Вы читаете книгу «Колыбельная для имаго» онлайн
Пролог
2026 год. Заголовки газет:
«Учёные объявили о рождении первого ребёнка с помощью роботизированной системы инъекций спермы».
«В Китае представили проект робота для вынашивания эмбриона».
«2026: Китай выпустит первого в мире робота для суррогатного материнства».
«Искусственная матка, генный дизайн и ИИ-няни для эмбрионов: заменят ли биотехнологии естественную беременность?»
Спустя столетия эти газетные страницы превратились в истлевшую пыль, осевшую на обожжённой, безжизненной земле, усеянной воронками от ядерных взрывов. Миллионы городов были стёрты с лица планеты, канули в небытие имена миллиардов людей. Солнце навсегда исчезло за непроницаемым слоем радиоактивных облаков, погрузив мир в вечную, промозглую тьму, изредка разгоняемую лишь всполохами молний или отблеском далеких пожаров. Выжившие животные и растения мутировали, превратившись в причудливых и опасных тварей, а леса превратились в обугленные скелеты, торчащие из серого пепла.
И где-то глубоко в толще скалы, которая когда-то была высокотехнологичным бункером от войны, всё ещё продолжалась жизнь. Здесь, в последнем оплоте человечества, дети продолжали появляться на свет. Но теперь это происходило не только естественным путём. В полумраке коридоров, под мерное гудение систем жизнеобеспечения, из инкубаторских «сумок» — герметичных капсул с искусственной амниотической жидкостью, системой подачи питательных веществ и датчиками ИИ, отслеживающими каждый этап развития, — извлекали новорождённых. Капсулы напоминали маточные оболочки, но были созданы из сверхпрочных полимеров и титана и управлялись алгоритмами, отточенными десятилетиями выживания.
Единственным источником жизни здесь был бесконечный поток воды. В недрах горы, за толстыми стенами из армированного бетона, спрятанные турбины вращались от мощного подземного течения, рождая электричество. Оно питало тусклый свет ламп и, что самое главное, сложную систему вентиляции. Эта система с хрипом и свистом прогоняла через себя загрязненный, дефицитный воздух с поверхности, очищая его ровно настолько, чтобы он оставался пригодным для дыхания — пусть и был пропитан слабой, но постоянной радиацией.
В самом сердце бункера существовала особая ниша-поле — гидропонная ферма. Под светом мощных электрических фитоламп, излучающих спектр, максимально приближенный к солнечному, росли чахлые растения, дающие жалкий, но стабильный урожай: генетически модифицированная пшеница с ускоренным циклом роста, водоросли и соя, богатые белком, грибы, способные перерабатывать токсичные вещества, бледный картофель и горькая зелень. Это была единственная пища, поддерживающая угасающую популяцию.
Здесь человечество нашло свое последнее пристанище и придумало свои правила выживания — жестокие правила Улья. На вершине иерархии стояла Королева-мать: её тело было изношено бесконечными родами и гормональной терапией, но её воля была абсолютным законом.
Мужчины жили как трутни — безымянные носители семени, существующие под номерами как биоматериал. Их жизнь здесь коротка, но проходит в относительной роскоши и праздности.
Женщины же, наоборот, подвержены изнурительной физической и умственной работе.
Сможет ли такая система существовать долго? Найдутся ли смельчаки или безумцы, которые вспомнят о свободе и бросят вызов этой бездушной иерархии Улья? Или же все они так и будут безропотно исполнять свой долг — молчаливые винтики в машине, единственной целью которой было механическое продолжение человеческой жизни?
Глава 1
— 1539, вставай! — громкий звонкий молодой голос 1540-го ворвался в сладкий сон мальчишки, безжалостно разбивая хрупкие видения.
1539 вздрогнул и приоткрыл глаза. Он уснул за чтением — на груди у него лежала пожелтевшая от времени копия книги "Летопись о минувших днях" — рассказа о старом мире, которого больше не существовало. Ему снились прекрасные сны: бескрайние зелёные луга, лазурное небо и то самое солнце, о котором говорилось в древних текстах, — огромный огненный шар, что когда-то обогревал всю планету. Сладко было представлять всё это: деревья, реки, ветер... Другие его не понимали. Даже древний летописец лишь качал головой, когда 1539 заводил разговоры о прошлом.
— Вчёмдело? — у него лишь получилось сказать фразу сплошняком. Сон всё ещё не отпускал его, обволакивал, как густой туман. Увидеть бы когда-нибудь то, что написано в летописи. Это так называемое солнце...
— Сегодня важный день! — хохотал 1540-й, подпрыгивая на месте. — Сегодня мы с тобой совершеннолетние! С днём рождения, дружище!
Парень стоял у кровати, сияя от радости. Он был одет в белоснежный костюм, сшитый из тонкого волокна, и тапочки из мягкой коры. Одна коса из длинных черных волос, красиво заплетённая и украшенная маленькими блестящими колечками, весело прыгала в такт его движениям. В этой мрачной каменной комнатке с шестью углами, где свет давала лишь тусклая светодиодная лампочка, он сам словно излучал собственное солнце.
— Изъятие детей уже прошло? — хрипло спросил 1539-й, протирая глаза.
— Да, всем детишкам дают сейчас имена и номера, все здоровы, все двадцать. Только королева ещё не понесла, но это нормально — их сестричка задерживается — он улыбался, и его глаза искрились весельем.
— Ну вот, проспал — 1539-й был огорчён. Ему нравилось смотреть, как маленьких новорождённых существ приносят в тронный зал — крошечных, беспомощных, но таких полных жизни. Нравилось видеть, как рыжеволосая жрица нарекала девочек красивыми именами, а мальчикам выбивала на запястье номер. Это был священный акт посвящения в новый мир, ритуал, связывающий поколения.
— Ты видел это семнадцать раз, но только лет с трёх осознанно, — напомнил, смеясь, ему 1540-й. — В следующем году всё повторится.
Пока шёл их диалог, 1539-й встал, потянулся и заметил на краю кровати аккуратно сложенный костюм. Чьи-то женские бережные руки приготовили его ещё вечером накануне. Всё такое белое, нетронутое, безупречное. В первый раз в жизни он поменяет свою повседневную робу с номером 1539 на спине и груди на что-то другое. Костюмы выдавались только на праздник и только с восемнадцати лет — знак перехода во взрослую жизнь.
— Ты можешь позвать прислугу, чтоб заплела тебе красивую косу, — лениво заметил 1540-й, поправляя складки на своём безупречном наряде и недовольно глядя на тщетные попытки 1539-го заплести косу из своих длинных спутанных темно-русых волос. Одна коса означала совершеннолетие, первый год, когда их поколение будут проверять на плодовитость.
— Нет времени, — отрезал 1539-й. Ему не хотелось отвлекать женщин от праздника — они и так много работают ради Улья, ради них всех.
Он быстро ополоснул лицо, шею и руки в глиняном тазу. Вода, принесённая прислугой ещё на рассвете, пахла мятой — слабым, едва уловимым ароматом свободы. Капли стекали по его шее, оставляя прохладные дорожки.
Надев костюм, он взглянул в мутное зеркало, покрытое сетью царапин. На него смотрел незнакомец. Блестящий брючный костюм из белого шелка струился по фигуре,тапочки из бересты, выкрашенные в кипельно-белый цвет, казались невесомыми, а рубашка из натурального хлопка приятно холодила кожу. Легкая небрежная темно-русая коса спускалась чуть ниже плеч. Янтарно-карие глаза светились в предвкушнии чего-то нового. Губы незнакомца дрогнули в неуверенной улыбке. Нежели это он?...
— Кстати, сегодня ещё и день выбора летописца, — как бы вскользь проговорил 1540-й, собирая их нехитрый скарб в холщовый мешок.
— Когда? Во сколько? — резко напрягся 1539-й. Его сердце забилось чаще. Стать летописцем — значит прикоснуться к истории, к прошлому, к тому миру, о котором он так мечтал.
— Возможно, уже выбирают. Тебе это зачем? — крикнул вдогонку 1540-й. Но 1539-й, только что очнувшийся ото сна, сонный и неуклюжий, уже бежал со всех ног к тронному залу, позабыв обо всём.
Смеясь, 1540-й продолжил собирать их скудные запасы — всё, что они нажили вместе с 1539-м, живя в одной соте, так как их номера шли подряд. За эти годы они стали не только соседями, но и лучшими друзьями, делившими радости и горести. Собрав все вещи — потрёпанную копию летописи, робы, пару запасных рубашек — он окинул взглядом своё бывшее жилище. Никакого сожаления не блестнуло в его светлых глазах. Сегодня они с другом переезжают на этаж, предназначенный для половозрелых мужчин. Он был счастлив в своём неведении, не подозревая, что скоро всё изменится — и их дружба, и их мир, и сам Улей.
1539-й бежал по узким, техническим коридорам. Сырой, пропахший озоном и стерилизующим раствором воздух обжигал горло. За очередным крутым поворотом, где тусклая аварийная лампа отчаянно мигала, грозя вот-вот погаснуть, он почти врезался в девушку.
На ней была стандартная серая рабочая форма лаборантки — дешёвая синтетика, местами прожжённая кислотой, с въевшимися намертво пятнами крови и машинной смазки. Пять светлых, почти белых кос небрежно свалялись на плечах. Бледное лицо, тонкие губы, под глазами синева от недосыпа — ничего в её облике не должно было будоражить сердце. Она была обычной девушкой, изъятой когда-то из такой же инкубаторской сумки, как и он сам. И из какой вытаскивала она новорождённых не более часа назад. И сейчас, судя по свежим красным брызгам на рукавах, шла переодеваться, чтобы успеть на праздник нарядной.
И всё же он замер на долю секунды, встретившись с ней взглядом. Его собственные глаза — янтарно-карие, живые, горячие — на секунду утонули в её глазах. Они были серыми. Бездонно-серыми, как бетонные стены этого коридора. Они посмотрели сквозь него. Равнодушно. Устало. Для неё он был просто номером, таким же продуктом системы, как и те, кому сегодня первый день жизни.
1539-й молча двинулся дальше. Девушка — в другую сторону. Но эту секунду — стук собственного сердца, запах её волос, смешанный с запахом крови, этот короткий обмен взглядами, он будет вспоминать всю свою жизнь.
Глава 2
Жрица Памела только что завершила ритуал: кончик её тонкой иглы, всё ещё пахнущей стерильным раствором и травяным пигментом, замер на запястье младенца. Она выводила последнюю чёрточку в цифре «1720» — номере последнего новорождённого мальчика в этом году. В тот самый миг, когда игла оторвалась от кожи, раздался звонкий хлопок распахнувшейся двери, и в тронный зал, толкнув створку плечом, ворвался 1539-й.
Зал Улья сиял непривычным великолепием. Большинство жителей облачились в лучшие одежды: разноцветные костюмы и платья с вышивкой, расшитые бисером рубахи, хрустящие крахмаленые воротники. Лишь прислуга сновала в серой, блеклой, застиранной одежде. Сегодня у них тоже был праздник, но никто не отменял их обязанностей: мыть посуду, подливать напитки и убирать за разгорячённой толпой. Они скользили вдоль стен, бесшумные как тени, с подносами, на которых позвякивали глиняные кружки.
Королева Лалин восседала на троне, и сегодня она затмевала всё вокруг. Её облачение — пышное платье, искусно скроенное из золотой парчи с вкраплениями воронёных перьев, — было настоящим произведением искусства. Оно скрывало то, что королева тщательно прятала от посторонних глаз: изуродованное многолетними родами и гормональной терапией тело. Тяжёлая, вычурная драпировка спадала каскадом с её плеч, расширяясь у бёдер до невероятных объёмов, создавая иллюзию былой грации. Но даже за этим великолепием чувствовалась тяжесть — её чрево вновь взращивало новую жизнь, и срок был уже почти полным. Корона из переплетённых вентиляционных трубок и осколов зеркал, водружённая на высокую причёску, сверкала сотнями мелких бриллиантов, а седые волосы, щедро посыпанные золотой пыльцой (измельченной слюдой), были уложены в замысловатую конструкцию, напоминающую соты. Для женщины, разменявшей пятый десяток, она выглядела потрясающе: острые скулы, пронзительный взгляд и твёрдая, властная линия губ выдавали в ней не просто красавицу, а умную, жестокую правительницу с непростой судьбой. Все взгляды в зале были прикованы только к ней.
Огненно-рыжая Памела, чьи волосы, словно язык пламени, буйным водопадом струились по плечам, провозгласила окончание посвящения младенцев в народ Улья. Звонкий, металлический голос жрицы разнёсся под высокими сводами, и в тот же миг королева начала подниматься, опираясь на руки фавориток-близнецов, Мелиссы и Мелины. Все раговоры мгновенно стихли, только где-то вдалеке заплакал младенец, и его тут же запеленали потуже.
Рядом с 1539-м незаметно встал 1540-й. Его глаза блестели от возбуждения, но он держался настороженно, прижимая к груди холщовый мешок. Внутри лежали их немногочисленные пожитки. Прислуга, как по мановению волшебной палочки, материлизовалась из темноты, молча забрала мешок, даже не кивнув, и растворилась в толпе. Она унесет вещи туда, куда надо.
— Итак, я вас всех поздравляю! — голос Королевы раскатился по залу, перекрывая оставшийся шёпот. — Сегодня великий день, день нашего единства! — она говорила с жаром, и при каждом вздохе её пышная грудь, затянутая в золотой корсет, тяжело вздымалась. — Всем новоприбывшим — добро пожаловать!
Она бросила приторный, слащавый взгляд на младенцев. Некоторые из них уже мирно сопели в руках молоденьких девушек. Те выглядели едва ли старше шестнадцати, но их лица были такими усталыми, как у старух.
— Всем, переступившим рубеж совершеннолетия, — королева перевела взгляд на стройные ряды юношей и девушек в девственно-белых одеждах, с одной единственной косой, перекинутой через плечо, — я желаю плодовитости! Всем остальным — продолжайте жить и радовать нас своими успехами!
Она помедлила, поправляя край тяжелой мантии, и продолжила, чеканя каждое слово, как древний завет:
— Каждый год я напоминаю вам свод правил Улья. Мужчины — наш бесценный ресурс, семя, которое они носят в своих чреслах. Женщины — продолжительницы рода человеческого, наши кормилицы, защитницы и целительницы. С возрастом вы обретаете новую профессию. Восемнадцать — кормилица. Двадцать один — лаборант или целительница. Двадцать шесть — строительницы, инженерки. Тридцать четыре — уборщицы, портнихи и прачки. Сорок два — стражи порядка и работницы вентиляции. Пятьдесят — добытчицы воды и пищи, прислуга. Ими вы остаётесь до конца жизни… Сегодня — великий день.
1539-й слушал и знал, что есть исключения из правил. Памела, например, выглядела на тридцать пять, но она была жрицей. Как и фаворитки Королевы, она стояла вне кастовой системы. В фаворитки попадали лишь дети Королевы, рождённые естественным, «живым» путём — не из пробирки, а из чрева. Жрица, утробная дочь Лалин и её главная советница, не носила кос. Её рыжие волосы метались по спине бешеным, непокорным фонтаном. Она пугала и завораживала одновременно.
— Напоминаю вам, что сегодня к вечеру мы простимся с теми мужчинами, кому исполнилось тридцать девять лет, — с ноткой притворной грусти протянула Королева. — Сегодня день прибавления людей — и их же убавления. Не мы придумали эти правила. Они написаны кровью тех, кто выжил несмотря на смерть вокруг. Не нам их менять.
Она взглянула на кучку мужчин, стоящих чуть в стороне ото всех. У них на чёрных костюмах были цифры спереди на груди и сзади на спине.
— Вы исполнили свой долг в Улье. Мы, как и всем покинувшим нас в вашем возрасте, дадим вам с собой тёплую одежду, еду и выпивку.
Она улыбнулась, услышав одобрительные выкрики. Еде и выпивке здесь были очень рады.
1539-й заметил взгляд одного из тех, кто должен сегодня уйти. Уйти из безопасного жилища, оставить тех, с кем он прожил всю жизнь, прожил в роскоши по нынешним меркам. Уйти туда, откуда никто не возвращался. Никто не знал, что ждёт их снаружи, на безжизненной земле. Другая жизнь? Или смерть? Тот стоял чуть поодаль — красивый мужчина с длинными волосами, уложенными в двадцать две аккуратные косы. Номер 1323. Его взгляд был полон такой густой, чёрной зависти и ненависти к молодости, что у 1539-го перехватило дыхание. В этих глазах читалась лютая обида на восемнадцатилетнего паренька, у которого было ещё целых двадцать лет жизни в безопасности.
— Не обращай внимания, — неожиданно раздался рядом хрипловатый, низкий голос.
1539-й вздрогнул. Рядом с ним стоял мужчина, который раньше никогда не обращал на него внимания. Слишком молодой, чтобы быть ровней «взрослым» трутням. Сегодня всё изменилось. На незнакомце был костюм болотного цвета с номером 1444 на запястье. 1539-й машинально пересчитал косы мужчины: их было десять. Двадцать семь лет.
— У всех есть свой срок годности, — мужчина невесело ухмыльнулся.
— Он просто завидует, — согласился 1540-й, пихнув друга локтем.
— А что вы скажете, когда будете на его месте? — вдруг задумчиво проговорил третий голос, и 1336-й вышел из сумрака. Красный костюм, его номер они увидели на запястье. Никто ему не ответил, потому что поняли: ему тридцать восемь. Ему остался год. Говорить с ним было всё равно что беседовать с мертвецом.
Пока 1539-й отвлёкся, Королева закончила речь и опустилась на трон. Новорождённых унесли, и в зале стало заметно тише.
— Так же сегодня мы решили, что пора выбрать нового летописца, — начала Памела. Её звонкий голос заставил всех замереть. — 802-й слёг и больше не выходит из своей соты. Но он успеет передать свои знания преемнику, я уверена. В этом трутне много жизненных сил… — в её голосе послышалась едва уловимая, почти издевательская усмешка. 1539-му показалось, что жрица сожалеет о том, что старик так долго живёт. Сегодня 802-му исполнился девяносто один год.
— Желающие испытать судьбу, прошу вас встать отдельно, — она указала на место прямо у трона.
Десять тридцатидевятилетних мужчин двинулись к трону, словно стадо, ведомое инстинктом. 1336-й и другие его возраста потянулись за ними, а за ними — те, кто был помладше. 1539-й сделал шаг вперёд, но 1540-й его остановил, потянув за рукав рубашки.
— Подумай, дружище, ещё раз, — зашипел друг. — Ты умрёшь девственником! Летописец навсегда отказывается от продолжения рода. Тебя ждёт смерть в постели не с Королевой, а с дерьмом под задницей! Будешь чахнуть над книгой, когда все остальные будут жить! И наконец, ты лишишься своих прекрасных волос! Тебя обреют!
— Зато он долго проживёт, — вставил вдруг 1444-й с усмешкой, тот самый, болотный костюм.
— Лучше жить мало, но с удовольствием, чем долго и нудно! — вспылил 1540-й, брызгая слюной.
— Я лишь попробую. Почему бы нет? — 1539-й решительно сбросил руку друга и двинулся к остальным. Он не желал старости. Он жаждал знаний, тайн, скрытых за переплётами «Летописи».
Глава 3
Жрица Памела щёлкнула пальцами, подзывая двух фавориток из свиты Королевы, близняшек. Мелисса и Мелина сегодня выглядели особенно изящно: четыре тонкие русые косички изящно переплетались между собой, создавая причудливый узор. Они были похожи как две капли воды, но одна была в платье небесно-голубого цвета, другая — в нежно-салатовом. Жрица подсчитала желающих стать летописцем, что-то хмыкнула себе под нос и быстрым движением отсчитала столько же шёлковых ленточек.
— Вы видите, все ленточки одинаковы. Вот ваши жизни, полные счастья и покоя в Улье, — она расправила их в воздухе, словно струны. — А вот я отрезаю от одной ленты кусок, — лезвие сверкнуло, и ровный кусок атласа упал на пол. — И ваша беспечная жизнь закончится сегодня для того, кто вытянет её. Летописец — это священный долг служить истории. Читать историю, записывать историю. Сейчас это делает за него прислуга, — она кивнула на девушку у колонны, которая старательно выводила каждое слово торжественной речи.
— Сегодня это начнёт делать один из вас. Летописец не имеет права на размножение, только на созидание. Он живёт отшельником в своей соте, неболтлив и неприхотлив. Он бесполый учитель. Все ли вы готовы к такой жизни?
1539-й почувствовал на себе её взгляд — жёсткий, неодобрительный. Он словно говорил: «Ребёнок, ты здесь лишний». Осмотревшись, парень заметил, что несколько трутней уже отошли с чёрного ковра в тень. Он остался самым молодым.
И тут он почуял ещё один взгляд. Серые глаза, внимательные, глубокие. Та самая девушка, которую он мельком встретил по дороге в зал. Она стояла чуть поодаль, переодетая в прелестное сиреневое платье, которое делало её кожу ещё бледнее. Увидев, что он заметил её, девушка искренне, тепло улыбнулась ему. В этот миг весь тронный зал, тысячи голосов и свечей, качнулся и поплыл у 1539-го перед глазами. Это была такая улыбка, искрящаяся, невольная, словно они знали друг друга вечность.
Парень испугался. Его порывом было уйти, сбежать из этого места, которое могло изменить всю его судьбу. Но он остался. Чуть покраснев, он переборол внезапно нахлынувшее чувство и напомнил себе строгий запрет: любые романтические связи вне Королевы трутням запрещены. Смертная казнь. Хотя он и слышал слухи о тайных встречах, но это были всего лишь слухи. Мужчины любят поболтать и приукрасить.
Вскоре всё закончится, и он сможет уйти, смеяться над глупыми шутками 1540-го и, возможно, украдкой взглянуть на ту сероглазую.
Жрица между тем перемешивала ленточки в чёрной сумке из грубого хлопка.
— Приступайте, — велела Королева, и голос её устало дрогнул.
Трутни выстроились в ряд. 1539-го, как самого младшего и слабого, затолкали в самый конец. Он смотрел в пол, чувствуя, как на лбу выступает липкий пот. По очереди опуская руки в мешок, мужчины вытаскивали свои жребии. В полной тишине раздавались лишь вздохи отчаяния — те, кому досталась длинная ленточка, вздыхали, отходя в сторону.
Когда очередь дошла до последнего 1539-го, он поднял голову. Памела стояла прямо перед ним, оценивающе разглядывая. В её глазах застыла снисходительная жалость, как к щенку, который не понимает, что его топят.
— Тяни свою судьбу, мальчишка, — прошептала она, протягивая мешок.
Он уловил слабый аромат сухих трав, исходящий от её шали, смешанный с запахом ладана и старой бумаги. 1539-й медленно сунул дрожащую руку внутрь. Пальцы нащупали шелк, он зажал кончик и потянул вверх. Короткая. Ленточка оказалась короткой.
Послышались редкие хлопки, которые разрастались в оглушительный грохот аплодисментов. Королева вновь поднялась и, изобразив на лице дежурную улыбку, объявила:
— Летописец найден!
Памела наклонилась к его уху:
— Иди к Королеве.
На ватных ногах, почти не чувствуя тела, 1539-й двинулся к трону. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. Он почти не слышал, как Королева начала свою речь о великой чести. Его взгляд остановился на книге. Настоящая «Летопись минувших дней» лежала на подушке в руках одной из близняшек. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, запах столетий. Это было сокровище, о котором он мечтал. Не та потрёпанная копия, которую он прятал под матрасом.
Королева проследила за его взглядом и на этот раз улыбнулась искренне, тёплой материнской улыбкой.
— Пусть твоё служение нашей истории будет долгим и продуктивным. А теперь — обряд посвящения.
По знаку фаворитки прислуга засуетилась. Высокий стул поставили прямо у трона, рядом появились ножницы, острое лезвие и чёрная накидка. Вода в медном тазу паром отражала тусклый свет ламп. 1539-й опустился на стул. Всё, что произошло дальше, он запомнил урывками, словно в кошмаре.
Первый щелчок ножниц — и его длинная, небрежно заплетённая коса упала на пол. Он почувствовал острую боль сожаления. Последующие щелчки срезали волосы всё ближе к корню, голова становилась лёгкой и холодной. Когда с ножницами было покончено, Памела взяла лезвие. 1539-й ощутил себя униженным, голым. Лезвие скользнуло по коже, оставляя после себя жжение и пульсирующие ранки. Кровь смешалась с потом, и он крепко сжал зубы, чтобы не застонать.
— Неужели этот слюнтяй переживёт нас? — донёсся шепот. Он принадлежал мужчинам, которым было за тридцать. 1539-й не поднял глаз. Он сидел, глядя в пол, чувствуя, как набухают ссадины на голове.
Когда всё было кончено, за ширмой его облачили в новые одежды: белоснежную рубаху, жесткую и новую, и чёрную мантию с короткими рукавами и глубоким капюшоном. Застёжка на мантии сияла — золотая пчела. Памела подошла и накинула капюшон ему на лысую голову, скрывая следы порезов. Он снова стоял перед Королевой Лалин.
— Был мальчик — стал мужчиной, — провозгласила она. Дрожащими пальцами он принял из её рук тяжёлую книгу, ощутив груз столетий на своих ладонях.
— А теперь — бал, которого мы все так ждали, — завершила Королева.
Зал взорвался аплодисментами. Праздник продолжился, но 1539-й был в одиночестве. Он стоял у стены, изгой в этом безумном веселье. 1540-й, его лучший друг, уже был окружён другими, нарядными, молодыми, счастливыми. Прислуга забрала у 1539-го книгу и унесла её в отсек Летописца, в ту самую клетку, где он теперь будет жить.
Сероглазую девушку он больше не видел.
Когда последние танцы закончились, и все наелись до отвала, наступил мрачный финал. Несколько женщин из прислуги внесли десять одинаковых мешков из плотной парусины. 1539-й знал, что внутри — еда, вода, тёплые вещи для уходящих мужчин. Время прощаться настало.
Ворота Улья — это коридор с массивными гермически запечатанными дверьми на конце: одна противоударная, вторая — для защиты от радиации. Вход в коридор тоже закрывала дверь с решетками и толстым стеклом. Сначала открывалась она, затем остальные две. Механизм открытия был сенсорный, можно было наблюдать сквозь решетку за уходящими мужчинами. Они не бунтовали. Их дети родились в этот день, и это был единственный якорь, удерживающий их в повиновении.
Над воротами висели старые динамики, и в момент открытия они играли колыбельную, записанную много лет назад. Но из-за помех мелодия искажалась, замедлялась, превращаясь в похоронный марш. Это был единственный день в году, когда в бункере звучала музыка.
Изгоняемые мужчины держались стойко, почти гордо. Ни одной слезинки. Но когда последний из них исчез за поворотом коридора, 1336-й не выдержал. Он рухнул на колени, раздирая горло криками, умоляя о пощаде. Он знал, что через год эта колыбельная заиграет для него. Королева велела запереть его в соту-карцер на несколько дней — чтобы одумался.
Когда все разошлись по этажам и сотам, 1539-й остался один. Он стоял в пустом коридоре у дверей, сжимая в руках мантию. Ему не нужно было считать годы до изгнания. Мантия и книга служили ему защитой от смерти. Он умрёт здесь, в этом закрытом гробу под электрическим светом.
Развернувшись, он медленно пошёл в свой новый отсек. Слабо освещённый туннель тянулся бесконечно. Вдруг он услышал шёпот. 1539-й остановился, прижался спиной к холодной стене, затаив дыхание. Двое шли по соседнему коридору, совсем близко.
— Ты отнесла? — спросил женский голос.
— Да. Старик выпил это как лекарство, — ответил другой.
— Мы должны убедиться, что годы не испортили состав. Если сработает, если он умрёт… — голос дрожал от возбуждения. — Только представь, что нас ждёт!
Шаги удалялись. 1539-й остался стоять в темноте, переваривая услышанное. Кто-то дал старому летописцу 802-му яд?
Глава 4
Стоя в непроглядной тьме узкого коридора, 1539 пытался собраться с мыслями, лихорадочно перебирая варианты, что делать дальше. Он был так поглощен своей тревогой, что не услышал шаркающих шагов и не заметил, как из мрака вынырнули две сгорбленные фигуры в потертой униформе прислуг.
— Я... я, кажется, заблудился, — выдавил он, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой под их пристальными, выцветшими глазами.
Старухи переглянулись. Одна, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, едва заметно кивнула другой. Голос ее был сух, как шелест старого пергамента:
— Отведи нашего нового летописца в его соты.
Вторая прислуга, не проронив ни звука, поманила его скрюченным, узловатым пальцем. 1539 покорно двинулся следом, стараясь ступать бесшумно по холодному каменному полу. Путь был долгим и тягучим, они петляли по бесконечным, тускло освещенным лабиринтам Улья, и единственным звуком, нарушавшим гробовое молчание, было эхо их собственных шагов. Воздух здесь казался спертым, пропитанным запахом машинного масла, старого железа и пыли.
Неловкость комом стояла в горле у 1539. Когда они наконец добрались до нужного отсека, женщина остановилась, тяжело переведя дух, и глухо проговорила, не глядя на него:
— Твоя сота слева. Правую занимает 802-й.
1539 пробормотал слова благодарности в спину уходящей прислуге, но та уже растворилась в полумраке коридора, не дожидаясь его ответа, его благодарность ничего не значила в череде её бесконечных обязанностей.
Он медлил у входа в свою комнату и решил сначала заглянуть к старому летописцу. Однако у дверей его встретила другая прислуга — вернее, её юная помощница, на вид которой было не больше десяти-двенадцати лет. Она выглядела бледной и испуганной, сжимая в руках пустой глиняный кувшин.
— 802-й выпил лекарство и теперь крепко спит, — прошептала девчушка, преграждая ему путь и бросая тревожный взгляд в щель приоткрытой двери.
— Разбуди меня, когда он проснётся, — так же тихо попросил 1539. Если он вообще проснётся, — горько добавил про себя юноша, и эта мысль холодом пробежала по спине.
Он шагнул в свою соту, и первое, что осознал — ничто не изменилось. Всё та же узкая железная койка, на которой он провел все восемнадцать лет, всё тот же тонкий, вытертый до дыр матрас, набитый жесткой соломой, и видавшее виды одеяло. Серая, унылая комнатушка, которая была его миром, его клеткой. Мешок для вещей все так же висел на единственном крючке, сиротливо покачиваясь. Только одна деталь выделялась на унылом фоне — заветная книга, пухлый фолиант с пожелтевшими страницами, чернильница, старое перо и стопка чистых листов на столе. Это было единственным напоминанием о его новом статусе, тонкой ниточкой, связывающей его с будущим.
Когда они с 1540 были детьми, они часто мечтали. В их фантазиях они непременно должны были попасть на этаж для половозрелых трутней — райский уровень, где, по слухам, стояли широкие кровати с мягкими, пружинистыми матрасами, были настоящие пуховые подушки, и даже имелась своя баня с паром, а не просто душ. И своя кухня, уютная столовая, где подают горячую еду, а не жидкий паек в «детской».До сегодняшнего дня они всегда ходили в столовую вместе. Сейчас, после бала и всех событий, есть совсем не хотелось, но 1539 знал, что до утра еще долго, а желудок настойчиво напоминал о себе. Однако он понятия не имел, где теперь находится еда для нового летописца.
Сняв мантию, юноша юркнул под тонкое одеяло, пытаясь унять дрожь. Он лежал, глядя в потолок, и гадал, что же принесет ему завтрашний день. Кто решил избавиться от старика? Какие силы пришли в движение? Если бы рядом был 1540, его друг, его брат, с которым они делили все горести и радости, сейчас не было бы так невыносимо тоскливо и одиноко. Он вдруг осознал с ошеломляющей ясностью, что никогда в жизни не оставался один в этом огромном, гудящем Улье. И эта мысль выжала из него непрошеные, горькие слезы.
Сон не шел. Спустя час безуспешных попыток уснуть, 1539 встал, накинул на плечи старую куртку с выцветшим номером на груди и вышел из соты. Прогулка по нижним, забытым уровням должна была хоть немного успокоить его и привести мысли в порядок. В туннелях было сыро и невыносимо холодно, стены здесь покрывал иней, и он порадовался, что догадался одеться теплее.
Он долго бродил, погруженный в свои раздумья, и не заметил, как вышел к огромному гидропонному полю. Когда-то, в детстве, он часто бегал здесь, наблюдая, как женщины в белых халатах ходят над рядами зеленеющих ростков под яркими лампами. Сейчас поле было безлюдным и пугающе пустым. Лишь пшеница глухо шумела, колыхаясь от потока воздуха, создаваемого мощными ветродуями. Он горько усмехнулся, вспомнив, как они с мальчишками носились здесь, играя в салки, а добрые женщины угощали их сладкими стеблями или кусочками чего-нибудь вкусного, выпеченного в печи.
Отвернувшись от поля, он наугад сунулся в один из темных туннелей, который раньше никогда не замечал. Туннель резко уходил вниз крутым спуском. Сюда, в самые недра Улья, 1539 никогда не осмеливался заходить. Опускаясь все глубже и глубже, он чувствовал, как по коже пробегает едва уловимая вибрация, а из глубин доносится нарастающий, завораживающий звук плещущейся воды.
Внезапно туннель кончился, и он шагнул в широкий, освещенный голубоватым светом грот. От увиденного у него перехватило дыхание. Прямо перед ним раскинулось настоящее подземное озеро — необъятное, гладкое, как зеркало, берущее начало от небольшого, но мощного водопада, низвергающегося с высоты в двадцать метров. Брызги разлетались мириадами сверкающих искр, а воздух был наполнен влагой и свежестью. Вода, чистая и прозрачная, манила к себе, обещая забытье и покой.
Он быстро разделся, оставшись в одном белье, и шагнул в воду. Она оказалась холодной, почти обжигающей, но он с наслаждением окунулся с головой, чувствуя, как холод пронзает каждую клетку тела, вымывая тревогу.
— Эй, обычно здесь бываю только я, — раздался вдруг над его ухом писклявый женский голос.
От неожиданности 1539 глотнул воду, закашлялся и, вынырнув, увидел на берегу фигуру. Девушка, уже сменившая свое нарядное сиреневое платье, стояла в простой серой форме, которую сейчас небрежно стаскивала с плеч. Она смотрела на него с высоты своего роста свысока и слегка насмешливо, с любопытством, но без смущения. Её серые глаза в тусклом свете казались стальными.
1539 забормотал что-то нечленораздельное, чувствуя, как краска заливает его лысую голову и шею, и попытался прикрыться руками.
— Расслабься, — фыркнула она. — Я тут ненадолго. Скажи, а ты вообще видел когда-нибудь голых женщин?
— Н-нет, — выдавил он, глядя в сторону.
— Так смотри. Не каждый день тебе такое показывают, — усмехнулась она.
Она неуклюже повозилась с заедающей молнией, и в следующую секунду рабочая форма упала к ее ногам, оставив ее стоять перед ним в своей естественной, обнаженной красоте. Пять тонких белых косичек, как змеи, спускались на острые, выступающие плечи. В неровном свете водной глади, отливающей голубым, её бледное тело казалось почти прозрачным. Она была худа до изнеможения — кожа обтягивала ребра и ключицы, маленькая грудь была почти незаметна. Он видел её так близко, что мог бы сосчитать каждое ребрышко, каждую голубую венку на висках.
— Ты... ты очень красивая, — выдавил он, чувствуя, как его голос срывается.
Она звонко расхохоталась, и смех эхом заметался по сводам грота, и, ловко войдя в воду, присела рядом с ним, поднимая фонтан брызг.
— Тело — это просто тело. — Она серьезно посмотрела ему в глаза, — В нем нет ничего красивого или некрасивого. Оно просто есть. Самое главное — вот здесь, — она ткнула его своим маленьким, холодным пальцем в лоб, — то, что у тебя в голове.
1539 вдруг остро осознал, как он выглядит сейчас — лысый, мокрый и совершенно одинокий. Эта мысль обожгла его. Ему нельзя быть здесь, с этой незнакомкой, так близко, но он не мог отвести от неё взгляда.
— Ты знаешь мой номер, — сказал он, набравшись смелости. — А как зовут тебя?
— Я Беатрис, — с вызовом ответила девушка, вскинув подбородок.
— Значит, ты Би, — улыбнулся он и помахал руками, подражая крыльям насекомого, — как пчёлка.
Они оба рассмеялись, и в этом смехе не было ни капли неловкости от их полной наготы, словно они были детьми, нашедшими общий язык.
— Да, — продолжая смеяться, подтвердила она. — Как пчёлка. Би.
Их смех отскакивал от влажных каменных стен и разносился далеко по туннелям, смешиваясь с гулом воды.
— Давно ты знаешь это место? — спросил он, успокоившись.
— Около полугода. Мне показала одна старшая лаборантка, теперь она инженерка, знаешь? Она говорила, что лет тридцать назад здесь был всего лишь маленький, журчащий ручеек. — Би задумчиво посмотрела на водопад.
— Значит, то, что теперь здесь разлилось целое озеро, — это плохо?
— Женщины что-нибудь придумают, — пожала она плечами. — Они всегда находят выход. Почему ты здесь? — вдруг спросила она, снова поворачивая к нему голову.
— Я не мог уснуть, — честно признался 1539.
— Я тоже, — вздохнула она. — Сегодня был мой первый рабочий день в лаборантках. И знаешь, я узнала один секрет.
1539 насторожился.
— Я тоже.
Девушка стала серьёзной, словно почувствовала его тон.
— Давай меняться. Я тебе свой, ты мне свой.
— Я подслушал разговор, — начал 1539, понизив голос до шепота, — старому летописцу кто-то дал яд, подмешал в его ночное питье. Его хотят отравить.
Слова вырвались из него потоком, и он сам испугался их. Беатрис побледнела еще сильнее, её глаза расширились.
— А я знаю, — прошептала она, — что в инкубаторской сумке, в самой дальней камере, один живой плод. Это девочка.
Они уставились друг на друга, ошарашенные и испуганные своими открытиями. Вода, плещущаяся вокруг, казалась теперь ледяной. Первым из нее вышел 1539, чувствуя на себе её тяжелый, изучающий взгляд. Он одевался молча, ощущая, как она провожает его взглядом, отмечая каждую мышцу на его спине и плечах. Затем молча оделась и она. Тишину нарушал лишь плеск воды о камни.
— Что же это всё означает? — нарушил он напряженную тишину, застегивая куртку.
— Очевидно лишь то, что скоро родится ребёнок. И умрёт старик, — сухо констатировала девушка. Её брови были нахмурены, а на лбу залегла глубокая складка.
Они стояли друг напротив друга, и между ними витало нечто большее, чем простое знакомство. 1539 не сводил с неё глаз, чувствуя, как в груди разрастается странный трепет.
— Ты вернёшься сюда еще? — спросил он с такой откровенной надеждой, что голос его дрогнул. Он смотрел, как она, уже сухая, поправляет свои белые косички.
Би обернулась у входа в туннель, ее глаза в полумраке сверкнули, как два драгоценных камня.
— Да, я приду. Холодное купание бодрит, — усмехнулась она и, прежде чем исчезнуть в темноте, добавила, — а главное, заставляет думать яснее.
Глава 5
1539 очнулся от пронзительного девчачьего вскрика, который эхом разлетелся по каменным стенам его соты. Мысли путались — ему казалось, что он только что вернулся с вылазки. Он с трудом нашёл дорогу назад, рухнул на жёсткую койку, и тут же — этот крик. Резко сев, он чувствуя, как сердце пропускает удар, спрыгнул с койки и метнулся в коридор.
В тусклом свете настенных светильников его встретил бешеный, обезумевший взгляд 802-го. Старый летописец, обычно сутулый и неподвижный, словно иссохший корень, сейчас сотрясался в крупной дрожи, вцепившись скрюченными пальцами в собственное горло. Маленькая прислужница, бледная как полотно, пыталась удержать его за плечи, но старик вырывался с нечеловеческой силой, хрипя и брызгая слюной.
— 802-й, умоляю! — голос девочки срывался на писк. — Вам нельзя вставать!
Старик дёрнулся, и его костлявый кулак, словно молот, занёсся над головой перепуганной девочки. 1539, не раздумывая, рванул вперёд, перехватил старика поперёк груди и с силой оттащил назад. Тот развернулся и с глухим ударом всадил кулак прямо в челюсть юноше. В глазах вспыхнули искры, но 1539 устоял.
— Я сейчас! Я позову на помощь! — только и успела пискнуть прислужница, прежде чем её лёгкие шаги стихли в темноте туннеля.
1539 остался наедине с обезумевшим стариком. 802-й внезапно обмяк, осел на каменный пол, и его грудь судорожно заходила ходуном — он пытался вдохнуть, но каждый вдох давался ему с хрипом, словно последний. Глаза старика закатились, но он продолжал сипеть:
— Я… я должен… я…
1539, действуя на автомате, подхватил глиняный кувшин с водой, стоявший у двери, и поднёс его к пересохшим губам летописца. Вода текла по подбородку, оставляя мокрые дорожки на впалых щеках, но старик жадно глотнул раз, второй, и его хрип стал чуть глубже, спокойнее. Он судорожно отпустил воротник рубашки парня, который почти порвал, и сфокусировал на нём мутный, но осмысленный взгляд.
— Тетрадь, — прохрипел 802-й, и голос его звучал глухо, будто из-под земли.
— Мою синюю тетрадь. Там, под матрасом. Возьми её забери к себе. Но не открывай здесь, слышишь? Прочитаешь, когда никого не будет рядом… Ни одной живой души, мальчик. Это важно… Жизненно важно.
В его голосе звучала такая мольба и отчаяние, что у 1539 по спине пробежал холодок.
Он рванул к койке старика, откинул тонкий, пропахший потом матрас, и его пальцы нащупали пыльную, чуть шершавую обложку маленькой тетрадки. Он выхватил её, поднял над головой, вопросительно глядя на 802-го.
— Да да, это она, — выдохнул старик, и его лицо на миг озарилось странным спокойствием.
Только на миг — а затем веки его отяжелели, и он обмяк, словно марионетка с обрезанными нитями.
В этот же миг из туннеля вынырнули две целительницы, а за ними — та самая бледная девчушка. Не говоря ни слова, одна из них подхватила старика под мышки, вторая взяла его за ноги, и они сноровисто, с профессиональной сухостью, понесли 802-го в его соту. По коридору разнёсся резкий, горьковатый запах лекарств — смесь трав и каких-то едких эссенций.
Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед носом 1539.
Он вернулся в свою комнату, и сердце колотилось о рёбра, словно загнанный зверь. Вытащив тетрадку из кармана, он торопливо пролистал её. Листы были исписаны мелким, дерганым почерком — схемы генетических цепочек, даты, какие-то расчеты, половина яростно перечёркнута. Рядом с заголовками то и дело мелькали слова: «мальчик?», «девочка!» — словно сам старик вёл с собой безумный диалог. А ещё в самом конце — небрежный, но узнаваемый план Улья. «Хотя бы это», — подумал 1539, засовывая тетрадь в карман куртки, висящей на стене. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали — три коротких, властных удара. Он едва успел сунуть тетрадь поглубже в карман висящей на вешалке мантии.
На пороге стояли две охранницы в синей форме. Крупные, широкоплечие женщины с лиц которых не сходила суровая сосредоточенность.
— Приказано доставить тебя к Королеве Лалин, — произнесла та, что стояла чуть ближе, и в её голосе не было и тени сомнения. Спорить было глупо, и 1539 лишь молча накинул на плечи мантию, надвинул капюшон и двинулся следом за ними по холодным, пахнущим сыростью туннелям.
В королевских покоях царил хаос. Светильники горели в полную силу, но даже их яркость не могла разогнать ощущение тревоги. Фаворитки, как встревоженные птицы, сновали туда-сюда, перешёптываясь и бросая тревожные взгляды в сторону внутренней двери. Казалось, здесь собралась вся свита. Когда 1539 вошёл, одна из фавориток — высокая, с вьющимися волосами — попыталась загородить ему путь, но из-за двери раздался усталый, но твердый голос:
— Оставьте нас только вдвоём.
Королева Лалин появилась на пороге, и вид у неё был изможденный. Светлая сорочка промокла от пота, который струйками стекал по её округлому, но всё ещё красивому лицу. Она придерживала рукой живот и чуть ссутулилась, словно каждый шаг отнимал у неё последние силы.
— Матушка, позвольте мне остаться! — раздался звонкий, требовательный голос, и из-за спины королевы выскользнула Мелисса.
— Нет, — голос Лалин был непреклонен, и в нём зазвучали стальные нотки. Она махнула рукой, и все присутствующие, повинуясь молчаливому приказу, одна за другой покинули покои. Дверь за ними закрылась с мягким, но окончательным щелчком.
Остались только двое: она и он. В комнате было роскошно — тяжёлые бархатные занавеси, мерцающее золото на стенах, пушистый ковёр, который приглушал шаги, — но это великолепие казалось теперь неуместным, почти зловещим. Острый взгляд королевы впился в лицо юноши.
— Летописец умер, — сказала она без предисловий, и голос её дрогнул лишь на мгновение. — Ты последний, с кем он общался перед смертью, не считая этой дурочки-прислужницы. Я хочу знать. Что он успел тебе сказать?
— Ничего, — выпалил 1539, чувствуя, как предательски краснеют щеки. Он сам не знал, зачем лжёт. Может быть, инстинкт самосохранения, а может, просто желание сначала самому понять, что за тайну он держит в кармане.
Королева не сводила с него глаз. Она тяжело оперлась на резной столик, и по её лицу пробежала судорога. Она то и дело растирала поясницу, ловя ртом воздух.
— Кажется, скоро — прошептала она, и в голосе её послышалась странная, почти деловая обреченность. Она снова начала ходить по комнате, бесцельно, как загнанная львица, и огромный живот под тонкой тканью сорочки казался сейчас главным центром вселенной. — Кажется, скоро я рожу.
— Мне позвать кого-нибудь? — рванулся было к двери 1539.
— Нет уж, — резко остановила его королева, и впервые за весь разговор на её губах мелькнула тень горькой усмешки. — Что что, а рожать я умею, мальчик.
Она внезапно остановилась и в упор посмотрела на него.
— Лучше скажи мне правду.
1539 потупился. Он чувствовал, как тяжесть тетради в кармане куртки, висящей на вешалке, давит на него даже на расстоянии.
— Он — замялся юноша, не выдерживая этого пронзительного, измученного взгляда, — он дал мне тетрадь.
— И что же там? — голос королевы стал низким, вкрадчивым.
— Какие-то схемы, — выдохнул 1539, наконец освобождаясь от груза лжи. — Генетика. Странные расчеты. Половина перечеркнута. И там говорится о мальчиках и девочках. Такая писанина, которую, наверное, лишь безумный способен разобрать.
— Ох, старый глупец, — с горечью и усталостью выдохнула Лалин, прикрыв глаза. — Он всю жизнь искал то, что лежало на поверхности. Если бы он подошёл ко мне, я бы сама ему всё рассказала. Мальчик мой, — голос её чуть смягчился, и она положила горячую, влажную ладонь ему на плечо, — ты не должен ничего разыскивать. Всё гораздо проще. У нас рождаются одни девочки потому, что мальчики не выживают. Радиация, она изменила всех нас. И мы используем инкубаторские сумки лишь для одного — для генетического разнообразия, чтобы кровь не застаивалась.
Она сделала несколько коротких, прерывистых вдохов.
— А зачем вам девочка в инкубаторе? — вырвалось у юноши раньше, чем он успел подумать. Королева вздрогнула и на миг замерла, удивлённая его осведомленностью. Но она быстро справилась с собой, и на её губах вновь заиграла странная, почти материнская полуулыбка.
— Чтобы мне не было так грустно, — ответила она. — Я приму её как родную. Как всех своих дочерей. Если я рожу девочку, она станет её сестрой. Если мальчика — это закроет огромную дыру в моём сердце. Я воспитаю её, и боль от потери новорождённого станет чуть меньше.
— А 802-й, его отравили? — голос 1539 дрогнул.
— Что? — Королева отшатнулась, словно от пощёчины. Её глаза широко распахнулись. 1539 запнулся, но затем, собравшись с духом, рассказал всё, что слышал в туннеле после бала — обрывки фраз, странные намёки, фигуры в тени, которые говорили о яде. Теперь, когда тетрадь была у него, скрывать было нечего.
Королева слушала молча, всё тяжелее дыша и не переставая растирать живот. В комнате висела густая, почти осязаемая тишина.
— Я подумаю об этом, — наконец произнесла она устало. — И ты тоже подумай. А сейчас иди, позови фавориток. Мне нужно побыть с ними перед родами.
1539 кивнул и, выйдя в коридор, нашёл взволнованную свиту. Они тут же ринулись в покои, оставляя его одного. Он медленно побрёл к себе.
У дверей 802-го всё было тихо — дверь заперта, и из-за неё не доносилось ни звука. В своей соте на столе его ждал скудный обед: тарелка остывшего супа с плавающими кружочками моркови и несколько ломтей чёрствого хлеба. Есть не хотелось.
Он взял ложку, но рука замерла на полпути. Вспомнив о тетради, он отставил тарелку в сторону, и его пальцы сами потянулись к карману куртки. Он расстегнул клапан, сунул руку внутрь и нащупал лишь гладкую, пустую подкладку.
Сердце ухнуло в пятки.
