам сейчас не до шуток. — Клим внезапно стал таким же серьезным, как его собеседница. — Эти ведьмы, вопреки своей бунтарской натуре, вдруг решили, что могут действовать совместно. Мне и моей кафедре оказалась не по нраву такая мысль, из-за чего у нас возникли некоторые разногласия как с некоторыми узлами ковена по отдельности, так и с Анастасией в частности. И всё же это лишь разногласия. Куда большее оскорбление мне нанесла некая Эбигейл фон дер Фогельвайде.

— Обозвала вас жабой или вроде того?

— Украла у меня одну весьма дорогую для меня вещицу — старинные карманные часы.

— Золотые?

— Бронзовые. Но значение этой семейной реликвии для меня гораздо выше его рыночной стоимости.

— Вы кажетесь мне весьма серьезным человеком. Так пойдите со своей кафедрой алхимиков и оккультистов да отнимите часы назад. Я-то вам зачем?

— Дело в том, что кафедра решила не ввязываться в прямую конфронтацию с «Боденскими ведьмами» из-за каких-то старых часов. А сам я человек знания, нежели действий. В отличие от вас, — Клим многозначительно посмотрел на зонт. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но последние пару сотен лет вы потратили на то, чтобы развить свои боевые умения. И весьма поднаторели в охоте на себе подобных.

Услышав последние слова, Анна ненароком скривилась в отвращении и залпом допила остатки холодного бодрящего напитка. Алхимик не заметил, или сделав вид, что не заметил, ее реакцию и продолжил:

— Поэтому я предлагаю вам простую сделку: верните мне часы, а я расскажу, где и каким составом ковен проявит себя в городе. А чтобы не быть голословным, — Клим сунул руку внутрь пиджака, выудил из внутреннего кармана сложенный листок и протянул его охотнице, — вот адрес, где остановились ведьмы.

— Это недалеко, — озвучила Анна, прочитав адрес. — Успею и добраться, и перебить их, и вернуть вам часы. Вот только… — Она посмотрела на алхимика, и на мгновение ее глаза пыхнули зеленым светом. В ответ в темно-карих глазах Клима пробежал незнакомый рубиновый огонек. — Если я убью всех ведьм, то они и не смогут ничего сделать. Зачем мне заморачиваться и искать какие-то часы? Вы ведь мне уже всё рассказали.

— А вот это, Анна, самое интересное. Вы всё равно захотите посетить то самое место, когда узнаете, что там появится она.

— Анастасия, — догадалась ведьма.

— Анастасия, — эхом отозвался Клим.

Несколько минут они провели в тишине. Вальдман размышляла о том, как ей поступить. Казалось, она до сих пор не доверяет внезапно появившемуся информатору, оно и понятно. Черт знает откуда является некий алхимик, который знает про нее столько же, сколько она сама, если не больше, рассказывает про надвигающуюся опасность от ковена, а в итоге обещает устроить встречу с самой главной занозой, которая сидит у Анны в одном месте уже много лет. С виду всё звучит складно. Но тогда откуда внутри это поганое чувство?

— Сколько у меня времени? — охотница прервала тишину.

— Пять-шесть часов, — с готовностью выпалил Климентий. — Зная ваши навыки, мне хочется думать, что этого времени вам хватит с избытком.

— Может и так. Ладно, Клим. Я согласна.

Она быстро, почти рывком, поднялась из уютного кресла и протянула оккультному консультанту руку для закрепления сделки. Тот, не мешкая, поднялся на ноги и с довольной улыбкой пожал изящную, но на удивление сильную женскую руку.

Теплая ночь исчезла без следа и сменилась на холодное утро. За окном засвистел сырой петербургский ветер, будто город сам почувствовал надвигающуюся бурю и пытался предупредить тех, кто еще мог ее остановить.

Глава 4. Ропот древних листьев

Окрестности Боденского озера, XIV век

Просторные каменные залы Мерсбурга стали для Марии настоящей тюрьмой. Нет, конечно, она не была заперта в стенах замка, никто не ограничивал ее передвижений, напротив, по велению Витольда вся башня Дагоберта перешла в ее личное распоряжение, как только слуги закончили переносить вещи. Он хотел, чтобы у его супруги было всё, чего она только пожелает. Единственное, что он не мог дать ей — того простора, о котором мечтало сердце юной аристократки. Изо дня в день она слонялась по комнатам, исследовала лестницы, рассматривала пороховые налеты, оставленные бомбардами Людвига Баварского за какие-то тринадцать лет до ее приезда. В общем, целыми днями маялась от безделья, понимая, что вокруг всё не то.

В родном Карнарвоне ее всегда преследовали какие-то дела: чтение занятных книг, приятное общение с братом Августином, веселые развлечения с Осмином, да даже обыденные разговоры с приезжими торговцами порой доставляли ей какое-то наслаждение. Здесь ничего этого не было.

Несколько раз Мария покидала свою крепость, чтобы спуститься с гранитного утеса и прогуляться по нижнему городу, возможно, даже с кем-нибудь познакомиться, но местные жители оказались слишком чужими. Шумные причалы, запах потрошеной рыбы, невероятно громкие купцы, перекрикивающие друг друга на немецком, швейцарском и латинском языках. Всё это вызывало внутреннее отторжение, и юная особа торопилась вернуться домой.

Витольду же было не до меланхолии. Совсем наоборот. Казалось, что вот теперь-то он находится там, где должен был находиться всю свою жизнь. На правах нового хозяина он с головой ушел в обустройство своего маленького королевства. С утра до ночи его тяжелые шаги гремели по крепостным стенам: он лично проверял каждый оставленный пушечным ядром скол на кладке, муштровал гарнизон во дворе и часами спорил с писцами в душной канцелярии, пытаясь пересчитать налоги с местных виноградников. Как ни крути, а германский замок, купленный на английское золото, требовал твердой руки. Ровно такой, как та, что несколько лет кряду одерживала победы на северном Уэльсе. В общем, Витольд Вальдман выстраивал наследие, о котором всегда мечтал.

С Марией они пересекались часто, однако все эти встречи были столь незначительны, что проходили для девушки практически незаметно. Тем не менее даже в такие короткие моменты Витольд не упускал шанса проявить внимание к своей молодой супруге. Спрашивал, как она себя чувствует, комфортно ли ей живется в башне, не докучают ли ей слуги и стражники, и есть ли у нее всё необходимое. Понимая, что у мужа полно неотложных дел, Мария кивала головой и с улыбкой заверяла о своем довольстве. Лишь однажды девушка не смогла вытерпеть до вечера, когда по всем негласным законам новоиспеченный барон принадлежал исключительно ей, и оторвала его от дел среди бела дня.

В тот холодный осенний полдень в Мерсбург доставили груз с последнего английского корабля, успевшего подняться по Рейну до наступления времени «мертвой воды». Сам корабль застрял ниже Шаффхаузенского водопада, и тяжелые окованные железом сундуки везли в обход бурлящих порогов на телегах, а после — переправили через озеро на плоскодонной барке. Этот караван привез в замок не просто вещи с родины Марии, он привез с собой саму зиму. Вместе со слугами, затаскивающими сундуки в ворота Мерсбурга, в цитадель ворвался ледяной ноябрьский ветер с гор, возвестивший о прекращении навигации. Именно в этот день, перебирая вещи в сундуках и ящиках, девушка наткнулась на самое настоящее сокровище — рукописные свитки.

Судя по стилю письма, это была работа какого-то монаха, но, бегло ознакомившись с написанным, Мария поняла, что текст свитков далек от богословия. Кроме того, вместо священного языка использовалось очень старое английское наречие. Даже знаний обученной валлийской наследницы едва хватало, чтобы разобрать содержимое. Но самым необычным оказался сотканный из чернильных линий узор, располагавшийся в нижнем правом углу каждого листа. Он полностью копировал символ с браслета, который подарила старая Энн.

Любопытство разрывало девушку изнутри. Она взяла с собой несколько пергаментов и, не обращая внимания на ошарашенных ее поведением слуг, побежала вверх по лестнице. Быстро преодолев ряд ступеней, Мария распахнула дверь в канцелярию мужа, где тот в очередной раз о чем-то спорил с кастеляном¹ Генрихом Урэбским, и велела тому покинуть скрипторий².

— Мастер Генрих, мне нужно поговорить с мужем, — сухо, но отчеканивая каждое слово, начала она. — Выйдите за дверь.

— Миледи? — удивился тучный мужчина с тонкой бородкой.

— Разве вы меня не расслышали? Я попросила вас уйти.

Генрих вопросительно посмотрел на Витольда, который в этот момент полностью разделял его недопонимание.

— Дорогая, — заговорил Витольд, — мы обсуждаем раздел труда среди моряков на предстоящую зиму. Это правда так срочно?

— Очень срочно, любимый, — пролепетала Мария, а затем бросила испепеляющий взгляд на мужчину. — Фогт³ Генрих. Разве я не велела оставить нас одних? Почему вы еще здесь?

Бросив взволнованный взгляд на своего барона, управляющий получил одобрительный кивок и, раскланиваясь во все стороны, поспешил избавить супругов от своего присутствия.

— Для чего ты прогнала его так резко? Генрих надежный и верный человек. И он…

— И он очень богобоязненный, — закончила Мария за своего супруга, — обиды держать не станет.

— Да что с тобой такое? — Витольд очень редко применял командирский тон в беседах со своей женой, и это был один из таких моментов.

— Прости, милый. Это правда для меня очень важно. А кастелян получит мои извинения, как только я снова его увижу.

С последними словами девушка разжала руки и вывалила свитки на стол, прямо поверх счетных записей.

— Посмотри, пожалуйста, на эти бумаги.

— Это из сегодняшнего груза? — догадался Витольд.

— Верно. Скажи мне, что это за свитки? Откуда они взялись?

Около минуты баннерет Вальдман изучал рукописи, а затем, сдвинув брови, вернул их на место.

— Ни слова не понимаю. Что это за язык?

— Староанглийский. Я и сама едва разбираю, что там написано. Но меня озадачило другое. Взгляни вот сюда? — изящный тонкий палец указал на печать в виде древа.

— Он кажется мне знакомым. Но вряд ли это герб какого-то дома.

— Нет, конечно, — улыбнулась Мария, — вот же.

Девушка вытянула руку и вывернула браслет таким образом, чтобы грубая гравировка, изображающая дерево, оказалась на виду.

— Ах, вот оно что! — Витольд легко рассмеялся и сел на деревянный табурет возле стола. — До чего удивительный человек этот доминиканский монах.

— Брат Августин? — от непонимания Мария быстро захлопала глазами.

— Да. Я попросил перевести его эти свитки на самый близкий к оригиналу язык и отправить с кораблем. Но, святой Георгий мне свидетель, я не думал, что богослов справится так скоро.

— Постой, Витольд, — баронесса всё еще не до конца понимала мужа, — что именно переводил брат Августин?

— Вообще-то я хотел сделать тебе сюрприз, да только что уж теперь… Значит так, в одном из последних походов мы приструнили очередной кельтский клан, который долгое время оставался незамеченным. Клянусь кровью Господа, мы десятки раз ходили тем маршрутом, и никакого поселения у дороги не было. Лишь леса и болота! А тут, когда казалось, что наша кампания уже завершена и удерживать север больше не нужно, ты только представь, из ниоткуда появляется толпа бриттов.

Надо сказать, они не выглядели враждебно, поэтому в бой я приказал не вступать. Мы с небольшим отрядом прошли в их деревню, чтобы поговорить со старейшиной. Как оказалось, их последний управитель отправился к праотцам за пару дней до моего появления. А наследников за собой не оставил.

— И что вы с ними сделали? — осторожно спросила Мария.

— Ну, его величеству ты всё равно ничего не расскажешь, так что скажу как есть. Я оставил их в покое.

И без того большие глаза девушки распахнулись в удивлении, отчего стали выглядеть до нелепого выпученными. Она ожидала от закаленного в боях рыцаря чего угодно, но только не мирного решения, пусть и пустякового, но все же военного конфликта.

— Значит, ты забрал войско и просто ушел?

— Почти. Не стану лукавить, к тому моменту я изрядно устал от побоищ, а эти люди выглядели совершенно безобидно. Более того, они впустили нас в свои дома, предложили похлебку из козлятины и даже накормили и напоили наших коней. Тогда-то сержант — этот хитрый пес, — Витольд усмехнулся, предаваясь не столь давним воспоминаниям, — предложил мне один вариант. Он понял, что я не хочу поднимать меч против этих бриттов, и предложил заключить с ними договор. Мы берем всё, что пожелаем, уходим и больше никогда не возвращаемся, а они в свою очередь не покидают выделенную им крохотную территорию и, так сказать, живут тише воды, ниже травы.

— И они согласились? — Мария успела перебраться на тяжелый сундук, застеленный медвежьей шкурой.

— С радостью, — махнул рукой Витольд. — И ты только подумай, что себе взял сержант.

— Что же?

— Молоденьких, красивых девчушек с одним лицом на двоих! Ну какой прохвост! Он с самого начала на них запал и со своим планом провел даже меня. Клянусь, будь он из более знатного дома, дослужился бы до маршала.

Супруги немного посмеялись, но терпение молодой баронессы не было безграничным.

— Ну а что же ты? — спросила Мария.

— К этому я и веду. Мне нечего было брать у этих бедолаг, и по секрету скажу, что солдатне я тоже запретил брать слишком много, поэтому сам из любопытства побрел к жилищу их старейшины. И когда я увидел деревянные полки, заваленные разнообразными свитками, сразу понял — вот то, что мне нужно.

— Значит, это их перевел для тебя брат Августин?

— Именно их. Местные жители сказали, что в этих пергаментах хранятся древние знания рода, и что они для них очень ценны как наследие. Но договор есть договор. Бран — он был у них вместо главного — признался, что они не подумали о том, что знания могут кого-то заинтересовать. Однако он очень трепетно отнесся к данному им слову, поэтому спорить не стал. Лишь взял с меня обещание, что я не сожгу их, не уничтожу, а передам носителю кельтской крови. Конечно, он не знал, что у меня молодая валлийская жена, — барон широко улыбнулся и нежно заключил руку Марии в своих ладонях.

— После этого ты попросил нашего монаха перевести рукописи для меня, — заключила юная аристократка и смущенно улыбнулась. — Большое спасибо. Я очень тебе благодарна, Витольд! Обещаю, что я буду обращаться с ними бережно, а когда выясню, что в них написано, обязательно всё расскажу тебе.

Свитков оказалось так много, что Мария выделила целую комнату, превратив ее в небольшую личную библиотеку. Когда она осмотрела это богатство, то поняла, насколько колоссальный труд проделал монах. Но она не слишком удивилась. Всё-таки отношения с богословом у нее были весьма теплые, поэтому она, как никто другой, знала, что он, хоть и приверженец христианства, всё же обладает природной любознательностью ко всему запретному. Даже не так. Он искренне верит, что запретных знаний не бывает и быть не может. А всякая ересь легко излечивается просвещением, но никак не сожжением на костре.

Однажды Мария случайно застукала монаха за чтением довольно толстого трактата. Августин тогда сильно заволновался и поспешил спрятать труд под кровать в своей келье, сделав вид, что ничего серьезного не случилось. Немного позднее он всё же объяснил юной аристократке, что держит при себе такие знания исключительно из соображений академического интереса и ни в коем случае не считает эту работу чем-то богоугодным. Однако мало кто из ордена разделяет его точку зрения, поэтому будет лучше, если девушка не станет кому-либо рассказывать о книге. Мария легко согласилась — она всё равно не знала, что это в этом трактате такого особенного. Лишь теперь она понимала, что если бы кто-то нашел у брата Августина «Ключ Соломона», то простым выговором или даже розгами монах бы не отделался.

Улыбнувшись своим мыслям, баронесса оглядела комнату и предвкушающе вздохнула. Наконец-то она нашла, чем себя занять. Целыми днями напролет валлийка изучала необычные записи. Она разложила свитки по ведомому лишь ей порядку, расставила не меньше сотни свечей, чтобы ей было легче читать, и даже завела себе дневник, в который стала выписывать личные заметки. Это занятие увлекло ее столь сильно, что Витольд начал волноваться и даже немного обиделся, когда вместо разговоров за ужином Мария продолжала изучать рукописи монаха. В тот вечер рыцарь-баннерет был вынужден снова применить свой армейский тон. Дважды объяснять не пришлось, и больше таких промашек юная особа не допускала.