Вы читаете книгу «Прости, сестрёнка» онлайн

Прости, сестричка

Глава 1.

Я толкнула дверь детской — та беззвучно качнулась на новеньких петлях. В комнате пахло свежей краской и слабым ароматом лаванды из диффузора на подоконнике. Глеб, четырёхлетний сын моей сестры, лежал в кроватке-корабле, раскинувшись звёздочкой среди подушек и пледов. Его щечка утонула в мягкости, ресницы трепетали во сне, а губы чуть приоткрылись — тёплое дыхание выходило ровными, едва слышными волнами.

Кроватка была огромной, нелепо большой для такого маленького тела. Арсений заказал её в срочном порядке, не считаясь с ценой. Белый лак блестел под ночником в форме якоря, отбрасывая мягкие тени на стены с наклейками морских обитателей. Я поправила край одеяла — ткань была приятно тёплой, почти живой под пальцами. На экране термостата светилось ровное «22°C», но мне всё равно казалось, что ребёнок может замёрзнуть. Я наклонилась ниже, прислушиваясь к дыханию Глеба, словно это могло успокоить тревогу, ползущую откуда-то из солнечного сплетения.

За три дня комнату превратили в детскую сказку. Пол застелили мягким ковром цвета морской волны, на полках выстроились новые игрушки — деревянные кубики, плюшевые дельфины, конструктор. На Глебе была пижама в голубых слониках — милая, уютная. Он дёрнул ногой во сне, и я замерла, но мальчик лишь всхлипнул тихонько и снова погрузился в свой детский сон.

Бедный ребёнок. Ева вырвалась от Севы, своего гражданского мужа, почти бегством — без плана, без денег, с одним чемоданом и ребёнком на руках. Игроман, опустившийся на дно через ставки, алкоголь и, судя по всему, не только. В конце он поднял на неё руку. Один раз — но это стало тем пинком, который помог ей вылететь из уже совсем неуютного и небезопасного гнездышка.

Я знала Севу ещё до того, как всё покатилось под откос. Он не был злым – но алкоголь делал свое дело, размывал границы личности, превращая человека в нечто непредсказуемое и опасное. Я видела это раньше — слишком близко и слишком долго.

Наши родители научили нас этому уроку первыми. Сначала спился отец — медленно, но верно, с вечеров за телевизором до утренней рюмки перед работой. Потом «с горя» начала мать. Потом он ушёл. Мама вроде завязала.

Но … Все это происходило, когда мы были детьми и подростками. Поэтому сейчас уже не было того контакта, который бы так хотелось с мамой. Про отца – молчу уже.

Сначала сестра сбежала к матери, но та сказала, что нет, она может будет строить свою личную жизнь и ей тут дочка с маленьким ребенком будут мешать.

А у нас с Арсением был большой дом. Не просто большой — огромный двухэтажный особняк за городом, с садом, бассейном, гостевыми комнатами, которые пустовали месяцами. И не только этот. У мужа была недвижимость в Москве, на юге, и за границей тоже.

Когда мама позвонила, её голос был твёрдым и приказным, словно она отдавала распоряжение подчинённому, а не разговаривала с дочерью.

— Аня, забери сестру к себе. У вас огромный дом.

Она знала, потому что я присылала фото. Не много, не часто, но полностью не говорить о том, как я живу было бы и странно, и совсем некрасиво.

Я хотела сказать «да» сразу. Конечно, хотела. Но слова застряли где-то в горле, а в груди сжалось от непонятного, тягучего страха.

Арсений услышал наш разговор — он проходил мимо как раз в тот момент, когда я, сжав телефон, молчала в трубку, не зная, что ответить. Он остановился, прищурился, а потом просто взял трубку из моих рук и пространно, красиво, витиевато, как он умел, рассказал моей маме, как мы будем рады видеть Евочку с ребенком у нас и он готов о них позаботиться, потому что ему не сложно.

Да, я хотела, чтобы Ева приехала. Я скучала по младшей сестре — по её смеху, по тому, как она морщила нос, когда была недовольна, по её привычке засыпать с ногами на подлокотнике дивана. Но я боялась. Боялась так сильно, что по ночам просыпалась в холодном поту, вслушиваясь в дыхание мужа рядом. Чего я боялась? Того, что произошло сегодня вечером.

Глеб дёрнулся во сне ещё раз, и я осторожно прикрыла дверь. Ночник продолжал отбрасывать мягкие тени на стены. Я спустилась по лестнице, держась за перила — они были прохладными под ладонью, полированными до блеска. Мои шаги глухо отдавались на ступенях.

Внизу, в гостиной, я оставила Еву не так уж надолго —может около получаса? Она отдыхала, смотрела какой-то сериал, укрывшись пледом. Я видела, как она расслабленно откинулась на спинку дивана, впервые за последние недели.

Моя младшая сестра. Тонкая, почти хрупкая, с длинными волосами цвета светлого мёда и большими серо-голубыми глазами, которые всегда казались слишком открытыми, слишком доверчивыми. Она была ниже меня, изящнее — там, где я была высокой и заметной, Ева словно растворялась в пространстве, незаметная и мягкая.

А у нас с Арсением детей не было. Не знаю почему. Он требовал, чтобы я прошла полное обследование — анализы, УЗИ, консультации у лучших специалистов. Но мне было страшно. Страшно услышать что-то окончательное, категоричное. Что-то вроде «никогда» или «невозможно».

Я ходила к врачам. Да. Но каждый раз находила отговорки. То времени нет, то цикл не тот, то ещё что-то. Арсений злился, но не настаивал — вернее, не настаивал до конца. А я продолжала откладывать, зная, что рано или поздно правда всё равно выйдет наружу.

Когда он узнал, что приедет Ева с маленьким Глебом, Арсений обрадовался так, как не радовался уже давно. Глаза блеснули, губы растянулись в улыбке, и он сразу стал планировать — кроватка, игрушки, детская площадка в саду. Словно это был его собственный ребёнок.

Но я боялась. Боялась, что его радость — не про племянника. Арсений видел фотографии Евы — много фотографий, которые я показывала ему раньше. Он всегда восхищался: «Какая тоненькая», «Какая симпатичная», «Глаза какие». Я боялась, что его интерес пойдёт дальше родственных симпатий. Гораздо дальше.

Но не настолько же.

Я окликнула её, спускаясь по лестнице:

— Ева!

Она не ответила. Но я услышала шум — странный, приглушённый. Возню. Что-то, что заставило меня ускориться.

Глава 2.

Диван стоял в нише, чуть за углом от лестницы — уютное место, полускрытое от остальной гостиной. Там было тепло и тихо. Камин потрескивал, отбрасывая на стены мягкие рыжие блики.

Я обогнула угол. И всё во мне рухнуло.

Арсений прижимал Еву к дивану, закрывая ей рот ладонью. Её тонкое тело было зажато под ним, ноги беспомощно упирались в край дивана. Он двигался. Ткань её спортивных штанов валялась на полу. Я видела её глаза — широко распахнутые, полные слёз.

Он говорил:

— Тише, тише, твой сын спит.

Голос был низким, почти ласковым. Он менял угол, пытаясь найти лучший — так, как он всегда делал. Я знала эти движения. Я чувствовала их на себе тысячу раз.

Ева упиралась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее, тяжелее — просто не обращал внимания на её сопротивление. Когда она увидела меня, в её взгляде промелькнул ужас. Не просто страх — именно ужас. От осознания, что я вижу это. Что я знаю.

— А так лучше? — спрашивал он её, не останавливаясь.

Потом заметил её взгляд, проследил его направление. Повернулся ко мне. И совершенно не смущаясь, сказал:

— Аня… подожди, мы не закончили, — бросил он мне, задыхаясь от усилий.

Я замерла. Внутри всё похолодело — сначала в груди, потом в животе, потом волна ледяного шока прокатилась по спине, по рукам. Я открыла рот, но звука не было. Только прерывистое дыхание.

— Сейчас же отпусти её! — наконец выдавила я, делая шаг вперёд.

— Аня! Сядь в кресло! — приказал он, не выпуская Еву.

Я хотела броситься на него, вырвать сестру, ударить, закричать. Но весь абсурд, вся чудовищность ситуации просто задавила меня. Ноги подкосились. Я опустилась в кресло рядом с диваном — бессильно, словно меня толкнули.

Ева смотрела на меня в полном недоумении. Она не кричала, не обвиняла — просто смотрела. Слёзы текли по её щекам, размазывая тушь. Я видела, что она чуть успокоилась, поняв, что я не набрасываюсь на неё с обвинениями. Не кричу. Не выгоняю.

Я знала. Конечно, знала. Арсений не скрывал, что у него были женщины — на стороне. Разовые связи, говорил он. Ничего серьёзного. К браку не имеет отношения. «Это не важно», — повторял он, глядя мне в глаза с той холодной уверенностью, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Но когда он так обрадовался приезду Евы — слишком обрадовался, — я испугалась. Не просто забеспокоилась — именно испугалась. Что его интерес выйдет за рамки родственного гостеприимства. Что он сделает что-то такое, после чего уже ничего не будет прежним.

Но не думала, что настолько.

Он мог. Конечно, мог. Разве он когда-нибудь слышал моё робкое «нет»? Он просто игнорировал его, делая вид, что я ломаюсь, что на самом деле хочу. Разве женщина может не хотеть своего мужа? Разве это вообще возможно?

Наконец он закончил. Я поняла это по тому, как он замер, запрокинув голову, по тому, как расслабились его плечи. Прямо в неё. Без защиты. Специально.

Мой муж владелец фармацевтической сети. Он знает о контрацепции всё.

Ещё один удар. В живот. А если она забеременеет? Что тогда? Он просто заменит меня ею? Или оставит нас обеих, как удобнее?

Арсений отпустил её лицо и сел на диване, поправляя домашние штаны. Часы на камине показывали почти полночь. Он был в домашнем — серая футболка, тёмно-синие штаны. Обычный вечер.

— Ева, я так и не понял, понравилось ли тебе, — сказал он ровным тоном, словно спрашивал про чай.

Он что, не видит, что она плачет? Или думает, что от счастья?

Ева дрожащими руками натянула на себя спортивные штаны — ярко-голубые, мягкие, домашние. Села на диван, поджав ноги под себя, и смотрела на меня с ужасом.

— Аня… Аня… это не я… это он… — начала она, задыхаясь от слёз.

— Евочка, что ты оправдываешься? — Арсений потянулся и положил ладонь ей на колено. — Всё в порядке. Мы же семья.

Я увидела, как у неё перехватило дыхание. Она замерла, боясь пошевелиться.

Я не могла оставить её в таком состоянии. Я пересела на диван, обняла её со спины, прижалась щекой к её волосам — они пахли шампунем с ароматом яблока — и прошептала на ухо:

— Прости, сестрёнка…

У Арсения было странное представление о семье. Однажды, когда он был очень пьян — а напивался он редко, — он проговорился. О том, что было у него… в детстве. Слово на «и». Да, то самое. Потом он отрицал. Говорил, что я всё выдумала. «Озабоченная», называл он меня. «С психбольной фантазией».

Ева вдруг вздрогнула и попыталась встать:

— Мне надо… срочно… в душ, — пробормотала она, глаза расширились от паники.

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезал Арсений, схватив её за запястье и усадив обратно. — И таблетки не выпьешь, понятно?

Он смотрел ей в глаза — пристально, жёстко.

— Что?!

— Что?! — одновременно воскликнули мы с Евой.

— А что? — Арсений пожал плечами, как будто говорил о чём-то совершенно обыденном. — У нас с Аней нет детей до сих пор. А ты её сестра. Никто даже не заметит.

Что он сказал? «Не заметит»?

А то, что я не беременна, тоже никто не заметит?

Или он уже решил, что смена жены ему не помешает? Тем более сёстры.

Мы были похожи, но разные. Я повыше, с волосами медного оттенка — пышными, волнистыми, которые виться начинали, стоило их коротко подстричь. У Евы волосы светлее, почти золотистые, но прямые. Я крупнее, заметнее. Она — изящная, хрупкая.

— А если Ева не забеременеет? — спросила я дрожащим голосом.

Странно, но факт того, что он взял её силой, вдруг показался мне менее страшным по сравнению с тем, что он хочет, чтобы она родила.

— Тогда мы повторим, — Арсений улыбнулся.

— Я… как… нет, нет, я не хочу, — бормотала Ева, окончательно растерявшись.

— Евочка, Евангелина, — он взял её за руку, сжал пальцы, — что ты беспокоишься? Ты с Глебом будете жить у нас. Я всё оплачиваю. Все расходы. И ещё деньги на карту буду переводить.

Я видела, как её взгляд дрогнул. Как что-то в нём изменилось. Шок сменился осторожной надеждой. Деньги. Безопасность. Для неё и для сына.

Арсений умел делать предложения, от которых невозможно отказаться.

Глава 3.

— И потом, — добавил он с лёгкой усмешкой, — у меня там кажется ничего такого, что можно было бы так бояться.

Он прав. Не маленький, но и не настолько большой, чтобы причинить серьёзную боль. Мне больно не было. Но я выше и крупнее. А Ева меньше и тоньше.

— Правда же? — Он поднёс её руку к губам, поцеловал тыльную сторону ладони, глядя на неё с жадным интересом.

Даже если она забеременеет, он не остановится. Он повторит. Снова и снова.

Ева через плечо бросила на меня испуганный взгляд:

— Аня… я…

Что она могла сказать? Что можно сказать сестре, чей муж только что тебя изнасиловал, а теперь сидит рядом, целует твою руку и планирует, как ты родишь ему ребёнка?

— Не надо ничего говорить, — перебил Арсений. — Анюта не против. Правда же?

Он смотрел на меня. Ждал ответа.

«Правда же?»

Меня не спрашивали. Меня ставили в известность. Как всегда. Как в тот раз, когда он сделал мне предложение — с цветами, с кольцом, с романтическим вечером в ресторане. Он не спросил «выйдешь за меня?». Он сказал «мы поженимся» и назвал дату. Я была не готова, не уверена ни в чём. Но просто выслушала, когда у нас будет свадьба. Вот так.

Арсений был богатым владельцем сети фармацевтических компаний, в региональном филиале которой я работала. Мне был двадцать один. Опыта — почти ноль. Родители разводились, делили квартиру в ожесточённой битве. Сестре было восемнадцать, она почти жила у Севы.

Предложение Арсения показалось спасением. Я просто не понимала, что это западня.

Он оценил ситуацию быстро и точно. Понял, что у меня никого нет. Что я мало что понимаю в отношениях. Что я буду благодарна.

Провинциальная девушка вроде меня должна быть рада! Какое там «нет» может быть?!

Я сидела и гладила Еву по спине, пытаясь успокоить её. И себя. Глебу здесь нравилось — он был в восторге от комнаты, от сада с фонтаном, от бассейна. Арсений пообещал ему детскую площадку с песочницей. Настоящую.

— Девочки… — Арсений понизил голос, наклонился ближе, — а может, как-то втроём попробуем, а?

— Что?! — воскликнули мы в один голос.

— Ну ладно, ладно, — он махнул рукой. — Это я так. Потом поговорим.

Он погладил Еву по ступне — лениво, как хозяин гладит кошку.

— Евочка, а мы иногда позволяем себе побаловаться кальяном. Хочешь? — предложил он неожиданно.

— Так, девочки, я сделаю, — он встал, потянулся, — а вы пока как-то… ну, поговорите. И приходите в зал.

Он улыбался. У него было отличное настроение. Просто замечательное.

Под «залом» он имел в виду промежуточное помещение между столовой и гостиной — открытое пространство с плиточным полом, подогреваемым снизу. Там можно было курить, не боясь прожечь ковёр упавшим углём.

— Аня, где у вас ближайший душ? — тихо спросила Ева, как только Арсений скрылся за дверью.

— Сестрёнка… — Я была полностью разбита. — Он не успокоится…

Я знала фанатичность своего мужа. Если он что-то решил — какая мораль? Какие люди? Всё это не имело значения. Арсюша так решил.

— Аня, ты что, хочешь, чтобы я забеременела?! — в ужасе спросила Ева.

— Нет, — я почти плакала, — но он не успокоится.

— Аня, мы уедем. Завтра же, — быстро сказала она, хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг.

— Я думаю, он тебя теперь не отпустит, — вздохнула я.

Пару лет назад я хотела уйти. Мне надоело быть домашней игрушкой, о которой никто ничего не спрашивает. Работать мне не разрешалось — хотя вначале он обещал должность в московском офисе. Потом просто сказал, что передумал. Не хочет следить за мной, чтобы я там в туалете «с кем-то не перепихнулась по-быстрому».

Я никогда не давала повода так обо мне думать.

Сидеть дома было невыносимо. В конце концов он разрешил мне работать удалённо — координатором пилотных проектов. Но это не отменяло того, что вне работы меня вообще ни о чём не спрашивали.

Я попыталась уйти. Собрала вещи.

Он просто запер меня в доме. Отобрал телефон, планшет, ноутбук. Приказал охране не выпускать меня за ворота. И когда я кричала, что я свободный человек, охранники вежливо, но твёрдо говорили: «Это распоряжение вашего мужа».

Когда я разбила вазу и расшвыряла вещи, Арсений пригрозил упечь меня в психушку. И я сразу успокоилась. Потому что оттуда я точно никому ничего не докажу.

— Что значит «не отпустит»? — глаза Евы расширились.

— Физически. Ты же видела охрану, — пояснила я.

— Но так… нельзя… — пролепетала она.

— Ему наплевать на то, что можно или нельзя, — я сглотнула комок в горле. — Прости. Я просто надеялась, что до такого не дойдёт.

Слёзы начали наполнять мои глаза — горячие, тяжёлые. Мне было больно, обидно, страшно одновременно.

Что он теперь сделает со мной? Избавится, как только Ева забеременеет? Я боялась даже произнести это вслух.

— Аня… Анюта, я же не знала… Я не знала! — Ева снова заплакала, её плечи задрожали. — Я думала, что у вас идеальный брак! Что у вас всё хорошо! Он так подсел сначала близко… Но я не ожидала, понимаешь? Я не ожидала…

Она оправдывалась. Боялась, что я обвиню её.

Да я всё понимала! Я точно так же много чего от него не ожидала.

— А он думает — ну, или просто говорит, — что у нас всё хорошо! — подтвердила я.

— Тебе больно? — на всякий случай спросила я.

— Что? Нет… Не сильно. Чуть-чуть, — призналась она.

— Скажи ему это, хорошо? — попросила я.

— Как, когда? — Ева была растеряна.

Арсений очень не любил мысли о физических повреждениях. Идея, что он кому-то что-то мог порвать или сделать больно, была для него невыносимой. Поэтому хотя бы в этом он был аккуратен. Даже когда игнорировал моё «нет», он всегда добивался хоть какого-то возбуждения. «Ты должна быть мокрой, иначе будет больно», — говорил он.

«Должна». Всегда «должна».

— Ну вот когда мы сейчас пойдём курить кальян. Или я скажу, а ты подтвердишь, хорошо? — предложила я.

— Хорошо, — кивнула Ева, глядя на меня своими большими голубо-серыми глазами, полными непонимания.

Глава 4

Зато Арсений никогда не поднимал руку. Не хватал меня сильно за запястья, не оставлял синяков, похожих на отпечатки пальцев. Мог кричать — голос его в такие моменты превращался в металлический гул, от которого сжимались виски, — возмущаться, швыряя слова как камни, шантажировать. Но никогда не бил. И даже в постели, когда игнорировал моё нежелание, проталкиваясь сквозь моё безмолвное сопротивление, он всё равно старался не причинять боли. Словно боль была той чертой, которую он не переходил. Это было его правило. Его личный моральный ориентир в пространстве, где все остальные границы давно стёрлись.

Ева так и не сходила в душ. Мы просто зашли в туалет на первом этаже чтобы умыться холодной водой. Вода обжигала ледяными иглами разгорячённое лицо, и я вглядывалась в своё отражение, размытое влагой, пытаясь понять, кто смотрит на меня из зеркала. Нужно было, чтобы не было видно красных глаз — припухших век, сосудистой сеточки на белках, предательской влажности, которая выдавала всё.

— Анют, я тебя люблю, ты веришь, что я не хотела? — Ева обняла меня в уборной. Довольно просторной, с мраморной раковиной — холодной под пальцами, гладкой, скользкой от капель — и зеркалом в полстены, которое множило наши фигуры, превращая объятие в бесконечное отражение отчаяния. Её голос дрожал.

— Конечно верю. Я всё видела, — подтвердила я, обнимая её в ответ, чувствуя, как мои руки сами собой крепче сжимают её плечи, словно пытаясь удержать от падения. — Я тоже тебя люблю.

Мы стояли так, прижавшись друг к другу — я ощущала тепло её тела сквозь тонкую ткань моего домашнего костюма, запах её волос с едва уловимым ароматом жасминового шампуня, — и я чувствовала, как дрожат её плечи. Как бьётся её сердце — быстро, испуганно, я слышала этот частый стук у себя под ухом, когда прижималась сильнее. И моё билось так же — в унисон, в одном ритме страха и беспомощности.

Мы пошли в зал, как предложил Арсений. Зачем? Потому что иначе он бы что-то выкинул, добиваясь подчинения. Я знала это точно — видела десятки раз, как работает его система давления: сначала просьба, потом требование, потом угроза, потом действие. Он всегда так делал — давил до упора, методично, терпеливо, неотступно, пока не добивался своего. Сопротивление только разжигало в нём азарт, превращало процесс в игру, где он всегда был победителем.

— Сеня, ты сделал Еве больно, — тихо сказала я, когда мы уже все по очереди немного затянулись мятным дымом. Кальян булькал монотонно, заполняя тишину, в воздухе расплывались белёсые облака, пахло свежестью и сладостью одновременно. Во рту оставался привкус мяты и чего-то горького.

— Что? — на лице появилась неприятная озабоченность, брови резко сдвинулись, губы сжались в тонкую линию, — Ева, это правда? — обратился он к сестре.

— Да, — она опустила голову, взгляд упал вниз, на собственные руки, — немного.

— Хорошо, хорошо, я в следующий раз обязательно буду использовать любрикант, — быстро проговорил мой муж, как будто секс с моей сестрой — это какое-то уже решённое дело, пункт в расписании, задача в списке дел. И вообще даже ничего такого не происходит — всё нормально! Всё по плану! По ЕГО плану! Его голос звучал деловито, почти обыденно, словно он обсуждал покупку продуктов или выбор маршрута на выходные.

— Я тебе не мешаю? — вырвалось у меня. Слова вылетели сами, прежде чем я успела их остановить, и повисли в воздухе — острые, колючие, обнажающие всю абсурдность ситуации. Вот так при жене говорить о том, что у него обязательно ещё раз (и не раз) будет это с моей сестрой…

— Анюта, ты что, с ума сошла? — тут же отреагировал он. — Ты моя жена. Это не обсуждается. Мы сейчас говорим о том, что Евочка может родить нам ребёночка, который будет считаться твоим, Аня, — совершенно честно не понимая моего вопроса, разъяснил он нам! В его голосе звучала уверенность человека, который видит картину целиком и не понимает, почему другие не видят очевидного.

Мы переглянулись с сестрой. У неё в глазах был испуг — зрачки расширены, взгляд мечется, не находя точки опоры, — и недоумение. Я видела, как она пытается осмыслить услышанное, как губы беззвучно шевелятся, подбирая слова, которых нет.

— А ты Еву вообще о чём-то спросил? — подняв тон, выпалила я. Голос прозвучал резче, чем я хотела, с металлическими нотками, которые сама себе не узнала.

— А Евочка не против, да? — улыбаясь, обратился мой муж к сестре. Улыбка широкая, обаятельная, та самая, которой он очаровывал партнёров на переговорах. Белые ровные зубы, лёгкие морщинки у глаз — всё располагало к доверию.

Она смотрела на него широко открытыми глазами, не в силах ничего сказать. Рот приоткрылся, но звука не последовало.

— Ну вот, я же говорил, Евочка всё понимает, она на нашей стороне, мы же семья! — заключил Арсений, победоносно смотря на нас обеих. В глазах блестело торжество, уголки губ приподнялись ещё выше. Он откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу, — поза победителя, хозяина положения.

Вот, оказывается, что означает такое широкое понимание «семья»… А я-то и не знала! Слово, которое для большинства означало защиту, тепло, безопасность, для него превратилось в универсальный ключ, открывающий любые двери.

Далее Арсений стал рассуждать о том… Как это всё может быть. Он говорил спокойно, размеренно, словно проводил презентацию бизнес-плана. Жесты плавные, уверенные, каждое движение выверено. Он рисовал картину будущего широкими мазками, не обращая внимания на наши лица.

— Девочки, всё очень просто. Первые месяцы всё равно ничего не будет заметно, а потом, как только животик начнёт быть виден, вы обе поедете в Италию, я уже присматриваю дом. — Он говорил так, словно планировал отпуск, а не беременность моей сестры. — Я всем буду говорить, что моя жена Аня беременна. И поэтому лучше ей вынашивать ребёночка в средиземноморском мягком климате. Я буду к вам постоянно приезжать. А Глеб, я уверен, будет в восторге от моря, — выдал он нам свой, оказывается, уже созревший, полный план.

Глава 5.

В его словах не было ни тени сомнения. Каждая фраза — утверждение, факт, данность. Будущее время глаголов звучало как настоящее.

— У меня уже есть ребёнок, — неуверенно попыталась возразить Ева. Голос дрогнул, слова вышли тихие, почти извиняющиеся.

— Евочка, ну что тебе сложно? Ты же уже рожала, всё же хорошо было, да? — таким мягким голосом, как будто он говорит с ребёнком, который боится зубного врача, уточнил чисто мой муж. Интонации обволакивающие, успокаивающие, в них звучала забота — показная, но убедительная.

— Это… это… не так просто! — чуть повысив голос, воскликнула сестра. В этом восклицании прорвалось что-то — отчаяние, попытка сопротивления, слабая, но настоящая.

— Я тебя уверяю, ты даже не заметишь, вы так отлично будете проводить время, что ты вообще не заметишь, что беременна. Знаешь, какой отличный в Милане шоппинг? Да у вас там и Ницца, и Монако, и Венеция — всё под боком, — стал перечислять мой муж различные «плюшки» нашего времяпрепровождения в Европе. Он рисовал картину роскошной жизни яркими красками, словно живописец, создающий полотно мечты.

Ева смотрела на него широко открытыми глазами. На самом деле она, получается, сейчас попала в какую-то сказку — из съёмной в дом, где у её сына будет даже собственная детская площадка! А теперь ещё она будет жить на юге Европы в самой лучшей её части! Контраст был слишком огромным, слишком соблазнительным, чтобы сразу отказаться.

Согласитесь — возразить очень сложно. Когда тебе предлагают рай в обмен на… На что? На девять месяцев? На тело? На себя?

И сейчас, кажется, уже никто не сомневался, что Ева обязательно забеременеет от моего мужа. Ну да — он же так решил, значит, так будет! Его планы всегда сбывались. Всегда. Я не помнила случая, чтобы он чего-то хотел и не получил.

Перед тем как разойтись по спальням, Сеня притянул сестру к себе — движение быстрое, уверенное, рука легла на её талию, притягивая ближе, — и поцеловал её в щёку. Губы коснулись кожи мягко, почти нежно, задержались на мгновение дольше, чем нужно для простого прощального жеста.

— Спокойной ночи, котёнок, — ласково сказал он ей. Голос бархатный, тёплый, в нём звучала интимность, которая заставила меня сжаться внутри.

— Спокойной ночи, — тихо ответила она и поспешно ушла в отведённую ей спальню. Шаги быстрые, почти бегущие, я слышала, как тихо закрылась дверь.

Мы лежали в кровати, он настоял, чтобы я, как часто делала, легла к нему на грудь. Под щекой я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань пижамы, слышала размеренное биение сердца — спокойное, ровное, без малейшего волнения. Мягко перебирал мои волосы — пальцы скользили от корней к кончикам, снова и снова, монотонно, убаюкивающе.

— Анют, ты счастлива? У нас будет ребёночек, — совершенно счастливым тоном спросил он меня. В голосе звучало упоение, радостное предвкушение, словно он только что получил желанный подарок.

Счастлива ли я? Какой странный вопрос… Слово «счастье» звучало сейчас как что-то из другого мира, из другой жизни, которой больше не существует.

Я молчала. Не находила слов. Да и были ли они нужны? Что я могла сказать?

— Ну да, я понимаю, это слишком неожиданно всё сейчас для тебя. Но ты скоро поймёшь, что я прав, — заверил он меня. Рука продолжала поглаживать волосы, голос звучал уверенно, утешающе, как голос отца, объясняющего ребёнку, что горькое лекарство — это для его же блага.

Я молчала. Слов не было. Эмоции захлёстывали — волнами, одна за другой, я чувствовала, как они накатывают, захлёбывают, уносят куда-то вглубь. Я просто не могла говорить. Горло сжалось так, что глотать стало больно.

Утром у меня не было сил встать с кровати. Когда я спустилась вниз, — держась за перила, потому что ноги подкашивались, — Арсений уже сидел с Евой за столом, завтракал и весело рассказывал ей какие-то рабочие байки.

Он любил говорить о работе. Он жил своей работой. Своим делом. Глаза загорались, когда речь заходила о новых проектах, о сделках, о победах над конкурентами. Ева вежливо улыбалась и кивала.

У нас была женщина пятидесяти шести лет, которая готовила. Арсений требовал, чтобы, как только она всё приготовит, она тут же уходила в отдельный домик, соединённый с основным переходом. Светлана.

Я приготовила себе кофе — вдыхала горький, насыщенный аромат, обжигала губы о край чашки — и присела к ним за стол. Керамическая поверхность была прохладной под ладонями.

— Анют, ты что — ничего не хочешь? — обратился он ко мне. В голосе прозвучала лёгкая озабоченность, брови приподнялись.

— Сейчас нет, пока нет аппетита, — честно призналась я. Ева посмотрела на меня обеспокоенно — глаза встретились, и в них я прочла вопрос, на который не было ответа.

Глебушка ещё спал. Детский сон — глубокий, безмятежный, не знающий тревог взрослого мира.

— Всё, девочки, я побежал, — Арсений встал из-за стола, отодвинув стул с лёгким скрежетом по полу, подошёл ко мне, легко коснулся губ — быстрый, почти формальный поцелуй, привычный ритуал, — и ушёл на работу. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как завёлся двигатель машины, как звук постепенно растворился в утренней тишине.

— Ань… Анют… я не знаю… я не знаю, что мне делать, — тихо, виноватым тоном, сказала она.

— Ева, не надо чувствовать себя виноватой, ты здесь ни при чём, — ответила я безучастным тоном. Слова звучали механически, словно я их заучила наизусть. Внутри была пустота — выжженная, холодная, как после пожара.

Она подошла ко мне — шаги неуверенные, осторожные, как у оленя, почуявшего опасность.

— Прости, сестрёнка, я сделаю, как ты скажешь, — она прижалась ко мне доверчиво. Тепло её тела, запах её кожи, дрожь в плечах — всё это было реальным, осязаемым, и от этого ещё больнее.

— Ева, я не знаю, что сказать, просто Арсений всегда добивается всего, чего хочет, — вздохнула я. Выдох вышел тяжёлым, протяжным, унося с собой остатки надежды на свободный выбор.

Глава 6.

— Я куплю противозачаточные, — твёрдо сказала она. В голосе появились стальные нотки, решимость, отчаянная попытка вернуть контроль.

— Он не даст тебе этого сделать, — грустно ответила я. Я просто это знала. Знала с абсолютной уверенностью, как знаешь, что солнце взойдёт утром.

— Анют, он дал мне карточку, — тихо сообщила она мне. В голосе мелькнула надежда — слабая, робкая, как свеча на ветру.

— Он контролирует все расходы, — объяснила я ей. Каждую покупку, каждый чек, каждую транзакцию.

— Ну должен же быть какой-то выход, — с отчаянием в голосе сказала сестра.

— Я раньше тоже так думала, — у меня не было сил долго объяснять ей, что означает жить с Арсением. Объяснять, как постепенно, день за днём, сжимается пространство, в котором ты можешь дышать. Как выборы сводятся к одному: подчиниться или…

В этот момент спустился вниз Глеб. Сонный, растрёпанный, в пижамке со слониками, потирая глаза кулачками.

— Глебушка, что ты хочешь на завтрак? — тут же кинулась сестра к сыну. Лицо преобразилось — тревога сменилась нежностью, в глазах появился свет. Материнская любовь, безусловная, всепоглощающая.

Я видела, как она любит его. Видела в каждом жесте, в каждом взгляде, в том, как её руки бережно поправляют растрёпанные волосы на его голове. И Арсений тоже это видел. Видел и понимал. Это и будет его основным рычагом воздействия. Я в этом не сомневалась. Он всегда находил самое дорогое и использовал это как оружие.

Вид этого счастливого маленького чуда отвлёк от грустных мыслей. Детский смех, наивные вопросы, радость от простых вещей — это было глотком воздуха в удушающей атмосфере. Ева однозначно хорошая мать, и мой муж тоже это уже заметил. Заметил и взял на вооружение.

Через час мне пришлось оставить сестру с ребёнком:

— Ева, мне нужно поработать, если что-то понадобится, сразу зайди ко мне, хорошо? — мне не хотелось, чтобы она стеснялась сказать, если ей что-то нужно. Я коснулась её руки, сжала слегка — жест поддержки, солидарности, бессильной, но искренней.

— Хорошо, — на лице Евы была улыбка, потому что она общалась с Глебом. Он что-то рассказывал, жестикулируя, и она смотрела на него с обожанием. Потом быстро повернулась ко мне, и по лицу опять пробежало беспокойство:

— У нас всё хорошо, да, Ань? — уточнила она. В голосе звучала мольба — скажи, что всё хорошо.

— Да, всё хорошо, — подтвердила я, заставив себя улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, неубедительной, уголки губ дрожали от усилия.

Да нет. Я не винила сестру. Я всё понимала. Понимала, что она оказалась в ловушке, как и я когда-то. Просто это тяжело. Тяжело дышать, когда на груди лежит камень. Тяжело улыбаться, когда внутри всё кричит.

Мой муж хочет ребёнка от моей сестры и считает это нормальным. И кажется, Ева уже почти согласна. Хотя он и не спрашивал её согласия. Согласие не требовалось — он уже всё решил, построил план, приступил к реализации.

Мысли постоянно улетали от рабочих задач. Я смотрела в экран компьютера, видела буквы, цифры, графики, но они складывались в бессмысленный набор символов. Что со мной будет, когда Ева забеременеет? Или он правда хочет выдать ребёнка за моего?

А я этого хочу? Я не понимала в этот момент, чего я хочу. Желания стёрлись, размылись, перестали быть моими. Я о таком даже подумать не могла. Всё это время у меня нарастало беспокойство в связи с отсутствием беременности — навязчивое, гнетущее, превращающееся в навязчивую идею. И я даже уже не могла себе сама ответить — а я сама детей хочу?!

Это стало слишком сложной и напряжённой темой, что я просто избегала думать об этом. Прятала мысли в дальний угол, закрывала дверь и старалась не замечать, как они скребутся, пытаясь вырваться.

Ева весь день была с Глебом, он же маленький, его нельзя оставлять одного ни на сколько. Детский смех доносился снизу, звуки игр, топот маленьких ножек по паркету. Тем более здесь для него всё было новым и непривычным — огромные комнаты, высокие потолки, незнакомые запахи и звуки. Поэтому поговорить больше нам с ней не удалось.

Арсений пришёл вечером даже раньше, чем обычно. Я услышала звук машины, хлопок двери, его шаги в прихожей — уверенные, размеренные, шаги человека, который идёт домой, в своё королевство. Хотя на самом деле он приходил по-разному — это больше зависело от его настроения. Он сам планировал свой день и, по идее, мог и не ходить в офис. Но чаще всего ходил, так как считал, что должен контролировать весь процесс и каждого сотрудника.

Но… С течением времени он всё больше сотрудников переводил на дистанционную работу, кого-то сокращал. Это было логично — меньше офисных затрат, которые были не такими уж незначительными. Даже та же кофемашина для сотрудников. Её заправка, обслуживание, ремонт.

Арсений не любил мелочиться и не ставил платный терминал для кофе. А оплачивать это из своего кармана оказывалось не так уж дёшево. Нет, ничего сверхъестественного, но он методично снижал затраты. Таблицы Excel, расчёты, оптимизация — это было его стихией.

А для этого ему точно нужно было знать, кто какие функции выполняет и как именно он это делает, чтобы не ошибиться и не сократить нужного человека. Он изучал каждого, запоминал детали, выстраивал схемы эффективности.

А ещё я думаю… Вернее, что тут думать — он же и не скрывал, что позволял себе встречаться с другими женщинами. Я правда не знала ни с кем, ни когда, ни как часто. Не знала их имён, лиц, не представляла, как это происходит. Это за мной он следил постоянно — я всегда была с охранником-шофёром— а вот сам никогда не отчитывался. И терпеть ненавидел вопросов из серии «ты где» или что-то в этом роде. Лицо сразу каменело, глаза становились холодными, в голосе появлялись ледяные нотки.

Глава 7.

О работе и деловых встречах он говорил сам и с удовольствием. Мог часами рассказывать о переговорах, о стратегиях, о том, как переиграл конкурента. Поэтому по большому счёту я знала много о бизнесе и партнёрах. Да и сама участвовала в пилотных проектах, хотя это было совершенно отдельным, я бы даже сказала, изолированным направлением деятельности компании.

Там всегда нанимались люди со стороны. Арсений боялся утечки информации. Как о неудачных проектах, так и об удачных, которые могли стать настоящей бомбой на рынке. Паранойя? Возможно. Но эффективная паранойя.

Но мне доверял полностью. А может, и не полностью — поэтому я всегда и была под наблюдением. Слежка, замаскированная под заботу. Поэтому… Может, поэтому он и сказал, что не хочет разводиться? Потому что у меня было слишком много разнообразной, но по-своему уникальной информации? Я знала то, чего не должны были знать другие. Я была частью его империи, и он не мог просто отпустить меня.

Как только Арсений вошёл, он тут же подошёл ко мне и обнял со спины — руки скользнули по талии, притянули к себе, я почувствовала тепло его тела, запах свежего морского парфюма, прижимаясь и целуя шею:

— А я уже соскучился. — Дыхание горячее, губы влажные, лёгкое покусывание мочки уха.

Интересно — по кому? По Еве? Но я промолчала, не стала озвучивать свои мысли. Зачем? Ответ был очевиден. Я стояла неподвижно, напряжённо, чувствуя, как мышцы деревенеют под его прикосновениями.

Шофёр занёс огромного слоника мягкого — голубого, плюшевого, почти в рост ребёнка, с добрыми глазами-пуговками. — Это был подарок для Глеба.

— Это мне? — ребёнок смотрел на игрушку восхищёнными глазами. Рот приоткрыт, дыхание замерло, в глазах загорелись искорки счастья.

— Глебушка, конечно, для тебя, — мой муж раскрыл объятья, чтобы мальчик побежал к нему, что тот и сделал, восхищённый подарком от дядюшки. Маленькие ножки затопали по полу, руки потянулись вперёд.

В груди больно защемило. Острая, внезапная боль, от которой перехватило дыхание. Ну что я, в самом деле? Он же правда хочет сделать ему приятное. Он много раз говорил о своём желании иметь детей. Говорил с горящими глазами, с мечтательными нотками в голосе. Может, он действительно будет хорошим отцом?

Мой муж подхватил сына Евы на руки и закружил. Глеб весело смеялся у него на руках — заливистый, чистый детский смех, который на мгновение разрядил атмосферу. Сестра улыбалась. Настоящая улыбка, тёплая, благодарная.

Мы вместе поужинали. За столом звучали обычные разговоры — о погоде, о новостях, о планах на выходные. Арсений был обаятелен, внимателен, шутил, рассказывал забавные истории. Вместе посмотрели телевизор — какое-то шоу, яркое, шумное, заполняющее тишину. И Сеня даже не навязывал, что мы будем смотреть, предоставив выбор Еве.

Потом Ева пошла укладывать Глеба. Арсений подождал около получаса — смотрел в телефон, листал что-то, лицо сосредоточенное, — и пошёл наверх.

— Подожди меня здесь, — попросил он тихо. Голос мягкий, но в нём звучала сталь — это была не просьба, это был приказ, замаскированный под просьбу.

— Что ты собираешься…

— Тсс, — приложил он палец к губам, — будь умницей, Анют, просто подожди здесь. — Взгляд жёсткий, не терпящий возражений.

Меня как прибило к дивану. Тело отказывалось слушаться, мышцы налились свинцом. Сердце бешено колотилось — глухие удары отдавались в висках, в горле, в кончиках пальцев, — но встать и пойти посмотреть, куда именно он пошёл, я не могла. Страх парализовал. Или не страх — что-то другое, более сложное. Бессилие? Покорность? Привычка?

Я машинально переключала каналы. Лица, голоса, музыка, реклама — всё сливалось в бессмысленный поток. Но не понимала, что именно я смотрю. Картинки мелькали, но не доходили до сознания. Потом я всё-таки встала — ноги задрожали, когда я поднялась, — и пошла наверх. Дверь в спальню сестры была чуть-чуть приоткрыта. Полоска света падала в коридор. Я подошла. Прислушалась. Дыхание замерло, я боялась пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.

— Ева, тише, Глеб же спит, ты же не хочешь лишиться сына, правда? — тихо говорил он ей. Голос вкрадчивый, почти ласковый, но слова — ледяные, режущие.

Я так и знала — он давит на неё через ребёнка! Самое больное место, самое уязвимое. Классический приём, эффективный, безотказный.

— Как лишиться, что ты говоришь? — в панике говорила сестра. Голос срывается, задыхается, в нём слышен ужас.

— Я могу забрать ребёнка у тебя, выставив истеричкой, которая от стресса отношений с алкоголиком не в состоянии воспитывать маленького ребёнка, — нагло шантажировал он её. Слова отчётливые, продуманные, он явно не в первый раз обдумывал этот сценарий.

— Нет… нет… Ты не можешь… — быстро говорила она. Слова сыпались одно за другим, сбивчиво, отчаянно.

— Конечно нет, не волнуйся, ты же у меня умница, — я слышала его прерывистое дыхание. Уже всё происходит… Шорох ткани, тяжёлое дыхание, приглушённые звуки, от которых меня замутило.

Хотелось распахнуть дверь, закричать, ворваться туда, остановить это, но я стояла, размазанная по асфальту. Как будто из меня вытрясли душу. Ноги не слушались, руки повисли плетьми. Не в силах стоять прямо, прислонилась к стене. Холодная поверхность обожгла спину сквозь тонкую ткань одежды.

Просто ждала, пока всё закончится. Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда казалась вечностью.

— Ева, я жду тебя, никакого душа, — предупредил он, и я услышала его шаги, приближающиеся к двери. Тяжёлые, размеренные, уверенные. Вскоре дверь открылась, и он вышел:

— Аня, что ты тут делаешь? — возмущённо, но тихо сказал он. В глазах мелькнуло раздражение, брови нахмурились.

— А ты? — машинально спросила я. Голос прозвучал глухо, чужим.

Глава 8

.

— Ты знаешь, я хочу ребёнка, — слова прозвучали спокойно, размеренно, будто он обсуждал покупку новой мебели или выбор обоев. Как будто эта фраза всё объясняла.

Воздух в комнате сгустился, стал вязким, непроглатываемым. Слова повисли между нами, как невидимая стена из стекла — прозрачная, но непробиваемая.

— Ева, — голос резко изменился, стал жёстче, властнее. Имя сестры он произнёс требовательно, нетерпеливо, словно вызывая подчинённого на ковёр.

Дверь спальни приоткрылась через минуту — скрипнула тихо, почти извиняющимся звуком. Ева появилась на пороге, и первое, что я увидела — её глаза. Широко распахнутые, влажные, полные испуга. Взгляд метался между мной и Арсением, пытаясь понять, что сейчас случится, как себя вести, что говорить..

В её глазах читалась мольба, безмолвная, отчаянная: прости, пойми, я не могла иначе.

— Всё в порядке, не надо смущаться, мы же семья, — Арсений повернулся к ней, и лицо его мгновенно преобразилось. Улыбка растянулась широко, демонстрируя ровные белые зубы — обезоруживающая, тёплая, почти отеческая. Словно всё происходящее было нормальным, естественным, правильным.

Ну да… конечно… это же совершенно нормально! Внутри меня что-то сжалось, скрутилось в тугой узел где-то между рёбрами и диафрагмой. Муж спит с сестрой жены под одной крышей, шантажируя её ребёнком. Всё по-семейному, тепло, уютно.

Мы все втроём спустились вниз по широкой лестнице. Ступени из светлого дерева поскрипывали под нашими ногами — каждый звук отдавался в висках, усиливал давящую тишину.

В зале он снова принялся готовить кальян, хотя раньше мы не курили каждый день — обычно пару раз в неделю, не больше. Сейчас же это стало ритуалом. Арсений доставал угли из металлической коробки, аккуратно выкладывал их на специальную плитку. Запах раскаляющегося угля поплыл по комнате — горьковатый, древесный.

Спускаясь по лестнице, я протянула руку и погладила сестру по спине. Рука скользнула по позвоночнику сверху вниз, ощущая под тонкой тканью каждый позвонок, напряжение мышц. Ладонь задержалась между лопаток, надавила легонько — жест поддержки.

Ева робко обернулась, повернула голову через плечо. Глаза влажные, блестящие в неярком свете настенных бра. Губы дрожат мелкой дрожью, она прикусывает нижнюю губу зубами, чтобы не расплакаться, оставляя белый след на розовой коже. Хочет что-то сказать, но горло сжимается спазмом, слова застревают где-то внутри, не находя выхода.

А что можно сказать?! Ни-че-го… Слова бессильны перед тем, что происходит в этом доме. Они ничего не меняют, не лечат, не спасают. Слова — просто воздух, выдыхаемый лёгкими, вибрация голосовых связок. Пустой звук в пустоте.

Мы сели с Евой вместе на небольшой диванчик. Диван обит тёмно-бордовым велюром, мягкий, удобный, утопаешь в нём, как в облаке. Мягкие подушки поддерживают спину, приглушённый свет торшера в углу создаёт иллюзию уюта, камерности. Жёлтый круг света не доходит до нас, оставляя в полутени, будто прячет от реальности.

Я взяла сестру за руку. Пальцы её холодные, ледяные даже, дрожащие. Я сжала их крепче, переплела наши пальцы, пытаясь передать тепло. Но какое тепло я могу дать, когда внутри меня самой — ледяная пустота?

Я не представляла её состояние сейчас. И не могла даже сейчас думать об этом. Это было слишком больно — представлять, что она чувствует, что переживает, какие образы крутятся в её голове, какие мысли терзают её изнутри.

— Девочки, вы обе такие красавицы, — Арсений уже раскуривал кальян и смотрел на нас, сидя напротив. У него было великолепное настроение, это было видно по всему. Он сиял, улыбался широко, глаза блестели довольным блеском. Удовлетворённый, торжествующий, будто только что выиграл крупную сделку или получил премию. Он выпустил густой клуб дыма - вишнёвый аромат начал наполнять комнату, смешиваясь с запахом угля.

Ева старалась не смотреть на него. Взгляд её был направлен в пол, на ковёр с узорами, на собственные колени, на окно — куда угодно, только не на Арсения. Но иногда она бросала украдкой взгляды на меня — быстрые, как вспышки.

Арсений начал расспрашивать меня о работе, о проектах, которые я вела последнее время. Голос заинтересованный, внимательный, он действительно слушал ответы, кивал в нужных местах, задавал уточняющие вопросы. Я что-то отвечала — слова складывались в предложения автоматически, без участия сознания, работал только речевой центр, выдавая что-то буквально на автомате.

Мне было тяжело сосредоточиться, мысли разбегались в разные стороны, ускользали, как вода сквозь пальцы. Поэтому он время от времени переспрашивал, наклоняя голову, прищуривая глаза.

— Анюта у меня такая умница, я только ей доверяю эту работу, — он произнёс это с некоторой гордостью, положив руку на подлокотник кресла, в котором развалился. В голосе звучала искренняя теплота, нотки восхищения даже.

Это было всё равно приятно — как укол обезболивающего, кратковременное облегчение. Что-то тёплое расцвело в груди на мгновение, потом погасло. Даже если он преувеличивал. Даже если хотел сказать это только для Евы, демонстрируя, какой он заботливый муж.

Дым кальяна стелился по комнате, создавая полупрозрачную дымку. Запах вишни и чего-то сладкого щекотал ноздри. За окном уже совсем стемнело — стекло превратилось в чёрное зеркало, отражающее нас троих в этой странной, искажённой реальности.

Перед тем как идти спать, Арсений поднялся с кресла — плавно, неторопливо, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Прошёл на кухню, его шаги гулко отдавались по плитке. Послышался звук открывающегося шкафчика, что-то загремело — стекло о стекло. Он вернулся, держа в руке маленькую белую таблетку и стакан воды.

— Евочка, выпей, пожалуйста, это, — он встал рядом с ней, настоятельно протянул таблетку. Голос мягкий, обволакивающий, но твёрдый, не допускающий отказа. В нём звучала забота, но забота какая-то тяжёлая, давящая.

— Что это? — Ева отшатнулась слегка, прижалась к спинке дивана. Рука неуверенно потянулась к таблетке, замерла на полпути, пальцы дрожат в воздухе. Голос тихий, испуганный.

— Всё в порядке, это очень хорошее средство для глубокого здорового сна, поверь мне, — Арсений улыбнулся успокаивающе, но не убрал руку. Взгляд пристальный, контролирующий, не отводящийся ни на секунду. Голубо-серые глаза буквально пронзали сестру насквозь, не давая возможности отказаться.

Ева повернулась ко мне, в её глазах вопрос. Брови приподняты домиком, губы беззвучно шевелятся, пытаясь сформулировать невысказанное. Взгляд умоляющий — скажи правду, Аня, скажи, что мне делать.

Я знала это средство слишком хорошо. Арсений давал его мне тогда, в тот тяжёлый период, когда не выпускал из дома, когда я пыталась уйти от него. Приказал охране меня никуда не выпускать, отобрав телефон, а на ночь давал эту таблетку — «чтобы спала спокойно, не мучилась кошмарами».

Да, действительно хорошее средство. Крепкий, глубокий сон без сновидений. А главное — не вызывает привыкания и побочных эффектов.

— Ева, — я проглотила ком в горле, который вдруг разросся, перекрыл дыхание. Голос прозвучал хрипло, — да, это хорошее средство.

Предательские слова. Они вылетели, и их уже не вернуть, не проглотить обратно.

— Ева, я же забочусь о твоём здоровье и психике, — Арсений произнёс это мягко, но с подтекстом. Улыбка на губах не достигала глаз — они остались холодными, жёсткими. В них читалась угроза, молчаливая, но красноречивая: выпей сама или я заставлю. И мы оба знаем, что я могу заставить.

Глава 9.

Сестра тут же выпила таблетку, видимо, вспомнив угрозу, прозвучавшую около часа назад в спальне. Рука дрогнула, вода расплескалась, несколько капель упали на её футболку, оставив тёмные пятна. Но она проглотила таблетку быстро, судорожно, запила большим глотком воды. Кадык дёрнулся на горле.

— Всё хорошо, это не вредно, — я снова погладила её по спине. Круговые движения ладонью, медленные, успокаивающие. Чувствовала под пальцами напряжённые мышцы, горячую кожу через тонкую ткань. Ева машинально кивнула мне.

Через двадцать минут она поднялась и поплыла к лестнице — движения стали замедленными, словно она двигалась под водой. Таблетка начала действовать быстро, как всегда.

Я снова лежала в нашей спальне на груди мужа. Постельное бельё прохладное, пахнет лавандовым кондиционером. Арсений лежал на спине, одна рука под головой, вторая — на мне. Пальцы скользили по животу мягкими, неторопливыми движениями. Поглаживал круговыми движениями, потом спускался ниже, к лобку, к бёдрам. Прикосновения лёгкие, почти невесомые, но настойчивые.

Я замерла, напряглась всем телом. Мышцы свело судорогой, дыхание перехватило.

— Хочешь? — он склонился, горячее дыхание коснулось уха, губы почти касались ушной раковины. Голос низкий, вкрадчивый, соблазняющий. Шёпот скользнул по коже, оставляя мурашки.

— Нет настроения, — я постаралась ответить максимально ровно, без эмоций.

— Ты не хочешь собственного мужа? — в его тоне правда не было настойчивости, скорее интимная игривость. Пальцы продолжали своё путешествие по телу, рисуя невидимые узоры на коже.

— Просто устала, — я попыталась съехать с темы, свернуть разговор. Надеялась, что он отстанет, оставит в покое.

— От чего ты устала? — он не успокаивался, прижимался ближе. Это была правда — физически не от чего было уставать. Весь день я провела дома, в основном сидя за компьютером.

— Сеня, ты пару часов назад спал с моей сестрой, — слова вырвались сами, резко, жёстко. Напомнила ему то, о чём он, казалось, уже успел забыть.

— А теперь я хочу тебя, — он ответил совершенно не смущаясь, спокойно, буднично. Словно это была самая естественная вещь в мире. Рука легла на бедро, сжала, потянула к себе.

— Тогда возьми любрикант, — я произнесла это сухо, напомнила ему прозрачно намекая, что не возбуждена. Между ног сухо, тело не откликается, не готовится.

— У меня есть идея получше, — Арсений быстро переместился вниз, скользнул по простыне. Он оказался между моих ног и стянул пижамные штанишки одним движением. Ткань зашуршала, резинка щёлкнула по коже бедра. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи.

Он не часто ласкал меня там, внизу. Но когда делал это — умел. Язык и губы уверенно путешествовали между моих губок, скользили по влажной плоти. Вверх-вниз, круговые движения вокруг клитора. Горячее дыхание обжигало чувствительную кожу. Но удовольствия не было.

Перед глазами стояла сцена — как он овладевает сестрой там, внизу, в гостиной, на диване. Как он наклоняется над ней, как руки сжимают её бёдра, как он входит в неё. Картинка яркая, навязчивая, не уходит. Расслабиться и отвлечься было невозможно. Тело не слушалось, оставалось напряжённым, сжатым.

— Анечка, девочка моя, красавица, расслабься, — голос был интимным, нежным, вкрадчивым, мягким, как бархат. Он почувствовал моё напряжение, конечно. Он всегда чувствовал.

Арсений подключил пальцы, один проник внутрь, потом второй. Постепенно увеличивал темп, двигал ими, нащупывая нужную точку. Язык продолжал работать, вычерчивая восьмёрки вокруг клитора. Я намокала — тело откликалось помимо воли, физиология брала своё. Но до оргазма было очень далеко, как до луны пешком.

— Хорошо, не сегодня, — он понял, что ничего не выйдет. Переместился наверх, навис надо мной тенью. Руки подхватили мои ноги, закинули высоко себе на плечи. Колени оказались у его ушей, тело сложилось пополам. Поза неудобная, но глубокая.

Думать, как он так может — сначала с ней, теперь со мной — не хотелось. Мысли заглушила сознательно, задавила. Я обхватила его крепкий торс руками, притянула ещё плотнее к себе. Кожа горячая, мышцы напряжены, перекатываются под ладонями. Пусть будет так. Пусть хоть что-то будет как раньше.

Он двигался ритмично, глубоко, набирая темп. Дыхание участилось, стало хриплым, порывистым. Кровать поскрипывала в такт движениям.

— А-а-а, — стон вырвался из его горла гортанный, низкий. Он кончал, как обычно, внутрь. Бурно, активно, толчками. Тело содрогнулось, замерло, обмякло.

Арсений наклонился и поцеловал в губы — страстно, требовательно. Язык проник глубоко внутрь рта, исследуя, захватывая пространство. Поцелуй был долгим, влажным. Губы горячие, настойчивые.

— Девочка моя, всё хорошо, у нас будет ребёнок, никто даже ни о чём не догадается, — он прошептал это мне в губы, дыхание смешалось с моим. Заверил меня в том, что теперь у нас, оказывается, всё будет хорошо. По его мнению. По его искажённому, больному мнению.

После — душ. Горячие струи воды смывают пот, запахи, прикосновения. Пар заполняет ванную, оседает на зеркале каплями.

Я засыпала на его груди, слушая размеренное биение сердца под ухом. Он обнимал меня одной рукой, рука тяжёлая, крепкая, не отпускающая даже во сне. Постепенно дыхание его замедлилось, стало глубоким, ровным — он погружался в сон плавно, спокойно, безмятежно. Как человек, у которого чиста совесть.

Ещё два дня прошло точно так же. Арсений завтракал с нами — появлялся на кухне бодрый, свежевыбритый, от него пахло дорогим парфюмом и гелем для душа. Целовал меня в макушку, трепал Глеба по волосам, улыбался Еве. Идеальная семейная картинка.

Приходил довольно рано с работы, чтобы и поужинать тоже с нами. В половину седьмого уже был дома, хотя раньше задерживался допоздна. Машина подъезжала к дому, слышался хлопок закрывающейся дверцы, потом шаги по дорожке, открывающаяся массивная дверь в дом.

Обязательно что-то приносил для Глеба — но это уже были не дорогие игрушки из первого дня, а более мелкие подарки. Шоколадка, новые фломастеры, книжка с наклейками, набор солдатиков. От чего ребёнок всё равно радовался не меньше — для него это было, скорее всего, совершенно нереально, что ему каждый день что-то дарят.

Глебик выбегал в гостиную, глаза светились восторгом. Прыгал на месте, хлопал в ладоши, благодарил высоким детским голоском. Арсений присаживался на корточки, разворачивал подарок вместе с мальчиком, объяснял, показывал. Играл роль заботливого дяди.

И опять, каждый вечер, Арсений подлавливал сестру после того, как она укладывала сына в её спальне. Ждал в коридоре, прислонившись к стене, или проходил мимо именно в тот момент, когда она выходила из детской.

Я слышала звуки сверху — не слова, но интонации. Низкий бас Арсения, тихое бормотание Евы. Потом тишина. Потом — другие звуки, которые я старалась не слышать, не распознавать. Включала телевизор громче. Да в общем и так, если не прислушиваться, то ничего и не слышно на самом деле.

Сегодня, когда Глеб уснул днём, нам удалось поговорить с Евой спокойно, наконец-то. Я заварила кофе — молотый, ароматный, запах заполнил кухню, горьковатый и бодрящий. Турка шипела на плите, пенка поднималась, я сняла в последний момент. Разлила в две большие чашки, добавила молока сестре, себе оставила чёрным.

В комнате Глеба была установлена чувствительная камера, выведенная на телефон Евы и мой. Маленький объектив в углу под потолком, красный огонёк индикатора мигал. Можно было наблюдать за ребёнком в режиме реального времени, слышать каждый шорох, каждый вздох. Поэтому можно было не волноваться.

Глава 10.

Мы сели в столовой — просторной, светлой, с огромными панорамными окнами от пола до потолка. Окна выходили в сад, сквозь стекло был виден каждый листочек, каждая веточка. Это был апрель, вторая половина месяца, и свежие листики уже начали покрывать деревья. Нежные, салатовые, полупрозрачные — казались почти ненастоящими, как будто из акварельной картины. Они поднимали настроение своей юной зеленью, напоминали, что жизнь продолжается, что приближается тепло, что скоро май, что зима позади.

Птицы щебетали за окном — весёлый гомон, многоголосый хор. Ветерок шевелил молодую листву, она дрожала, переливалась на свету.

— Аня, ты мне ничего так и не сказала, как ты ко всему этому относишься? — голос Евы прозвучал тихо, но твёрдо. Сейчас она уже прямо смотрела мне в глаза, не отводила взгляд. Чашку держала в обеих руках, согревая ладони. Ну да… Я же просто молчу, делаю вид, что всё нормально.

— Ев, я… не знаю… — пауза затянулась. Я смотрела в окно, на деревья, на облака, на что угодно, только не на неё. — Он не делает тебе больно? — зачем-то спросила я про такие «технические» детали. Вопрос глупый, но он вырвался сам.

— Ань… нет… — Ева покачала головой, локон светлых волос упал на лицо, она убрала его за ухо. — Я не понимаю… Я просто не понимаю… — голос дрогнул, но она взяла себя в руки, сделала глоток кофе. — Я попыталась купить противозачаточные онлайн, но карта отклонилась, — сообщила она мне, глядя в чашку.

— Наверное, он заблокировал часть транзакций, — я ответила спокойно, без удивления. Конечно, заблокировал. Это было так в его духе — всё контролировать, предусмотреть каждую мелочь.

— Ты соглашаешься со всем, что он говорит и делает? — Ева задала мне прямой вопрос, посмотрела в глаза требовательно, ждала честного ответа.

— Вначале мне казалось, что он всегда прав… — я вздохнула, положила ложечку на блюдце, звякнуло тихо. — А потом… Я просто каждый раз убеждалась, что если я с чем-то не согласна, то он будет давить до упора, пока я не признаю, что он прав, или просто не сделаю так, как он хочет, — объяснила я, разглядывая завитушки пара над чашкой.

— Ань… я… он… — сестра замялась, пальцы сжали чашку сильнее. — Он угрожал мне, что может отобрать Глеба. Мне страшно. Я не… я не сопротивлялась эти дни, — честно призналась она, голос упал до шёпота.

— Я знаю, — я протянула руку, накрыла её ладонь своей. — Он угрожал упечь меня в психушку, когда я хотела уйти от него.

Мне было грустно, тяжело, противно до тошноты. От осознания того, что мы теперь вдвоём в ловушке. Что я поставила сестру в такое положение. Сейчас мне казалось, что я сама подложила её под своего мужа, будто заманила в западню и захлопнула дверцу.

Ну я же старшая сестра! Я несу за неё ответственность, я должна была предвидеть такую ситуацию, защитить её, уберечь. А сейчас я просто молчу, киваю, соглашаюсь. Позволяю ему это делать ещё и ещё раз, каждый вечер, под этой крышей.

— Аня, почему ты мне никогда не говорила об этом? — теперь уже Ева возмутилась, повысила голос, отдёрнула руку. Обида прозвучала в словах, недоумение.

— Знаешь… — я вздохнула тяжело, посмотрела опять в окно, на сад, где всё было так спокойно и мирно. — Не хочется выносить, как говорят, сор из избы. Стыдно. Страшно.

— Я бы тогда не поехала! — воскликнула сестра, стукнула чашкой по столу.

— А куда бы ты пошла с ребёнком?! — я посмотрела на неё прямо, жёстко. Она не ответила сразу, отвела глаза. Потому что ответа не было, и мы обе это знали. Прекрасно знали.

Ева на самом деле не выглядела расстроенной эти последние дни. Лицо спокойное, почти безучастное. Ела с аппетитом, играла с сыном, улыбалась ему. Только глаза были пустыми, отсутствующими, как будто она ушла куда-то внутрь себя и заперла дверь.

— Не знаю… Не знаю, Ань, ну что-то бы придумала, — Ева стала говорить неуверенно, тоже глядя в окно. Вид действительно постоянно притягивал взгляд. Молодая зелень, голубое небо, облака плывут медленно. Хотелось впитать эту свежесть в себя, раствориться в ней и забыть обо всём том, о чём не хочется думать. О том, что происходит в этом доме каждую ночь.

— Ничего бы ты не придумала, — жёстко сказала я, — и пришлось бы тебе вернуться к Севе. И всё бы только ухудшалось и ухудшалось, с небольшими откатами, когда кажется, что вот-вот всё наладится! Он извинится, принесёт цветы, поклянётся, что больше никогда. А потом опять. И опять. И опять, — описала я ей очень даже типичную ситуацию, знакомую миллионам женщин.

— То есть ты согласна, чтобы я родила от Арсения? — она задала вопрос напрямую, без обиняков. Посмотрела мне в глаза, ждала ответа. Младшая сестрёнка, которую я когда-то учила завязывать шнурки и заплетать косички.

— Понимаешь… — я замялась, подбирая слова. — У нас нет детей. Я не уверена, что всё так уж со мной плохо, но… пока ни разу я не забеременела. А он постоянно говорит, что в семье должны быть дети. Что это естественно, что это нормально, что без детей семья не полноценная, — стала объяснять я ситуацию, чувствуя, как слова звучат нелепо, абсурдно.

— Ну, то есть ты не против? — Ева уточнила осторожно, наклонила голову, изучая моё лицо.

— Я не знаю… Это всё так долго продолжается, что я уже не знаю… — нашему «счастливому» браку было уже шесть лет. Шесть лет жизни, которые пролетели как в тумане. И последние два-три года Арсений всё больше и больше давил на тему детей, заводил разговор всё чаще, намекал, требовал.

— Ева, — я протянула руку через стол, взяла сестру за руку. Сжала пальцы, переплела с её пальцами. — Я уже ничего не знаю. Он давит и одновременно не отпускает меня. Я… понимаешь? — голос дрогнул, я сделала паузу, собралась. — Я веду очень важные проекты. Они секретные для всех остальных в компании. Я думаю, ещё поэтому он не хочет меня отпускать. Может, просто опасается, — выдала я уже все свои опасения, все мысли, которые крутились в голове месяцами.

— А-а-а, вот как… — Ева задумалась, нахмурилась. Потом быстро кинула взгляд на экран мобильного телефона, который лежал на столе. На экране — комната Глеба, кроватка, спящий ребёнок.

— Ой, проснулся, — улыбка тут же появилась на её симпатичном лице, растеклась, осветила глаза изнутри. Материнский инстинкт, непобедимый, всепоглощающий.

На экране Глебик сел в кроватке, потёр глазки кулачками, зевнул широко. Покрутил головой, оглядываясь. Волосы растрёпаны, щека красная от подушки.

— Может, посмотрим, что он будет делать? — предложила я не кидаться тут же наверх, дать ему несколько минут самостоятельности. Он же пару дней подряд сам даже спускался к завтраку, вёл себя вполне по-взрослому для своих четырёх лет.

— Ну да, хочется ещё посидеть, — Ева отозвалась, вернула телефон на стол, чтобы лучше видеть. — И кофе я ещё не допила, — добавила, сделала глоток. Пар уже почти не поднимался, кофе остыл.

Глава 11.

Мы обе уставились на экран, как на захватывающий фильм. Глебик слез с кроватки неуклюже. Подошёл к горшку, который стоял рядом, стянул штанишки. Сел, посидел минуту, поёрзал. Встал, натянул штанишки обратно. Всё сам, без помощи, как большой.

Потом занялся игрушками — взял новых солдатиков, которых вчера подарил Арсений. Расставил их рядком на полу, начал разыгрывать какую-то битву. Что-то бормотал себе под нос тихо, звуки доносились из динамика телефона приглушённо. Пиф-паф, бах-бах — детские звуки войны.

Бутылочка с водой тоже была там же, в его непосредственной доступности, на низеньком столике возле кроватки. Глебик оторвался от игры, подошёл, взял бутылочку. Деловито попил, запрокинув голову, потом поставил обратно. Подошёл к окну, встал на цыпочки, уперев ладошки в подоконник. Смотрел в окно на свежие листики, на сад, на птиц, которые прыгали по ветвям.

— Какая красота, — заметила Ева, и я поняла, что она имеет в виду не только вид из окна. Она говорила о том, что ребёнку есть чем заняться, всё так удобно организовано, всё продумано до мелочей.

— Ну вот видишь, — я произнесла это тихо, глядя на экран. Хотела сказать больше, но осеклась. Что я хотела сказать? Что даже если бы я была против… то что? Арсений всегда делает так, чтобы было удобно, комфортно, функционально. Создаёт такие условия, чтобы трудно было отказаться. А учитывая шантаж, скрытые угрозы, контроль — невозможно отказаться. Совершенно невозможно.

За окном солнце опускалось ниже, тени становились длиннее. Скоро вечер. Скоро Арсений вернётся с работы. И всё повторится снова.

Мы сидели молча, допивали остывший кофе и смотрели на экран, где маленький мальчик играл в своей комнате, не подозревая, в какой странный, искажённый мир он попал.

Арсений снова пришел пораньше. И вечером … когда Ева ушла укладывать Глеба, я опять ждала, что он пойдет за ней.

Но он подсел ко мне на диван около телевизора. На самом деле на тот самый диван, на котором он первый раз овладел моей сестрой.

Дыхание Арсения скользнуло по виску, тёплое и влажное, когда он прошептал прямо в ухо:

- Как ты думаешь, он уже забеременела?

Его губы едва касались завитка моего уха, пальцы запутались в прядях волос на затылке. Мелкая дрожь пробежала по коже.

- Не знаю, - пожала я плечами, ощущая, как напряжённо сжимаются мышцы между лопаток.

- Ну она что-то говорила? – настаивал он.

В его голосе звучало что-то требовательное, нетерпеливое. Я почувствовала, как внутри разгорается раздражение — медленное, тягучее, словно кто-то провёл спичкой по наждачной бумаге.

- Арсений, ты же знаешь, сейчас даже тест еще не покажет!

Слова вырвались резче, чем я планировала. Возмущение вскипало где-то под рёбрами — он пытается выудить из меня гарантии, словно я должна подтвердить, что моя сестра точно забеременела от него! Абсурд.

- Ну да, - выдохнул он.

Вздох вышел протяжным, почти с облегчением.

- Но сегодня я не пойду.

Он произнёс это таким тоном — размеренным, будто докладывал о завершении тяжёлой рабочей смены. Словно спать с моей сестрой было для него невыносимой повинностью, от которой он наконец-то освободился!

- Хорошо, - тихо сказала я.

Голос прозвучал глухо, будто издалека. В груди что-то сжалось. Или он правда ожидал, что я его подбодрю? Мол, да нет, Сень, не расслабляйся, иди давай!?

- Ань...

Его руки скользнули по моим плечам, потянули вниз. Спина коснулась обивки дивана — мягкой уютной. Мышцы живота напряглись инстинктивно.

- Что ты делаешь, Ева сейчас спустится!

Сердце ёкнуло тревожно — я почти слышала, как по лестнице разнесутся шаги.

- Я знаю, я просто... Хочу тебя целовать.

И он накрыл мои губы своими. Поцелуй был мягким, медленным. Я ощущала тепло его ладони на моей щеке — пальцы гладили кожу ленивыми движениями, большой палец прочерчивал круги у виска.

- Ань...

Он оторвался, посмотрел в глаза. Взгляд стал глубже, серьёзнее. Рука поправила выбившуюся прядь — аккуратно убрал локон за ухо, кончики пальцев задержались на мочке.

- Знаешь... Мне нравится Ева.

Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Острые. Они словно обожгли меня изнутри, и что-то раскалённое ворвалось в горло. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица — щёки похолодели.

- Ну так и женись на ней!

Фраза вылетела сама. Быстро, почти автоматически. Я услышала собственный голос — звонкий, с истерическими нотками.

- Нет, Аня, ты что?!

Он чуть отшатнулся, брови поползли вверх от возмущения.

- Какой женись? Ты моя жена и это не обсуждается. Я просто хотел сказать. Я подумал, что надо сказать...

Слова звучали неуверенно. Он будто сам не понимал, зачем начал этот разговор. Голос немного дрогнул — редкость для него.

Мне от этого признания стало легче? О, да, конечно – вот прям камень с души упал! Он правда такой бесчувственный или так мастерски притворяется? Он вообще понимает, что мне может быть больно?

- Сень... - начала я.

Голос дрогнул. Я сглотнула — горло пересохло.

- Да, Анюта, красавица моя.

Улыбка скользнула по его губам — лёгкая, непринуждённая. Он даже не заметил, как изменилось моё лицо.

- А ты думаешь, что окружающие тебя люди просто неживые, куклы?

Вопрос прозвучал прямо. Жёстко.

- Почему?

Он честно удивился! Глаза распахнулись шире, брови дёрнулись вверх.

- Ну ты может быть слышал, что человеку, другому, не тебе, может быть что-то неприятно, тяжело, обидно?

Я продолжала, вглядываясь в его лицо — ждала хоть какой-то реакции понимания.

В его взгляде было искреннее недоумение — он правда не понимал. Губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли.

- Аня! Ну ты что? Это же твоя сестра! Мы же семья! Как ты можешь так реагировать?!

Теперь он обвинял меня! Голос повысился, интонация стала почти возмущённой. Это я, как обычно, всё не так поняла! Я во всём виновата!

Вверху раздался скрип половицы. Потом — торопливые шаги по лестнице. Ева. Она, видимо, не обнаружив Арсения у дверей детской, решила поскорее спуститься вниз.

- Ева идёт.

Арсений мгновенно выпустил меня из объятий. Руки соскользнули, тело отодвинулось. Он выпрямился на диване — спина идеально ровная, плечи расправлены, словно ничего и не было.

Ева замерла в нескольких шагах от нас. Пальцы нервно сжимали край кофты. Она переминалась с ноги на ногу, не зная, как себя вести — сесть, уйти или остаться стоять.

Арсений медленно перевёл взгляд — сначала на меня, потом на неё. И обратно. Пауза затянулась. Воздух стал плотным, тяжёлым.

- Девочки, я так вас обеих хочу.

Глава 12.

Слова упали как гром. Я почувствовала, как челюсть отвисла. Глаза расширились сами собой. Ева застыла с точно таким же выражением — рот приоткрыт, взгляд остекленел от шока.

Мы синхронно выдохнули:

- Что?!!

Голоса слились в один удивлённый вскрик.

- Ну ладно, ладно, как-нибудь потом.

Он поспешно поднялся с дивана — движение резкое, будто его что-то подкинуло. Направился к кальяну, который уже стал чем-то вроде ритуала. Руки привычно потянулись к углям, к чаше.

- Скажи мне, что он пошутил.

Ева уставилась на меня в упор. Глаза широкие, лицо побледнело. Губы дрожали — она пыталась сдержать волнение.

- Он не пошутил, но это все равно зависит от тебя... и от меня...

Я сама удивилась своим словам. Да, я видела — он не шутил. Но как он сможет нас заставить? Мне всё-таки казалось, что никак.

— Хорошо... если так...

Голос сестры прозвучал тихо — как листок, упавший на воду.

* * *

На следующий день Арсений снова «пропустил» визит к сестре.

А ещё через день, спустившись вниз, я застала его в самом разгаре монолога.

Уже с лестничного пролёта до меня долетал его голос — резкий, поставленный, умеющий заполнять пространство целиком, как сквозняк, не оставляющий щелей. Арсений выговаривал Еве — каждое слово падало отдельно, чётко, с нажимом, словно он вбивал гвозди в дерево. Сестра стояла у стола, спиной к окну. Пальцы её нервно теребили край картонной упаковки с йогуртами.

Арсений умел устраивать разносы. Когда он начинал — это был поток слов, который сыпался без передышки, без пауз, без единого зазора, куда можно было бы втиснуть хоть полслова. Перебить невозможно, остановить — тем более. Каждое предложение летело прямо в цель, выбивая почву из-под ног собеседника, лишая его права на возражение. Он просто сносил всё перед собой — методично, уверенно, не повышая голоса сверх нужного.

Я видела, как плечи Евы медленно подтянулись к ушам — так съёживаются под холодным дождём. Она уже почти тряслась, всё тело сжалось в попытке стать меньше, незаметнее, слиться с воздухом. Глаза смотрели в стол, на эти злополучные йогурты и пакеты молока для Глеба. Сестра, видимо, просто хотела сама, на свою карточку, купить сыну что-то нужное — и вот теперь платила за это.

— Арсений!

Мой голос взвился резко — звонко, выше обычного, будто натянутая струна лопнула.

— Что?!

Он вздрогнул. Голова дёрнулась в мою сторону — движение резкое, почти рефлекторное. Явно не ожидал такой интонации.

— Что ты хочешь от Евы? Она заказала своему сыну то, что считала нужным!

Слова вылетали чётко, твёрдо — я слышала собственный голос будто со стороны, и сама удивилась этой уверенности. Откуда она взялась? Ещё секунду назад её не было.

Арсений пустился в разглагольствования. Он говорил о качестве продуктов, о том, что детям нельзя такое есть, что это вообще недопустимо. Руки начали жестикулировать — широко, размашисто, как будто он дирижировал оркестром собственного негодования. Голос набирал обороты, заполняя кухню до самого потолка.

Я решила сменить тактику.

Подошла ближе. Обняла его сзади — руки скользнули вокруг талии плавно, без рывка. Щека нашла его спину, и сквозь ткань рубашки я почувствовала тепло живого тела — и то, как оно напряжено, как жёстко держит позвоночник.

— Сень, отстань, а?

Голос стал мягким, почти вкрадчивым — как будто кто-то убрал звук.

Он неожиданно притих. Плечи опустились — чуть, почти незаметно, но я чувствовала это ладонями. Дыхание замедлилось. Взгляд скользнул в сторону Евы — она всё ещё стояла там же, только упаковка с йогуртами была уже примята по краям.

— Девочки, я всё равно прав. Надо заказывать другой бренд.

Тон стал другим — не извиняющимся, нет, Арсений не умел извиняться, — но примирительным. Чуть подсевшим. Как будто буря немного выдохлась.

— Хорошо, — тихо согласилась сестра.

Голос дрожал — она пыталась успокоиться, набрать воздух поглубже, вернуть лицу что-то похожее на нейтральность.

— Ладно, я в душ.

Арсений развернулся к лестнице. Уже с первой ступеньки, быстро обернувшись, добавил:

— Я бы хотел сказать, что я вас жду... Но я понимаю, что вы не готовы.

И быстрым шагом исчез наверху — шаги затихли, поглощённые перекрытиями.

— Нет, Аня, нет!

Ева была в шоке. Я подошла и обняла её.

Почувствовала, как её тело дрожит — мелко, частыми короткими вздрагиваниями, едва уловимыми снаружи, но совершенно явными в объятии.

— Всё хорошо. Он не может нас заставить.

Я говорила тихо и ровно, словно укладывая слова одно за другим. Гладила её по спине — медленно, в одном ритме, круг за кругом — пока дрожь не начала понемногу стихать.

Вечером Арсений быстро покурил кальян — в воздухе ещё держался сладковатый дымок с фруктовым привкусом — и потянул меня наверх, кинув Еве через плечо:

— Если хочешь, посиди ещё. Нам срочно надо уединиться.

В его интонации было что-то намеренно многозначительное — расчётливый намёк, брошенный с лёгкостью человека, привыкшего, что его слова попадают точно туда, куда он метит. Ева только тихо кивнула, не поднимая взгляда.

— Хорошо. Я посижу.

— Можешь ничего не убирать. Светлана уберёт утром, — добавил он, уже поднимаясь.

Он начал целовать меня ещё в душе — это было непривычно, неожиданно. Мы почти всегда принимали душ по раздельности. Горячая вода шумела со всех сторон, пар густел у потолка, и сквозь этот белёсый туман я видела его лицо — сосредоточенное, разгорячённое, с тем особым взглядом, который не оставлял сомнений.

Мой муж был очень возбуждён — это читалось во всём: в том, как двигались его руки — поспешно, нетерпеливо; в том, как участилось дыхание; в том, как взгляд не давал мне отвернуться.

Его ладони скользили по мокрой коже — по изгибам бёдер, вверх по рёбрам, потом снова вниз. Пальцы нашли соски — потеребили, защипнули слегка — и я невольно потянулась к нему. Он раскрыл меня ниже, касаясь медленно, исследующе, пока моя спина не выгнулась сама.

Потом — неожиданно — палец скользнул туда, куда я не звала.

— Я сегодня хочу и так тоже, — сообщил он, прижавшись губами к моей шее и медленно ведя языком вдоль ключицы.

— Сеня, мне было больно в прошлый раз, — голос вышел тихим, почти потонул в шуме воды.

— Сегодня всё будет замечательно. Ты расслабишься, — заверил он. В его тоне не было и тени сомнения.

Глава 13.

На кровати я оказалась на коленях — простыня под ладонями была прохладной и гладкой. Он вошёл сзади резко, без предупреждения, и я вскрикнула — не от боли, от внезапности. А потом — ещё раз, и ещё: когда он уходил глубоко, там, на самом пределе, откуда-то из нижней части живота поднималось острое, почти болезненное ощущение — граница между болью и чем-то другим, ещё безымянным. Голова кружилась.

Остановить его — с этим накалом, с этим дыханием — я не смогла. Не хватило ни голоса, ни решимости. Я уже думала: ну всё, вот-вот — но ничего подобного. Он вытащил меня из этого ощущения и стал медленно, почти задумчиво, водить по другому месту.

— Сеня... — дыхание у меня сбилось, стало рваным.

— Анюта, красавица, расслабься. Прогнись.

Его рука легла на мою спину — мягко, но с весом — и я опустилась ниже, щекой к подушкам. Запах хлопка смешивался с теплом кожи.

Из тумбочки он достал анальные шарики с гелем — видимо, приготовил заранее. Я ощутила холодок геля и мысленно выдохнула, пытаясь отпустить каждую мышцу по очереди.

— Ты что-то выпил? — догадалась я. Это объясняло всё: и этот взгляд, и эту настойчивость, и это ощущение, что тормозов нет вообще.

— Ты догадалась? — в голосе скользнула улыбка. — Да. Я очень хочу тебя. И так тоже.

Я поняла: нужно расслабиться по-настоящему. Он уже настроился — разворачивать его не имело смысла.

Шарики — один за другим. Потом пробка. Ощущение было странным, на грани дискомфорта, но уже без острого протеста тела. Когда он вошёл — оно оказалось совсем не таким, как в прошлый раз. Смешанным, да. Пограничным. Но без той режущей боли, от которой перехватывает дыхание.

Он подключил вибратор — и всё, что было раньше на грани, вдруг разом сместилось. Горячая волна поднялась откуда-то из живота, растеклась по бёдрам, добралась до кончиков пальцев. Я просто взорвалась — не метафорически, а буквально: тело сделало что-то само, без разрешения, и я застонала, а потом закричала — в подушку, в воздух, куда придётся.

Внутри всё сжалось и разжалось разом. Сеня тоже застонал, выдыхая медленно и глубоко.

— Анюта, красавица моя. Ты великолепна, — он склонился, губы нашли шею — мягко, почти нежно. Я вздрагивала от остаточных волн, не в силах пошевелиться.

Сейчас начинало казаться, что, может, и правда — всё хорошо. Может, я просто не знала раньше, что существует такая модель отношений?

Да, чего только не придёт в голову после сильного оргазма...

Тем более — когда у тебя такого ещё не было.

+++++++++++

На следующий день мы с Глебом и сестрой вышли в сад.

Солнце неожиданно сильно припекало, было очень тепло для апреля. Расположились около уже установленной детской площадке для Глеба.

Глеб носился между снарядами с тем неисчерпаемым восторгом, на который способны только дети его возраста. Сначала горка — он взлетал по лесенке, съезжал, приземлялся в россыпь мягких шариков и тут же карабкался снова. Потом верёвочные переходы — здесь он шёл осторожнее, балансируя вытянутыми руками. Потом качели — и смех, светлый, прозрачный, взлетавший вверх вместе с ним.

Мы с Евой сидели в плетёных креслах с толстыми подушками, и кресла чуть поскрипывали под нами. Латте успел немного остыть, но я держала чашку двумя руками просто так — мне нравилось её тепло. На столике рядом лежал маленький плетёный поднос с остатками печенья.

— Аня, — начала сестра осторожно.