Вы читаете книгу «Тем ярче свет» онлайн

ПРОЛОГ

Площадь перед храмом выстыла к ночи. Лето кончалось – это чувствовалось в холодке, что тянул от каменной мостовой, в запахе прелых листьев, долетавшем из маленького сквера, в том, как быстро темнело небо над дальними крышами. Город накрывали сумерки.

Факелы у крыльца ратуши чадили смоляным дымом. В окнах домов на площади свечей никто пока не зажигал, только из полуоткрытых дверей кабака вываливался в переулок косой прямоугольник теплого света. Где-то на задах забрехала собака и тут же умолкла. Тихо поскрипывала на ржавых петлях вывеска оружейной мастерской.

В сквере под старыми липами шевельнулось что-то темное – и не разберешь сразу, человек ли, зверь?.. Тень сдвинулась, дернулась, повернулась неловко и оказалась старухой – простоволосой, в лохмотьях и страшно худой. Она нелепо закружилась на месте, будто ее водила невидимая рука, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. То останавливаясь, то снова вертясь волчком, старуха вскидывала голову к темнеющему небу и что-то без умолку бормотала. Слов было не разобрать – только интонации: то жалобные, то вдруг властные, как у той, кто привык повелевать.

Из кабака в переулок вышли двое. Оба в добротных плащах, какие носят торговцы и купцы средней руки, один помоложе, с жидкой бородкой, другой седой и грузный. Молодой поежился от вечерней прохлады и запахнулся плотнее, остановившись в пятне света, падавшем из двери. Его спутник оперся на крепкий дорожный посох и достал кисет.

– Ну и ужин, – молодой сплюнул на мостовую. – Похлебка с запашком, а пиво на ослиную мочу похоже.

– Зато дешево, – старый усмехнулся, набивая коротенькую трубку. – Лишнее серебро, Нэд, в харчевнях оставлять не стоит.

Тот хмыкнул и вдруг насторожился, всматриваясь в темноту площади:

– Слушай-ка, что это там?

Старик прищурился и разглядел темную фигуру под липами у ратуши.

– А-а, эта... Да ты ее тоже вчера слышал, помнишь? Все бормочет, сумасшедшая старуха.

– Нищенка? – Молодой потерял интерес. – Да уж, мало ли безумных по миру бродит… Ночь на дворе, холодно, видать, согреться решила.

Старуха кружилась все быстрее. Лохмотья беспорядочно взлетали, открывая тощие ноги... Потом она замерла, вскинула голову к темному небу и вдруг заговорила четко и громко, нараспев, так, что эхо заметалось между храмом и ратушей:

– Мать без дитя, дитя без матери – кто кого переживет, тот тому и постелет! Поздно ли, рано ли, не бывает вовремя… А вернется ли ключ к замку, а вернется ли, да не в те руки!.. Не те, не те, не те!..

Голос у нее оказался неожиданно сильным, чистым, без старческой хрипоты.

– Жуть какая, – Нэд поежился. – Чего она мелет, Ирхад? Бред же?

Старший торговец помолчал, раскуривая свое зелье – огонек на миг осветил его морщинистое лицо под седой шевелюрой, – прислушался.

– Может, и не бред. Не всегда она такой была, да. Давно, лет двадцать назад, когда я еще с отцом сюда товары возил, она иначе выглядела. Была главным городским магом, шелк носила. Парчу. Выходила на площадь не милостыню просить, а исцеление давать.

– Да ну, – не поверил Нэд. – Она? Быть не может!

– И сильная была, – продолжил старик, будто не слыша. – Помню, мы тут на праздник попали. Она огонь зажигала над городом разноцветный, искрами до неба. Со всей округи приходили глядеть.

Нищенка тем временем перестала кружиться и замерла столбом, пристально глядя в одну точку – на запертые двери храма.

– А потом Сила ушла. Из мира ушла, от всех. А у кого ее много было, те того… Не выдержали. Кто умер сразу, кто спился, кто рехнулся. Она, видать, из последних.

Голос нищенки вдруг снова разнесся по пустой площади, перекатываясь меж домов:

– Кто воду мутил, тот и хлебнет, а тому ничего не останется!.. Никому не останется, все ветер развеет, все сметет, ветер придет… Каждый наперечет теперь, каждому достанется. Ветер ждите!.. ждите!.. Будет ветер… Будет... Будет...

– Как бы беды не накликала, – Нэд торопливо сотворил оберегающий знак.

– Не накличет. Она давно свое отколдовала. – Старый купец перехватил поудобнее посох: – Ладно, Нэд, мне на подворье пора, а то завтра чуть свет в дорогу. Рад был встретиться. Домой вернешься, отцу от меня кланяйся. Ох, давно мы с ним не виделись...

– Скажу, – молодой кивнул. – Доброй ночи, Ирхад.

– Доброй.

Они разошлись. Нэд свернул в переулок, а седой торговец зашагал вдоль площади к мосту, чуть прихрамывая и дымя крепко зажатой в зубах трубкой.

Старуха под липами все кружилась. Лохмотья взлетали вокруг тощего тела, и слова ее – снова тихие и невнятные – стелились над остывающей мостовой, смешиваясь с запахом прелых листьев, с дымом факелов и близкой осенью.

Глава 1. Неласковый Ир-Ласс

Солнце клонилось к закату у меня за спиной, когда я увидела Ир-Ласс.

Стены взбирались на холмы неровными уступами, кое-где над зубцами торчали островерхие крыши, и весь город казался огромным зверем, припавшим к устью реки, прихотливо изогнувшейся перед последним прыжком к морю. На левом берегу раскинулись луга с пасущимися коровами и редкими крестьянскими лачугами, по ним скользили длинные тени облаков. Порта – настоящего сердца Ир-Ласса, торговой столицы всех обжитых земель – отсюда не было видно. Зато залив как на ладони – сине-серая гладь до самого горизонта, блики на волнах и россыпь мелких островов под берегом восточного мыса. Кое-где над крышами поднимался дым. Ветер доносил запах моря и чего-то странно-знакомого, шелестел пожелтевшими травами, тревожил вереск. Где-то вдалеке перекликались чайки. Я тряхнула головой, отбросив непонятное наваждение.

Со склона холма дорога сбегала вниз и вливалась в Главные – западные – ворота города. Чем ближе – тем плотней вереница повозок, тележек, пеших… И откуда их столько?

Дорога вымотала меня: тело ныло, глаза слипались, а в груди поселилась тупая, привычная тяжесть. За спиной висел тощий мешок с парой рубах да краюхой хлеба – все, что осталось от дома, которого больше нет. Да на поясе – нож, хороший, крепкий, неплохая защита в умелых руках.

Шесть дней. Шесть дней я шла через ничейные земли – полосу глухих буковых лесов, перемежавшихся пустошами, между владениями клана Орлаэд и первыми деревеньками под защитой Ир-Ласса. За эти дни пыль Западного тракта въелась в кожу, скрипела на зубах, и каждый шаг отдавался глухой болью в натруженных ступнях. Ночевала я в руинах старых селений, сожженных еще в междоусобицу. Разбойники в этом захолустье до сих пор чувствовали себя вольготнее клановых отрядов, так что я спала урывками, просыпаясь от каждого шороха и сжимая меч под плащом.

За месяцы скитаний к такой жизни можно привыкнуть, но от этого не легче. Пустота позади становилась все больше, а впереди… Впереди сейчас ждал Ир-Ласс, в котором, может быть, найдется место для такой, как я.

Глубоко вздохнув, я двинулась дальше и влилась в очередь у Главных ворот.

Народу набралось порядочно: крестьяне с телегами, пара жрецов в темных балахонах, торговцы и погонщик с вереницей навьюченных мулов. Я встала в хвост, опустила голову, стараясь казаться пониже, и плотно надвинула капюшон. Главное – не привлекать внимания. Лишние расспросы – больше риск, что ворота передо мной захлопнут.

Цель у меня простая – найти жилье, честную работу и за пару месяцев, если повезет, собрать денег на вступительный взнос в Гильдию наемников. Там не спрашивают лишнего, если умеешь держать меч. А я умела. Причем лучше многих. Солад это умение вбивал в меня годами, пока другие девочки учились готовить и прясть. Солад… Имя, всплывшее в памяти, резануло болью. От него мне остался только меч. Который я взяла сама, потому что знала: тот, кто заменил мне отца, хотел бы этого.

Сейчас клинок остался в тайнике, что я устроила в прибрежных холмах на подходе к городу. Без знака Гильдии никакому одиночке не пройти в город с оружием: его в Ир-Лассе могли носить только стража, знать и наемники из Гильдии. К тому же – я стиснула зубы – у безродных девок таких мечей не бывает.

Очередь двигалась медленно, неспешно – солнце уже почти село, тени стали длинными и густыми. Над трактом, несмотря на сумерки, висел неутихающий людской гомон: кто-то переругивался с соседом, где-то позади расплакался ребенок, откуда-то долетел чей-то хохот, потом затих…

Мне было тревожно, как всегда в толпе, и я невольно тронула пальцами амулет, скрытый на груди под темной потрепанной рубахой. Простой серый камушек с дырочкой, подвешенный на потертом кожаном шнурке. Мать сделала его много лет назад и отдала перед самой своей смертью. «Чтобы ты выжила», – сказала она. На ощупь он был почти как обычный камень, но внутри иногда возникала странная дрожь, точно камень жил своей, едва уловимой жизнью. Сейчас, перед городом, я чувствовала это особенно остро. Будто он тоже устал… Порой казалось, есть в его действии и другая сторона – меня редко замечали. Просто проходили мимо, не видя, не окликая, ровно меня и нет вовсе. Словно я всегда была немного тенью. И к лучшему. Если ко мне приглядывались, сразу видели, что я чужачка. Ведь у людей, живущих в городах и на клановых землях, не бывает такого слишком узкого лица, таких гладких, тяжелых волос и темных глубоко посаженных глаз.

Сейчас тепло камня успокаивало.

Народ впереди чуть расступился, и я наконец разглядела стражников. Их было четверо – двое проверяли въезжающих, двое стояли чуть поодаль, лениво поигрывая копьями. Один из проверяющих, коренастый, с красным от выпивки лицом, орал на тощего мужика с пыльным мешком за спиной. Бедняга бледнел, съеживаясь с каждым мигом, и все глубже вжимал голову в острые плечи. Стражник толкнул несчастного, тот неловко махнул руками, и мешок упал на дорогу, рассыпав какую-то мелочь. Мужик бросился собирать, суетясь и сгибая спину, кто-то захохотал.

– Что там? – спросил кто-то из очереди.

– Да стражу усилили, – ответили ему, – а те и лютуют. Опять на Южном тракте набег был, краденое ищут.

Я похолодела: значит, будут расспрашивать дотошней обычного. А тут я – на местных не похожа: жилистая, с ножом, который явно лучше обычных крестьянских… И ростом большинству мужиков не уступаю.

Бугай с красным лицом отпустил наконец несчастного крестьянина, лениво повернулся и уставился прямо на меня. Углядев под старым плащом нож на поясе, вдруг гаркнул:

– Эй, ты! Иди-ка сюда.

Сердце пропустило удар, внутри все сжалось в тугой узел. В голове стало пусто и звонко...

Я подошла, стараясь не выдать волнения.

– Откуда идешь? – стражник упер руки в бока и еще раз оглядел меня с ног до головы. Вблизи от него разило перегаром и луком.

– Из земель Гард-Ардена, – ответила я, пытаясь дышать пореже.

– Гард-Ардена? Далековато, – он скривился. – А не врешь?

– Зачем? – я пожала плечами.

Бугай хмыкнул, переглянулся со вторым стражником, тот неопределенно качнул головой. Краснолицый снова уставился на меня, и в его глазах мелькнул нехороший огонек. Я встречала таких – им не нужна причина для злости, им нужно показать власть и силу. А для этого – унизить кого-то другого.

– Открывай мешок! Проверим, что там.

Я развязала мешок. Стражник ковырнул сменную рубаху, потряс флягу, убедился, что она пустая, разворошил сверток с краюхой хлеба и разочарованно сплюнул.

– А нож? Доставай – вдруг он длинней, чем у нас в Ир-Лассе положено.

Я медленно вытащила нож – самый обычный, без украшений, но из хорошей стали. Солад учил, что оружие должно быть в первую очередь надежным, не красота в нем главное. Стражник взял, повертел в руках, взвесил на ладони.

– Откуда такой у бродяжки?

– От отца достался, – сказала я без выражения.

– От отца, вона как, – протянул стражник. – А может, ты кого зарезала и нож прикарманила?

Он шагнул ближе, нависнув надо мной, от него разило злобой. Я буквально кожей ощущала, как ему хочется сорваться на мне за этот длинный и жаркий день, за муторную службу, которую начальство сегодня сделало еще труднее. Ведь я одна – без рода, без защиты. Как раз подхожу для битья… Так ему казалось.

Я молчала, глядя стражнику прямо в глаза. Не показывай страха. Никогда не показывай страха. На груди под рубашкой разгорался огонь…

И вдруг что-то изменилось.

Краснорожий бугай, уже протянувший руку к моему вороту, замер. Моргнул. Посмотрел на свою руку, будто впервые ее видел.

– Чего застыл? – окликнул второй из-за плеча.

Краснолицый оглянулся на него, потом снова на меня. Он потер лоб ладонью и поморщился. Взгляд его, только что злой и цепкий, вдруг стал рассеянным, будто он забыл, зачем подошел. Стражник посмотрел на меня и… не увидел. То есть увидел, конечно, – высокую, тощую девку в плаще, но что-то ускользнуло, исчезло.

– Ты… – начал он и запнулся. Повел плечом, оглянулся на напарников, снова на меня. – Давай проходи, чего встала?

И пихнул нож мне в руки.

Меня не надо было просить дважды. Я быстро пристроила нож на пояс, затянула мешок и двинулась к воротам. Ноги едва слушались, сердце колотилось где-то в горле. Прошла мимо второго стражника, который смотрел на меня с ленивым недоумением, и нырнула вперед, под арку ворот, в город. И заметила утопленный в кладке свода Глаз истины – старинный артефакт, какие ставили в самых богатых городах и замках для проверки прибывающих. Он был тусклым и мертвым, как сейчас почти все, вышедшее из рук магов. Сила, которая снова может дать им жизнь, покинула мир и, наверное, больше никогда не вернется…

– Стой! – крикнули сзади.

Я вздрогнула.

Но окликали не меня – толстая тетка не справилась с молоденькой кобылой, запряженной в телегу, и чуть не влетела в стену со всем скарбом. Краснолицый с азартом, взахлеб костерил и дурных баб, и таких же лошадей. Амулет на груди остывал, возвращаясь к обычному чуть заметному теплу. Я пошла дальше, стараясь не оглядываться.

Шла, не разбирая дороги, пока не свернула в первый попавшийся переулок и не прислонилась спиной к стене. Руки тряслись. Я перевела дух и тронула амулет. Он опять стал обычным камушком, едва теплым, без того огненного жара, что чуть не прожег кожу, пока я играла в гляделки со стражником. Кажется, мамин подарок – единственный из магических предметов, который все еще действует. По крайней мере, других, тоже сохранивших Силу, я в последние лет пять не встречала. Все были мертвы.

– Спасибо, мама, – прошептала одними губами.

Вокруг кипела жизнь чужого города, а я стояла в тени и пыталась поверить, что наконец добралась. Что справилась. Снова. А меч… Меч подождет. Как только заработаю на вступительный взнос в Гильдию наемников, вернусь к холмам и достану его. И тогда уже никто не посмеет назвать меня безродной приблудой. Тогда я сама выберу, кем быть.

Я поправила мешок за плечами и окунулась в сумерки Ир-Ласса.

Город встретил меня шумом, дразнящими запахами харчевен и вечерней прохладой. Он был разделен на два круга – один в другом, точно косточка в вишневой мякоти. В самом сердце взбирались по холмам широкие мощеные улицы – к ратуше и храму Граней, которые стояли по разным концам Главной площади. Дома там были богатые, каменные, кварталы чистые и ухоженные. Не то что в Среднем круге. Его отделяла от Внутреннего крепкая и высокая Первая стена – выше, чем внешняя Вторая стена, окружающая Ир-Ласс и сам порт. В Среднем люд жил попроще, дома строили по большей части из дерева, глины или того и другого сразу. И только у Первой стены встречались такие же чистые кварталы, как и в сердце города.

Я решила держаться ближе ко Второй стене, к воротам, через которые вошла в Ир-Ласс, и в самые богатые, чистенькие районы не лезть. Даже в Среднем круге. Там, пожалуй, и стражи больше, и цены выше.

Первая таверна, куда я сунулась, называлась «Три короны». Вывеска с тремя корявыми шипастыми обручами покачивалась над входом, изнутри доносились голоса, звон посуды и вкусный запах жареного мяса. Я толкнула дверь – тяжелую, дубовую, с фигурной железной ручкой, – шагнула внутрь и сразу поняла, что здесь мне не обрадуются.

Слишком чисто. Пол посыпан свежей соломой, на лучших столах даже светлые скатерти есть, а у стойки трое прилично одетых, зажиточного вида мужчин обсуждают какие-то купеческие дела. Хозяйка – крутобокая, румяная – окинула меня взглядом с головы до ног. Будто на таракана у себя на кухне посмотрела.

– Чего надо?

– Ночлег, – сказала я как можно тверже. – Самый дешевый.

– Мест нет, – отрезала она и отвернулась к купцам.

– Хотя бы угол в конюшне?

Она даже не ответила. Только махнула рукой – мол, проваливай.

Я вышла, дверь со стуком захлопнулась за спиной. Хорошо. Значит, пойдем туда, где таких, как я, хотя бы не шугают с порога.

Город гудел. Осенняя ярмарка – только о ней в толпе и говорили. Купец ждал караван и жаловался другому, что тот задерживается. Торговцы переругивались, костеря друг друга на чем свет стоит, деля будущие места в торговых рядах. Кумушки судачили, что в порту сегодня разгружали три огромных корабля с товарами из Айриссена, что через пару недель здесь будет настоящее столпотворение, чужаков – не продохнуть… А уж зевак, воров и шлюх точно прибавится, только успевай следить за кошельками да мужьями!

Ха! А я еще удивлялась, что на воротах такая очередь… Суета в городе для меня означала одно: найти жилье будет еще сложней, чем я думала.

Вторую таверну я присмотрела в переулке, ведущем к порту. Вывеска над ней болталась попроще – облупившаяся рыбина с глупой мордой. «Веселый угорь», да уж… Народу здесь было не в пример больше, чем в «Трех коронах». За грубо сколоченными столами сидели мастеровые, грузчики, пара возчиков и, кажется, даже купец средней руки. И сразу было понятно, за чем они сюда набились – над всем царил запах кислого пива. Хозяин – тощий, лысоватый мужик с бегающими глазками – вытирал кружку грязной тряпкой и разглядывал меня, пока я подходила к стойке. Внимательнее, чем хозяйка первой харчевни, но ничуть не добрее.

– Деньги есть? Оплата вперед. Время такое, сама понимаешь.

– Есть. Если в цене сойдемся.

Он хмыкнул.

– Ты откуда вообще? Что-то морда у тебя не похожа на привычные.

Я улыбнулась одними губами, стараясь казаться поприветливей. Ночевать на улице не хотелось страшно.

– Издалека я. С севера. Подмастерьем в Кадаре была, а теперь тут думаю устроиться.

Мужик наморщил острый нос и как-то резко поскучнел.

– А знаешь что? Нету у меня мест. Все занято. Вон, видишь, – он махнул рукой в сторону зала, – людей сколько? Иди давай отсюда.

– Мне хоть лежанку где-нибудь.

– Сказано ж – нету. Иди дальше ищи.

Он отвернулся, бормоча что-то о клановых и о том, что ему проблем не надо. Я резко крутанулась и вышла, сжав кулаки.

В какой-то момент я перестала считать отказы. На одном постоялом дворе меня даже на порог не пустили, в другом – вытолкали взашей и захлопнули дверь перед носом. В таверне «Тихий причал» пьяный хозяин попытался облапать, и я едва не сломала ему руку, прежде чем успела вспомнить, что сейчас не на тракте, а в городе, где за такое по головке точно не погладят. Еще в одном почти притоне тощая, злая старуха долго рассматривала меня через щелочку в двери, а потом прошамкала:

– У нас для таких, как ты, местов нету. Проваливай, пока я стражу не позвала.

Улицы Ир-Ласса пустели. Кое-какой народ еще сновал туда-сюда в густеющих сумерках – припозднившиеся подмастерья с инструментом, бабы с корзинами, какие-то расфуфыренные типы, явно приезжие. Чувствовалось, что город набит битком, каждый угол занят, каждая лежанка продана. И я здесь чужая – без денег, без роду-племени. И кажется, без ночлега.

Еще один постоялый двор я нашла в западном районе порта. Почти у самой внешней стены. Здесь, в путанице узких улиц и грязных переулков вокруг маленькой площади, ютились дома бедняков и совсем лачуги-развалюхи. Воняло тухлой рыбой и еще чем-то кислым. Таверна называлась просто – «Якорь». Дверь едва держалась на кожаных петлях, внутри чадили дешевые светильники, еле-еле разгоняя предосенние сумерки.

Хозяйка оказалась грузной бабой с толстыми руками и лицом, изъеденным оспой. Она даже не дала мне рта раскрыть.

– Ночевать негде, – рявкнула, едва я переступила порог. – Нету мест. И не будет. Иди отсюда, не мешай.

– Я заплачу, – сказала я.

– Чем заплатишь? Ты посмотри на себя – оборванка, поди, из клановых беглая. Не нужны мне такие. Вали, сказала.

– Хватит, – прошипела я сквозь зубы.

Меня накрыло злостью – я не беглая. Я не сбежала, а ушла. Свободно. И у меня есть право быть здесь, есть право на ночлег, на работу, на жизнь, в конце концов. Но кто меня будет слушать?

Хозяйка уставилась на меня в упор.

– Ты чего сказала?

Я выдохнула. Медленно.

– Ничего. Уже ухожу.

Выйдя в стремительно остывающий после дневного зноя вечер, я долго стояла, прислонившись спиной к стене, и глядя, как зажигаются редкие огни в окнах. Хозяева некоторых домов выставляли на подоконник свечи, чтобы хоть немного разогнать темноту на городских улицах. Но таких было мало. Усталость навалилась на меня так, что ноги подкашивались. Шесть дней в пустошах, а теперь еще это – ходить по тавернам, выслушивать отказы, терпя презрительные взгляды. Я сползла по наколоченным доскам и села прямо на землю. В груди поселился холод.

Дальше я искать не стала. Какой смысл? Денег у меня не прибавится, другой шкуры – почище и покрасивее – тоже негде взять. А ночевать где-то надо. Я встала и побрела вниз по улице, туда, где за домами угадывалась то ли речушка, то ли канал. Может, не крыша, так хоть мост над головой будет – все лучше, чем на обочине и чуть ли не в канаве.

Мост там и правда стоял. Старый, каменный, в три широких арки – как раз хватило улице перепрыгнуть через небольшую речку. Внизу слышался тихий плеск, пахло тиной и сыростью. На этом берегу под аркой кто-то уже сидел – на фоне воды проступали два темных силуэта. Отсюда не поймешь – честные бродяги, местные пьянчуги или кто похуже. Так что я решила попытать счастья на другой стороне. Спотыкаясь на выбоинах мостовой, перешла на другой берег и спустилась к реке.

Под мостом кто-то пошевелился.

Я пригляделась – тени, кучи отбросов, пара тощих собак. И человек. Один, сидит у самой воды и раскачивается тихонько – взад-вперед, взад-вперед… Как маятник. Грязные седые лохмы колышутся, закрывая лицо.

Устраиваться рядом не хотелось, но сил искать другое место уже не было. Я прошла под арку, нашла сухой пятачок у стены, где не дуло, скинула мешок и села, сжавшись в комок под плащом. Рука сама легла на нож.

Спать. Просто спать. Не думать ни о чем.

Холод пробирался под плащ, под рубаху, к самому телу. Лето еще не кончилось, да, но ночи уже стылые. Осень на пороге. Это особенно остро чувствуется, если тебе негде приклонить голову.

– Пу-у-усто… – вдруг раздалось из темноты.

Я вздрогнула: голос был тихий, скрипучий, будто неживой. И, кажется, женский.

– Пусто, – повторила старуха-бродяжка, тихонько шлепнув рукой по воде. – Нету больше, нету... давно нету... но вернется, ох вернется...

Она раскачивалась и бормотала, ни на что не обращая внимания, путалась в словах, замолкала и начинала снова. Я отвернулась, пытаясь не слушать, но голос проникал в голову, вязкий, как смола. Повезло же ночевать радом с сумасшедшей…

Я и прежде видела таких – они бродят, потерянные, и говорят с духами. Кто поразумней, просит милостыню, кто совсем обезумел, роется в отбросах и ест, что найдет. Но почти все безобидны: если сумасшедший на людей с кулаками кидается, он долго не живет…

– Чуешь? – вдруг внятно спросила безумица, и я поняла, что она смотрит прямо на меня. Или не на меня, а сквозь – в ту темноту, откуда мы пришли и куда уйдем. – Ты чуешь? В тебе есть... было... остыло... но ветер вернется...

Поежившись, я промолчала. Лучше таким не отвечать, тогда скорее уймутся.

– Вернется ветер, развеет золу… а кому достанется? Никому… все пусто… Время идет вспять, время идет вбок, время забывает имена…

Голос стелился над сумрачной водой, смешиваясь с плеском мелких волн. Я посмотрела на нищенку и вдруг ощутила, как внутри все холодеет. Не от страха – от чего-то другого. Будто я знала ее когда-то, будто слышала уже эти слова…

– Скоро, – шепнула она и спугнула странное чувство. – Скоро все изменится. А ты... ты… Семь ветров, семь дорог, семь печалей…

Бродяжка замолчала и снова уставилась на воду. Одна из собак подошла и прижалась к ее коленям. Женщина погладила узкую голову.

Я сидела, глядя на черные силуэты домов за рекой, и думала о том, что сказала эта женщина. «В тебе есть…». Что во мне есть? Что она увидела, почувствовала?.. Потом хмыкнула: нашла, кого слушать – безумицу! В голове у нее гуляет тот ветер, о котором она бормочет. Надо уснуть. Я закрыла глаза.

Холод пробирал до костей, живот сводило от голода, все тело ныло. В кармане – горсть медяков, на которые даже угол в конюшне не хотят сдать. В мешке – краюха хлеба, которую хорошо бы растянуть на весь завтрашний день. И город переполнен, я тут лишняя. И не только я.

Старуха снова что-то забормотала, потом стала что-то напевать без слов.

А ведь я могу закончить так же. Если не найду работу и не соберу на взнос в Гильдию, если не смогу законно взять в руки меч… Закончу здесь. Под мостом. С бездомными собаками, в лохмотьях, буду подбирать объедки и бормотать какую-нибудь чушь.

Я стиснула зубы и зажмурилась.

Нет. Не дождутся.

Я сделаю все, что потребуется. Зубами выгрызу свой шанс выжить и жить свободно, а не продаваться какому-нибудь скоту за гроши. Я хочу обрести наконец достойную жизнь. Простую, надежную. Пойду в порт, буду грузить ящики, таскать тюки, драться за каждый медяк, если надо. Наймусь конюшни чистить, пусть даже за еду. Пойду на любую работу, какую дадут. А если не дадут… Ну что ж. Я умею и другое. И в темных переулках тоже не растеряюсь. Только бы не закончить, как сумасшедшая бродяжка.

Мысль о разбое меня не пугала. За время скитаний – и давних, и сейчас, в последние месяцы – мне пришлось делать всякое. Не только убивать, защищаясь, но и красть еду, и уходить от погони. Солад хорошо научил меня выживать. Но он же учил и другому: «Выбирай не ту дорогу, что легче, а ту, на которой останешься человеком». Легкая дорога – это перерезать горло купцу и забрать его кошель. Легкая дорога – это забыть про милосердие и честь и украсть последние монеты у бедной вдовы с выводком детей. И если я пойду по такой дороге, то чем буду отличаться от тех, кого убивала? От разбойников с пустошей, от убийц, от насильников? У меня оставалось единственное, что я пока не готова терять – чистая совесть. Свет, который откроет мне Последнюю дверь, если этот клятый мир победит меня.

Но где брать деньги? Как жить? Как, побери Череп, хотя бы на время найти крышу над головой?..

Вода шуршала галькой где-то совсем рядом, ветер задувал под мост, а в голове все крутились слова: «В тебе есть... в тебе…» Далеко – кажется, у порта – прокричал ночной сторож, отмеряя второй час после полуночи. Я закрыла глаза и наконец провалилась в беспокойный сон, в котором все равно продолжала слышать навязчивое бормотание сумасшедшей.

Глава 2. Пирожки и доверие

Зной… Липкий, тяжелый. Деревня плавилась в нем уже две недели. На листьях лопухов у плетней лежала серая пыль, а вода в ближнем озере стала точно мутный, нагретый кисель.

Я сидела на корточках у крыльца в мокрой от пота короткой рубашонке и чертила прутиком по земле. Наш с матерью дом стоял на отшибе – последний в деревне и первый у озера. Там, на берегу, сегодня было шумно.

– Н э ра!.. Нэрка! Выходи, колдунькино отродье! – голос резанул по ушам.

Я даже головы не подняла. И без того знала – это Рыжий Брок, старший среди деревенских мальчишек.

– Тебя мамка не учила, что со старшими надо здороваться? – Брок подошел ближе к плетню и пнул его. – Или она теперь только в дому сидеть умеет да в пустые стены смотреть?

Они стояли на дороге – Брок, его вечно хмурая и сопливая сестра В и та, тощий Лок, еще двое мелких. Рыжий упер руки в бока, глядя на меня с той особенной наглостью, которую дает безнаказанность.

– Чего тебе? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Наша мамка сказала, что ваша порода всю деревню подвела, – выдала Вита, кривя губы. – Раньше она урожай защищала, а теперь мы все своими горбами пашем. И никакой управы на засуху. Пустышка она стала, вот!

– Моя мать не пустая, – сказала я, сжимая прутик.

– Врешь, – хмыкнул Лок. – Староста давеча баял: была магичка, а стала... – он скособочил рот и старательно выпучил глаза, как будто вглядываясь в пустоту. – Никому не нужная дура. Молчит, бродит не пойми где, на всех смотрит, как на привиденей. Тоже мне, госпожа!.. Была, да вся вышла! Сама как привидень стала!

Я вскочила. Прутик переломился в кулаке. Выбежала к ним на дорогу, пихнула Лока:

– Заткнись!.. Не болтай, чего не знаешь!

Брок надвинулся на меня, оттесняя от своего подпевалы. Рыжий был на голову выше и шире в плечах.

– А то что? Ты нам всыплешь, колдунька? Пальцем ткнешь? – он толкнул меня в грудь, я пошатнулась, но устояла. – Ты ж никакая, как и мать твоя. Чужачка. Батя говорит, она и живет только потому, что тетка Ра я на ее жалеет. И тебя жалеют. Как убогих.

Я сжала кулаки. В груди горело горячо и зло, но он прав. Мы всегда были здесь чужими. А теперь – после Опустошения – стали еще и лишними.

– Отстаньте, – голос дрогнул, но я не заплакала, только не перед ними.

– Ну что, пустышка, – хмыкнул Брок, – покажешь, как колдуют те, у кого Сила ушла. Может, твоя мать горшок заставит яйца снести? А то жрать совсем нечего.

И Лок, и Витка с мелкими расхохотались, а Рыжий смотрел на меня, как на забавную зверушку.

Я развернулась и пошла от них прочь – как можно дальше от деревни, куда-нибудь на край мира. Туда, где можно остаться в одиночестве.

Да, я никогда не чувствовала той Силы, о которой мать по вечерам шептала в полубреду. Для меня магия была просто словом – ветром, который стих, безвозвратно унесенным сквозняками теплом. Я не понимала ее. И не понимала, почему мать часами сидит у окна и смотрит в небо. Не понимала, почему плачет по ночам, думая, что я сплю.

– Нэр-пустышка! – донеслось вслед. – Нэрка-дура!

Я зажала уши ладонями и шла, пока летевшие вслед голоса не стихли. Всхлипывала и злилась на себя за эти всхлипы. Пыльная дорога ложилась под ноги, солнце жгло спину, а ветер сушил слезы и точно окутывал жаркой полынной горечью, пропитавшей мир. И он – огромный, жаркий, равнодушный – будто отталкивал меня.

Взобравшись на холм, откуда озеро виднелось маленькой светлой заплаткой рядом с россыпью жалких домишек, я села в жесткую траву и обняла колени. Здесь было тихо. Я просто сидела и смотрела, как плывут еле видные, невесомые облака по выгоревшему небу. Они не дадут дождя. Они пусты…

Мир молчал. Он тоже был пуст. Сила – дыхание магии, тепло и свет, согревающие душу, могущество жизни, которого маги когда-то могли касаться и творить чудеса – ушла из него три года назад. Исчезла. И никто не знал почему.

Мать говорила, что у меня есть дар. Что я прирожденная магичка, как она, как другие нашего племени.

– Однажды Сила вернется, Инь е ра… Она вернется, и ты обретешь то, что прекрасней рассвета, и могущественней, чем горный зверь, что сходит в ущельях после весенних ливней. Она откликнется тебе…

Но я не верила. Если бы во мне было что-то стоящее, разве деревенские смели бы так со мной? С нами?

Я уткнулась лицом в колени и зажмурилась.

Нет никакой Силы. Только это лето, эта пыль, эта боль... И никому в мире под этим выжженным небом нет до меня дела.

Я одна... И, наверное, так будет всегда.

Серый утренний свет сочился под мост, подсвечивая мутную воду, когда я проснулась. Нищенка исчезла, и собаки вместе с ней. Смутный сон, вернувший меня в детство, помог понять, почему она показалась мне такой знакомой. Ее бессвязная речь напомнила мне мать… Какой она стала перед самой смертью. Восемнадцать лет прошло… Неудивительно, что я не сразу сообразила.

Я отогнала неприятные воспоминания и села, растирая затекшие плечи, потом проверила, на месте ли пожитки. Вчера я так устала, что могла и не услышать, как полезли бы к мешку. Но все обошлось, на мою тощую котомку никто не позарился.

– Я справлюсь, – сказала вслух. – Я всегда справлялась. Смогу и тут.

Где-то в этих каменных стенах есть работа. Есть еда. Есть мой шанс.

Я выбралась из-под моста, оступаясь на скользких от утреннего тумана камнях, и попыталась сориентироваться.

Утро выглядело неприветливо: сырость и туман, ползущие с реки, отбросы, сваленные на отмелях и глубокие выбоины на мостовой. Ночью я забрела в самый захолустный район Ир-Ласса – у северо-западного участка Внешней стены, рядом с портом. Оттуда сейчас долетали крики грузчиков и лязг цепей. Над окрестными крышами поднимался дым – в домах и харчевнях начинали готовить завтрак.

Я постояла на мосту, глядя, как внизу плывет какой-то мусор. Есть хотелось зверски. Отломила кусок от вчерашней краюхи, пожевала, запила водой из фляги. Еды считай не осталось. Денег едва хватит на один ужин… Пожалуй, сначала пойду в порт. Все равно рядом, так что стоит проверить, есть ли спрос на рабочие руки. Может, удастся заработать на приличный ужин.

В порту уже кипела жизнь. У низких деревянных причалов рыбаки набивали бочки и тачки ночным уловом, рядом с ними оглушительно гомонили чайки и пахло рыбой, солью и потом. Дальше набережная расширялась, становилась выше, и от нее устремлялись в залив длинные каменные языки причалов для больших и очень больших кораблей. По другую сторону тянулись склады и пакгаузы – одноэтажные, сложенные из крупных блоков серого камня, с узкими окнами под самой крышей. У ворот одного суетились люди – таскали тюки, ящики, бочки. Шум стоял невообразимый. И пахло чем-то чужим и пряным – наверное, выгружали айриссенские товары.

Я постояла, наблюдая. Крепкие, потные мужики в закатанных по колено штанах – кто в рубахе, кто без – перекликались хриплыми голосами, споро разгружая недавно причалившее судно. Грузчики, наверное, нужны всегда. Надо спросить. Я двинулась вдоль набережной, прикидывая, к кому подойти, и вдруг заметила впереди какое-то шевеление.

У входа в проулок между складами собралась кучка беспризорников – чумазых, оборванных, похожих на воробьиную стаю. Они крутились вокруг парня лет двадцати, а тот сидел на корточках перед самым мелким и тощим. Оборвыш ревел в три ручья и размазывал по лицу сопли пополам с кровью. Видать, кто постарше врезал. Парень – светловолосый, широкоплечий, в добротной, но простой одежде – утирал пацану нос своим платком и совал ему что-то вкусное. Кажется, пирожок. И горячий… Пах он одуряюще, и я невольно сглотнула слюну.

– На, поешь, легче станет, – донеслось до меня. – Ну чего ты, не плачь, все пройдет...

Беспризорники крутились рядом, но не просто так. Один из них, шустрый, лет десяти, уже тянул руку ко вполне увесистому кошельку, который болтался у парня на поясе.

Я бесшумно двинулась, быстро подошла со спины, ухватила вора за шкирку и рванула вверх. Он заверещал, засучил ногами, выронив срезанный кошель на булыжник. Остальные брызнули в стороны – только пятки засверкали! – и скрылись в переулках. Раззява-утешитель обернулся и вскочил, так и не отпустив руку мальчишки с разбитым носом. А тот смотрел на меня круглыми глазами, забыв про уже надкусанный пирожок.

– Пусти! Пусти, ведьма! – визжал пойманный пацан, извиваясь в моей руке.

Я встряхнула его разок-другой, чтоб угомонился, подняла упавший кошель и громко сказала, вроде бы ни к кому не обращаясь:

– Потерял.

Светловолосый посмотрел так, будто я с неба свалилась. В открытом взгляде теплых карих глаз сначала мелькнуло удивление, а потом засветилась благодарность. Мне отчего-то стало неуютно.

Он взял кошель, повертел в руках и вдруг улыбнулся, широко и светло, будто я ему подарок невесть какой сделала.

– Спасибо! Я даже не заметил…

– А стоило бы, – буркнула я, все еще держа воришку. Тот затих, только носом шмыгал и смотрел исподлобья. – Что с этим делать?

Парень посмотрел на моего пленника и мягко сказал:

– Отпусти его. Он просто голодный.

– Он вор, – отрезала я. – Голодные крадут еду, а не деньги.

– Они, – парень мотнул головой в сторону переулков, где скрылась шайка, – крадут что получится. Я их знаю, обычно отираются у причалов. Этот вот, – он показал на мальчишку рядом с собой, – сирота. Мать умерла с месяц назад, а больше у него никого и не было.

Я чуть ослабила хватку, и малолетний воришка тут же этим воспользовался – вывернулся и, не оглядываясь, что было духу рванул вдоль складов.

– Зря ты его решил отпустить, – глядя ему вслед, заметила я. – Завтра опять кого-нибудь обчистит.

– Может быть, – парень пожал плечами. – А может, запомнит, что кто-то его пожалел. Я Линтар. А тебя как звать?

– Скорее, запомнит раззяву, – сделав вид, что не услышала вопроса, я развернулась уходить. – Береги кошель.

Парень отпустил руку оборвыша и шагнул следом.

– Подожди. Непохоже, что ты местная. Издалека? Давно здесь, в городе?

Я представила, как выгляжу со стороны после недель дороги да еще и ночевки под мостом – плащ в пыли и грязи, волосы темными сосульками висят вдоль впалых щек… Вот уж точно, щучья морда.

– Не твое дело.

– Не мое, – легко согласился он. – Но я хотел бы как-то отблагодарить тебя за то, что спасла мой кошелек. Может, поешь с нами? Тут неподалеку харчевня, там хорошо кормят. Я мальца подкормлю, а ты перекусишь перед долгим днем.

Я покачала головой:

– Не надо мне ничего. У меня дела.

– Дела с утра в порту? – он улыбнулся снова. – Наверное, работу ищешь? Соглашайся на завтрак, расскажешь – может быть, я помогу.

От его доброты мне все больше становилось не по себе.

– Мне идти надо, – буркнула я и повернулась, чтобы наконец уйти.

– Погоди! – он схватил меня за рукав, но тут же отпустил, будто обжегся. – Прости. Я просто... Если ищешь, где остановиться, спроси на постоялом дворе у Южных ворот. Скажи, от Линтара, сына Лорена. Моего отца там знают и тебя не прогонят. Там хозяйка добрая, тетушка Тяна, она...

– Я поняла, – перебила я. – Спасибо.

И ушла. Быстро, почти бегом, только бы не чувствовать его взгляд на спине.

Свернула в первый попавшийся переулок и только там перевела дух. А потом разозлилась на себя – да с чего это я так дергаюсь? Парень как парень, помог и помог. Что такого? Конечно, он какой-то… Слишком добрый, что ли. Слишком светлый. Наверное, я так привыкла к равнодушию и злобе, что доброта стала меня пугать. От нее нестерпимо хотелось сбежать и провалиться сквозь землю…

Наконец я уняла себя и выдохнула. Ручательство – это хорошо, конечно, оно лишним не будет. Но сначала попробую сама. Не хочу пользоваться чужой жалостью.

И я отправилась дальше.

День тянулся бесконечно. Я снова заходила в таверны и постоялые дворы – сначала в северном районе порта, потом побрела по улицам, что вели к Внешней стене, и постепенно подходила все ближе к Южным воротам. Спрашивала и про ночлег, и про работу – и везде сыпались отказы. В паре мест мне посочувствовали, но все равно не пустили. А чаще хозяева просто хлопали дверью, даже не слушая.

Между тем жизнь в Ир-Лассе кипела. Чувствовалось, что осенняя ярмарка совсем близко: сновали повозки, торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, мальчишки-посыльные носились, точно оглашенные. На одной маленькой площади в Среднем городе я наткнулась на шумную стихийную торговлю: ряды наспех сколоченных лотков с тканями, глиняной посудой и дешевыми украшениями, а над всем этим – крики, смех, ругань, запах жареного лука и свежего хлеба. Тут я покрутилась, поспрашивала, не нужны ли носильщики – разгрузить телегу, донести покупки клиентам из тех, кто с достатком… Но торговцы только фыркали.

Один сжалился и объяснил:

– Ты бы отмылась сначала, работница! То ли нищая, то ли беглая – покупателей распугаешь, а не приведи Великий Исток, стража пойдет, так еще объясняйся с ней из-за тебя.

Пришлось уйти.

Я дважды перекусила. Около полудня набрела на колодец и, присев на бортик, доела хлеб. Потом напилась и умылась. Свежая, холодная вода немного взбодрила. А ближе к вечеру купила себе горячую лепешку у разносчика – потратила последние медяки, но есть хотелось невыносимо. Жевала на ходу, разглядывая вывески. Кузница, кожевенная мастерская, пекарня, скобяная лавка… Я рискнула заглянуть в кожевенную – работа грязная, тяжелая, часто рабочих рук не хватает. Но не повезло: эта мастерская оказалась семейным делом, так что у них даже учеников со стороны не было. И работников в дом не всяких допускали. Я прямо почуяла, как хозяйка, глядя на меня, раздумывала, за кем послать – то ли за стражей, то ли за жрецами, чтоб заново дом благословили. Чем-то я ей очень не понравилась.

Пожалуй, шанс найти хоть какую-то работу есть только на рынке. Там не только носильщики нужны, еще разносчики, зазывалы, чистильщики рыбы – заплатят, конечно, гроши, но на еду хватит. А ночь, если что, поголодаю. Только надо найти место, где можно привести себя в порядок хоть немного. И идти с рассветом.

С этими невеселыми мыслями я и побрела дальше.

Несколько раз видела стройки – в Ир-Лассе вовсю что-то перестраивали, латали, чинили, несмотря на подготовку к празднику урожая. А может, как раз из-за него.

В одном месте у Внешней стены собралась целая артель. Здесь разбирали старый деревянный участок укрепления и возводили новый – каменный. Мужики ворочали бревна, таскали камни, в ямах месили известь. Я задержалась, глядя, как тяжелые блоки укладывают в ряд, заливая щели раствором. Работа трудная, но платить должны хорошо.

В Среднем круге заново мостили главную дорогу, что вела к сердцу города – булыжник подвозили на скрипящих тачках, складывали в горки. Я подумала, что могла бы попробовать тут наняться – таскать-то камни умею не хуже мужиков.

Но сначала хорошо бы все-таки найти угол. Без крыши над головой искать хорошую работу бессмысленно – кто возьмет бродяжку, которая ночует под мостом? Тут на рынке бы подработать взяли…

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и колокол на ратуше отзвонил положенное, я стояла перед последним постоялым двором почти у самых Южных ворот. Назывался он какой-то «…приют». Вывеска была старенькая, краска на ней облупилась, так что первое слово не читалось. Район здесь выглядел тише и приличнее, чем тот, где я ночевала, хоть от богатых кварталов Среднего круга так же далеко. Дверь приоткрыта, оттуда доносился запах щей и чей-то негромкий говор.

Я вошла.

Внутри оказалось небогато, но чисто. В общей зале несколько постояльцев жевали ужин, особо не на что не отвлекаясь. Некоторые вели тихие разговоры. За стойкой раскладывала по тарелкам еду пожилая женщина с добрым, усталым лицом и седыми волосами, убранными под платок. Рядом с ней крутились двое чумазых внуков – мальчик и девочка лет десяти или чуть старше. Она подняла голову и окинула меня быстрым взглядом.

– Чего тебе, дочка? – спросила устало.

– Ночлег ищу, – выдохнула я, готовясь к очередному отказу. – Самый дешевый.

Я замолчала, но потом, пересилив себя, все-таки добавила:

– Меня Линтар знает. Сын торговца Лорена.

– Линтар? – переспросила она и вдруг улыбнулась, светло и тепло, совсем как тот парень утром. – Добрый мальчик, весь в отца.

– Он сказал, тут можно переночевать, – пробормотала я, чувствуя, как горит лицо. – А я помочь вам могу еще…

– Хорошо, что сразу сказала. Мест, милая, правда, нету – время такое, сама понимаешь. Но... – она обернулась на проем у себя за спиной, который вел куда-то вглубь дома. – Есть у меня каморка при кухне. Маленькая, правда, и душновато. Но если не побрезгуешь – добро пожаловать. Денег…

Я, наверное, изменилась в лице, потому что хозяйка таверны запнулась и вгляделась в меня пристальнее.

– Денег, – продолжила она через миг, – много не попрошу. Ежели помогать будешь – посуду там помыть, дров наколоть, воды наносить из колодца – и вовсе сочтемся просто так. Руки у тебя крепкие, вижу.

Я стояла и смотрела на нее, не в силах поверить, что можно больше никуда не идти. Хотя бы сегодня. Почему-то вдруг защипало в глазах. Я с силой провела ладонью по лицу, будто смахивая паутину, и хрипло сказала:

– Я согласна. Спасибо.

– Вот и славно, – женщина вытерла руки о фартук и вышла из-за стойки. – Проходи, милая. Тяной меня звать. Все тетушкой Тяной кличут… А это вот, – она кивнула на внуков, – Койра и Дарр.

Мелкие дичились, но любопытство брало свое – из-за стойки то и дело высовывались растрепанные головы, а потом снова скрывались, и оттуда долетали перешептывания.

– Идем. – Тяна легко коснулась моего плеча. – Покажу, где можно устроиться. И ужином накормлю. Уж вижу, что ты страсть какая голодная.

Я пошла за ней, впервые за долгое время почувствовав, как отпускает тяжесть, сидевшая в груди все эти дни, и отступает холод.

– Спасибо, – сказала еще раз. Тихо, почти неслышно.

Тяна обернулась на ходу и улыбнулась опять:

– Не за что, дочка. Дурному человеку Линтар помогать не стал бы. Он сам добрый и других таких, со светом в душе, видит сразу. Хоть порой вроде и не скажешь такого о человеке, пока не узнаешь. А Линтар вот знает откуда-то…

Под мягкий говор тетушки мне вдруг как-то легко поверилось в то, что светловолосый парень с теплом в глазах, наверное, и правда ни разу в жизни никому не желал злого. И от этого стало странно тесно в груди.

Глава 3. Городские волки

В каморке, которую мне выделила тетушка Тяна, помещалась только узкая лежанка, набитая сеном, к ней в довесок шли старая подушка и штопаное одеяло, от которого пахло травами. Благодать, да и только. После ночевок под открытым небом – настоящая роскошь. Мешок отправился под лежанку, а в деревянном полу нашлась расшатанная половица, под которой можно устроить отличный тайник. Вдруг пригодится.

На что-то большее меня не хватило: после скромного ужина добросердечной Тяны сон сморил мгновенно, едва голова коснулась подушки.

На следующий день я встала затемно и принялась за дела: натаскала воду, наколола дрова, помогла Тяне растопить печь, отдраила столы. Потом вместе с мелкими на кухне чистила овощи, а после завтрака постояльцев перемыла посуду. Тетушка только руками разводила – откуда, мол, у тощей девки столько силы? Она оказалась женщиной неразговорчивой, но доброй. Постоялый двор держала одна, в помощниках только младшие внуки. Эти двое чумазых сорванцов – Дарру было лет двенадцать, Койре чуть меньше – сначала шарахались от меня, как от чумной, но потом привыкли. Двое старших – близнецы лет шестнадцати – ушли в подмастерья, учиться ремеслу кожевенника. Вроде бы тут же в городе… Ночевали у мастера, и домой заглядывать у них получалось редко.

Таверна и двор знавали лучшие времена, но сердечность хозяйки и веселое щебетание малышни, не забывавшей за озорством выполнять посильную работу, делали их уютными. Здесь я впервые за долгие месяцы после смерти Солада почувствовала себя почти спокойно. Почти – потому что мысль о работе и деньгах не отпускала ни на миг.

Ночевать в тепле и сухости, поесть горячего два раза в день – это прекрасно. Особенно вдоволь намыкавшись по разоренным дорогами… Но я понимала: работать за еду и угол – путь в никуда. Нужна настоящая работа, с настоящей оплатой. Без этого не видать мне Гильдии и нормальной жизни.

Так что вечером я привела себя в порядок и наутро, предупредив Тяну, пошла на поиски.

Мне нравился утренний город, его суета – по улицам тянулись телеги с товарами, перекликались соседи, открывались лавки и мастерские. Ближе к рынку одуряюще пахло свежим хлебом – на пекарской улице поспела первая партия выпечки.

Сначала я вернулась в порт – спросить о работе на разгрузке. Но грузчики там работали артелью, в лишних руках не нуждались. Да и вообще оказались не слишком приветливы к чужакам. На рынке тоже ничего не вышло: торговцы крутили носом, бормотали что-то про «своих людей» и отказывали один за другим. А в ремесленных мастерских, куда я с горя забрела, на меня посмотрели как на пустое место. Что, в общем, неудивительно – из возраста ученика я давно вышла, а знака подмастерья у меня не было.

Я уже начала отчаиваться, когда вспомнила про стройку на Внешней стене, которую видела во второй день блужданий по городу. Кажется, это был юго-западный ее участок… И я отправилась туда.

За Малой площадью на окраине Среднего города кипела работа. Старый деревянный участок внешней защитной стены разбирали – бревна, почерневшие от времени, складывали в стороне, видимо, на дрова или еще какие нужды. Неподалеку громоздились горы камня, воздух дрожал от звона инструментов и грубоватых окриков. Десятка два артельщиков ворочали каменные глыбы, обтесывали их и готовили для тех, кто работал на стене.

Я спросила десятника. Мне кивнули на плотного мужика с обветренным лицом и въевшейся в поры каменной пылью. Звали его Коррад.

– Мне нужна работа, – начала я без предисловий. – Может, пригодятся лишние руки?

– Твои, что ли? – Коррад окинул меня взглядом и хмыкнул. – Тут мужики нужны, а не бабы. Камень таскать – не тряпки стирать.

– Справлюсь не хуже мужиков, – я стояла прямо, не отводя глаз.

Он помолчал, сплюнул на землю.

– Дылда ты, да и тоща. Такие-то и мужики не особо справляются. Силы мало.

– А ты не смотри, что тощая, – буркнула я. – В моем племени все такие, и на силу не жалуются.

– В твоем племени? Это каком? – он с новым интересом обежал меня глазами. – А ведь и вправду таких баб, как ты, я сроду не видел.

– Одном северном… – Я уже пожалела о вырвавшихся словах. – Неважно. Что с работой? Сговоримся? Если не веришь, что справлюсь, дай попробовать.

Он хмыкнул опять, в этот раз с насмешливым любопытством. Кивнул на груду камней.

– Вон, видишь тот блок? Тащи к стене. Если справишься – поговорим.

Звон кирок и гомон вокруг утихли. Кажется, не только ему интересно посмотреть на бабу против камня…

Блок был приличный, пуда три, не меньше. Я подошла, примерилась… Выдохнула, взялась поудобнее и, напрягшись, подняла. В глазах на миг потемнело, но камень я удержала. Медленно, стараясь не шататься, пошла к стене и положила к остальным, приготовленным для подъема наверх.

И повернулась к десятнику. Коррад смотрел на меня уже без усмешки.

– Платить буду половину от мужиков. Кормежка дважды – в полдень и на закате. Устроит?

– Идет, – не в моем положении привередничать.

Он махнул рукой в сторону готового обтесанного камня:

– Берешь вон оттуда и носишь к стене. Куда – мастер подскажет. Будешь копаться – завтра не придешь.

Потом развернулся и наорал на остальных:

– Чего застряли, глаза мозолите? А ну по местам! Работа стоит!

Я молча прошла к другим чернорабочим и принялась таскать каменные блоки.

День казался бесконечным – спину ломило, ладони стерлись в кровь, ноги к вечеру подкашивались. Но я справилась.

Вечером Коррад глянул на меня и буркнул:

– Завтра не опаздывай. Расчет в конце недели.

Так и повелось. Каждый день я вставала затемно, управлялась по хозяйству у Тяны и торопилась на стройку.

Тетушку устроило, что помогаю я только по утрам. Днем работы на постоялом двор было немного, она справлялась, а Койра и Дарр были на подхвате, в меру своих сил. Мне нравилось наблюдать за их проделками. Однажды я поймала себя на том, что почти улыбаюсь, когда увидела, как в углу общей залы они затеяли игру в кошачью колыбельку. Я тоже ее любила когда-то… Тяна посмотрела на меня с доброй усмешкой, но промолчала.

Вечерами, едва доплетясь до каморки, я валилась на лежак и засыпала мертвым сном. Койра, а может, Дарр пару раз оставляли мне пирожок или немного сушеных фруктов, припрятанные где-то в одеяле. Первый раз я этот пирожок раздавила, но на душе стало тепло.

Засыпая, я думала о мече, спрятанном в холмах. О Гильдии наемников. О взносе, который копила медяк к медяку. И о том, что когда-нибудь – скоро – я вернусь туда, к тайнику, и достану клинок Солада.

Но пока была стена. И камень. И тихая каморка при кухне. И это уже было немало.

Работа на стене давалась тяжело, но стала первым шагом к нормальной жизни, о которой я мечтала.

Я научилась отличать известняк от песчаника, поняла, как укладывать камни, чтобы груда блоков, приготовленных для каменщиков, не разваливалась. И даже заработала пару лишних медяков – когда помогала таскать раствор для самых верхних рядов. Мужики больше не косились, а Коррад как-то кивнул на меня и сказал кому-то: «Двужильная оказалась». Но все-таки к вечеру шестого дня я едва держалась на ногах. Десятник гонял нас нещадно – и стена поднималась хоть и не слишком быстро, но уверенно.

В полдень я кое-как проглотила обед, а на закате, когда работа остановилась, села там, где стояла, и поняла, что не могу сделать ни шагу.

– Эй, северянка, – окликнул один из каменщиков, пожилой, с седой щетиной и мутными от каменной пыли глазами. – Ты бы поела, что ли. А то свалишься.

Я неопределенно мотнула головой. Рабочие уже рассаживались у костра, кто-то тащил котелок с похлебкой, кто-то резал хлеб. От запаха еды свело живот. Кое-как отряхнув ладони от каменной крошки, я заставила себя подняться и побрела к костру, ощущая в каждой кости тяжелую свинцовую усталость, неизбывную и вязкую.

На ужин выдали горячую похлебку с требухой, ломоть хлеба и даже кружку мутного пива, чего прежде при мне не случалось. Я взяла свою порцию и села чуть поодаль, прислонившись спиной к штабелю каменных блоков. Жевала медленно, почти не чувствуя вкуса. На крышах Ир-Ласса догорал закат, тень от Внешней стены неспешно росла, укрывая ближние переулки густыми сумерками.

Отзвонил колокол.

Мужики-чернорабочие стучали ложками неподалеку и судачили о ярмарке, о ценах, о том, что в порт вот-вот придут корабли с востока, целой флотилией, и скоро можно будет неплохо подработать на разгрузке. Кто-то жаловался на десятника, кто-то травил байки про разбойников на Южном тракте. Я слушала их вполуха, и глаза сами собой начали слипаться.

Кто-то тронул меня за плечо:

– Спишь?

Я вздрогнула.

Надо мной стоял Коррад, хмурый, как всегда:

– Завтра работаешь до полудня – выходной. Потом подойди, получишь расчет за неделю.

После моего молчаливого кивка Коррад отошел, а я, прикончив наконец ужин, откинулась на нагретые за день камни. Всего на минуту закрыла глаза, чтобы просто дать им отдохнуть...

Очнулась от холода и тишины.

Темнота – кромешная! Костер прогорел, угли в темноте едва тлели тускло-красным. Стройка опустела, только в сторожке мелькал огонек свечи. Я села, растирая затекшую шею, и выругалась сквозь зубы. Надо же было так отрубиться!

Колокол на ратуше после заката не звонил. Значит, полночь еще не наступила. Но вечер явно перешел в ночь, а ночами по городу приличные люди не ходят…

Я быстро собралась, накинула плащ и зашагала в сторону жилых кварталов. На ходу нащупала нож на поясе – на месте – это немного успокоило.

Дорога к постоялому двору Тяны лежала через пустырь, которым заканчивалась стройка, а дальше – по темным улочкам, мимо лачуг, складов и старых сараев. Ночной Ир-Ласс совсем не походил на дневной: тихий, настороженный, с редкими огоньками свечей в окнах, но по большей части – наглухо укрытый темнотой.

Я шла быстро, как могла, порой почти на ощупь, стараясь касаться стен домов и держаться в тени. Изредка доносились крики ночных сторожей, разбивавшие жутковатую тишину пустых улиц. Примерно в квартале от Малой площади чутье заставило меня остановиться. Мне не понравился переулок, по которому надо было пройти два десятка шагов. Что-то в нем было не так.

Я замерла, вжимаясь в стену, и прислушалась. Тишина. Слишком густая, слишком настороженная. Амулет на груди чуть заметно потеплел. Точно предупредил. И снова стал обычным камушком.

Тени между домами зашевелились.

– Идет кто-то, – едва слышный шепот донес ветер, дувший в мою сторону.

– Один?

– Одна, – в голосе слышалась усмешка.

– Поглядим.

Стараясь ступать бесшумно, я медленно скользнула вдоль стены, надеясь уйти и найти другую дорогу. Но отпускать меня не собирались. Из темноты выступили трое – в темной одежде, с дубьем и ножами. И встали полукругом, преграждая путь.

– Ты кто такая? – спросил коренастый, с бычьей шеей. – Чего шастаешь по ночам?

Сзади тоже кто-то перекрыл путь – я слышала шорох гравия под ногами. Окружили, значит.

– Иду себе, – ответила я как можно ровнее. – А вам какое дело?

– А такое, – здоровый шагнул ближе. – Ты не местная. И тут шастаешь, когда не надо. Может, тебя стража подослала? А может, чужая, и на наш кусок рот разеваешь?

Я поняла. Банда. Местные, промышляющие чем-то в этом районе. Вполне возможно, прямо сейчас. И тут я… Не в то время и не в том месте.

– Я ни на чей кусок рот не разеваю, – сказала, отступая на шаг и нащупывая нож. – Я каменщица. Работаю на стене, припозднилась ненароком. Дорогу уступите, и я просто уйду.

– Каменщица… Дорогу ей уступи, – хмыкнул второй, длинный и тощий. – Слыхал? Баба-каменщица. Врешь ты все.

Амулет молчал, зла прямо сейчас они мне не желали, но… Кто его знает, как повернется.

– Давай-ка с нами, – коренастый сделал еще шаг. – Пойдем, потолкуем.

Дальше ждать было нельзя. Я рванула нож из-за пояса и, не давая им опомниться, бросилась на тощего. Он не успел ответить. Первым ударом резанула ему по пальцам, выбивая дубину, вторым – зарядила рукоятью в висок. Он осел прямо под ноги коренастому, а я развернулась и врезала ногой в колено тому, что стоял сзади и уже заносил нож. Шустрый какой… Он взвыл и рухнул. И тут третий, самый здоровый, ощерившись, отпихнул упавшего тощего и кинулся прямо на меня. Я уклонилась от его выпада, резко полоснула ножом перед собой – он отшатнулся, уходя от удара. И этого мгновения мне хватило, чтобы нырнуть в тень, в узкую щель между домами.

– Стоять! – рявкнули сзади.

Ага, как же. Я неслась, петляя в тесном каменном лабиринте и перепрыгивая через кучи мусора. За спиной затопали было, но быстро отстали – темнота и узкие проходы оказались на моей стороне. Да и бегала я отлично. Как говорил Солад, порой выживает не тот, кто лучше дерется, а тот, кто у кого ноги быстрее.

Я вылетела на площадь и замерла, прислушиваясь. Погони не слыхать. Сердце гулко стучало у самого горла, и дыхание с хрипом рвалось наружу, руки дрожали. Но не от страха – от злости. От холодной и бешеной злости, которая всегда накрывала меня после драки, когда напряжение отпускало. В такие моменты во мне поднималась исступленная ярость: как смеет этот клятый мир в очередной раз пытаться меня убить?!

Я глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться.

Все хорошо. Я жива. И даже, кажется, сама никого не убила… И лучше бы мне идти дальше.

Но тут сзади вдруг послышался топот – и совсем близко. А из темного узкого переулка впереди шагнула тень – широкие плечи, тяжелые руки, у бедра угадывался меч. Еще один ночной обитатель Ир-Ласса. Я молча отступила к стене и взялась за рукоять ножа.

Незнакомец был невысок – пожалуй, даже чуть ниже меня, – но в фигуре чувствовалась та особая, звериная плотность, какая бывает у людей, выросших в драках и привыкших побеждать за счет неистовой, дикой силы, способной уложить любую гору мышц. За его спиной я заметила еще несколько фигур, замерших в темноте.

– Тихо, – сказал он негромко и спокойно. – Из наших?

– Нет! – пыхтя от бега, ответил подоспевший знакомец-здоровяк из давешней троицы. – Утхорн, она, стерва, двоих наших положила.

Мужчина, преградивший мне путь, не торопился нападать. Просто стоял и смотрел. И этот взгляд мне очень не понравился. В нем читался такой ровный, холодный интерес, будто я была зверем, попавшим в ловушку, и теперь охотник неторопливо прикидывал, что со мной делать.

– Положила... – продолжая меня рассматривать, уточнил он, – или уложила?

– Уложила. Быстро и точно.

Тут вожак шагнул вперед, и я крепче сжала нож. Две тени качнулись за главарем, но он остановил их легким движением руки.

– Не бойся. – Это прозвучало тихо и даже мягко, но от его голоса у меня мурашки побежали по спине. – Ты же не убила. Вот если бы да, тогда иначе поговорили бы. А так... Возможно, разойдемся миром.

Я не двигалась, скрывая страх и из последних сил удерживая маску хладнокровия. Утхорн подошел, остановился в полушаге, и я почувствовала исходящий от него запах дыма, задубевшей старой кожи и железа. И еще нечто неуловимо знакомое… От него веяло готовностью убить. Не по злобе. Просто потому, что такова жизнь.

– Что скажешь?

– Я просто иду своей дорогой после трудного дня, – ответила мирно и спокойно.

– Ты не похожа на шлюху.

– А я не она.

Утхорн чуть наклонился, приглядываясь. Свет от луны, выбежавшей из-за туч, упал на мое лицо, и я увидела, как его глаза – то ли серые, то ли голубые, почти прозрачные – мигнули от удивления.

– И на крестьянку ты тоже не похожа, – медленно произнес он. – Таких лиц я на окрестных полях не видел ни разу.

– Я каменщица, – отрезала я. – Твоим людям уже пыталась объяснить, что с меня взять нечего. Но без толку.

Он шагнул еще ближе, практически вплотную. Светлый пронзительный взгляд обшаривал мое лицо, напряженные плечи, длинные пальцы, сжимавшие нож, перепачканную известкой одежду… Я старалась не опускать глаз и не отступать – за спиной была стена, а его банда окружила нас со всех сторон. Да и какой смысл дергаться? Если бы он хотел убить – убил бы сразу.

– Каменщица, – повторил Утхорн и сделал шаг назад, дав мне наконец вздохнуть. Уголок его рта дернулся, будто от сдерживаемой усмешки. – Но драться умеешь как наемник. И ведешь себя так же: полный покой, ни одного лишнего жеста… Кто научил?

Я молчала, все так же глядя ему прямо в глаза. Сказать правду? Соврать? И то, и другое могло быть опасно. Он ждал, не торопил, и от его каменного спокойствия все сильнее накрывало жутью.

– Ладно. – Он все-таки усмехнулся – вышло хоть и криво, но не зло. Скорее, понимающе. – Молчи. Все равно узнаю рано или поздно.

В голосе Утхорна звучала не угроза – только железная уверенность: если потребуется, он действительно узнает. Так или иначе. Я только надеялась, что нужды в этом у него не возникнет. В конце концов, кто я такая, чтобы из-за меня утруждаться.

– Утхорн, – подал голос кто-то из тени, видимо, устав ждать. – Чего с ней делать-то?

Он повернулся и отошел к своим.

– Не трогать, – сказал коротко. И добавил, не оборачиваясь: – Иди, каменщица. И в следующий раз не жди ночи, возвращайся домой засветло. Однажды мы еще поговорим.

Другого мне и не требовалось. Я молча развернулась и пошла, стараясь не сорваться на бег. Сердце колотилось суматошно и заполошно, хотя страх почти исчез. Спиной я чувствовала взгляд вожака банды – тяжелый и неотступный, он буравил мне лопатки, пока я не скрылась за углом.

Только через два квартала, убедившись, что погони нет, я привалилась к стене и перевела дух. Утхорн и его люди, замершие в тени, как волки. Что он понял обо мне? Я посмотрела на себя – перепачканная известкой одежда, стертые ладони, наверняка измазанное усталое лицо. Ничего особенного. Но светлоглазый мужчина, от которого веяло опасностью, что-то во мне разглядел. То, что я не хотела показывать. То, что никто в Ир-Лассе не заметил.

Я знала таких, как эти люди-тени. И всегда чувствовала в них что-то родственное. Та же волчья повадка, та же привычка просчитывать каждое движение, та же готовность убивать. Солад тоже был таким. Это смутно меня тревожило: такие, как он, как Утхорн, не забывают и не прощают. И если вожак банды вдруг решит, что я опасна, – пощады не будет.

Однако сейчас он отпустил меня. Почему? Я не знала ответа, но чувствовала, что эта ночная встреча еще аукнется мне в Ир-Лассе. Или хорошо, или плохо – пока непонятно. Но аукнется обязательно.

Я оттолкнулась от стены и пошла дальше, то и дело оглядываясь. Город спокойно спал, а мне все чудились шаги за спиной, тени в проулках и взгляды из темноты. Я тряхнула головой, отгоняя пустые страхи, и прибавила шагу. До постоялого двора Тяны оставалось совсем немного.

Она не спала. Сидела у стола и штопала рубашку Дарра при тусклом огоньке масляной лампы.

– Заждалась уже, – проворчала, глянув на меня. – Где ходишь?

– Уснула случайно после смены, – ответила я хрипло. – Прости.

Она покачала головой, но ничего не сказала, только кивнула на кружку на столе и ломоть хлеба.

– Поешь, если хочешь, да ложись. Завтра не подскакивай затемно, сами справимся. Отоспись.

Молча сжевав хлеб и запив его водой, я побрела в свою каморку и рухнула на лежак. И долго лежала, глядя в темноту и вспоминая светлые глаза, цепкие, как у волка на охоте. Я тоже была уверена, что это не последняя наша встреча с Утхорном.

Глава 4. Перед бурей и после

Две недели на стройке пролетели как один долгий, тяжелый день. Мозоли постепенно сошли, и ладони задубели так, что я перестала наконец ссаживать их к вечеру. Спина по утрам еще ныла, но к полудню отпускала, сменяясь привычной усталостью. Я втянулась.

Коррад, десятник, поначалу нет-нет да и поглядывал на меня – кажется, ждал, когда все-таки свалюсь от непосильной работы. А может, поспорил с кем, выдержу ли. Но я не собиралась ни падать, ни просить поблажек, и в конце концов он просто перестал меня как-то выделять. Во время смены он вообще не столько говорил, сколько орал, но зато орал на всех одинаково, и меня это устраивало.

Остальные мужики были заняты только тем, чтобы отработать дневную норму, и на тощую бабу на стройке смотрели примерно как на рабочую лошадь. Раз или два кто-то брякнул сальную шуточку, но я пропустила мимо ушей, и от меня отстали. Только старый Гирт, седой каменщик с въевшейся в поры известковой пылью, однажды буркнул:

– Ты, девка, не из простых, видать. По глазам вижу.

Я промолчала. Он тоже больше не заговаривал, только зыркал время от времени и бормотал что-то себе под нос. Но к другим со своими догадками не лез. И то хорошо.

На исходе второй недели Коррад, о чем-то переговорив с одним из мастеров, подозвал меня и указал на груду средних – половинчатых – блоков, сваленную у подножия лесов.

– Надо расколоть их на четвертины. Справишься? – спросил коротко. – Арн говорит, там жила четкая, даже новичок увидит. И нужна не сила, а точность.

Мастер Арн, стоявший рядом с десятником, обычно занимался обтеской. Со мной он был не слишком приветлив, а сейчас в его взгляде читалось плохо скрываемое любопытство пополам с недоверием.

– Ученик у него прихворнул, – пояснил Коррад, – а стена ждать не будет. – И уже Арну: – Покажи ей.

Тот оглядел меня с ног до головы, поморщился.

– Руки у тебя, девка, крепкие, но тут еще и глаз нужен. Камень, он живой… Не угадаешь – расколется в щебень, только на выброс и пойдет.

– Я попробую, – все лучше, чем тягать блоки.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Взял кирку, показал на едва заметную полоску, что тянулась по боку глыбы.

– Вот, бей сюда. Если трещина пойдет ровно – значит, угадала. Если нет… Ну, значит, не твое.

Я взяла кирку. Тяжелая, с отполированной десятками рук деревянной рукоятью и черным, закаленным жалом. Инструмент ценный – таких на всю стройку было не больше десятка. Примерилась, размахнулась и ударила точно по указывающей на слабину полоске.

Каменный блок отозвался глухо и резко, трещина побежала ровнехонько, расколов его на две половины, точно по нитке. Арн крякнул, с уважением глянув на меня, и потребовал:

– Еще.

Я подкатила следующий блок, осмотрела его и ударила. С тем же результатом. И третий тоже, и четвертый… К вечеру горка четвертинных блоков увеличилась вдвое, а мастер, уходя, буркнул Корраду:

– Аккуратно бьет. И глаз верный, пусть работает. Жалко, баба.

Я сделала вид, что последнего не услышала.

С тех пор мне доверили кирку и лом – сначала под присмотром Арна, потом, когда он убедился, что я не порчу материал, оставили работать одну.

Инструменты получала с утра у старого Хоба, скрюченного и въедливого старикашки с мелко мигающими глазками.

Он заведовал инструментальной – длинным сараем у стены, с тяжелой дверью и ржавым замком. Там хранились кирки, ломы, зубила, молоты – в общем, все, что было ценно. Хоб, присматривавший за этим добром, поначалу ворчал и требовал, чтоб я приходила с десятником лично. Но Коррад так на него наорал, что дальше старикашка, хоть и кривился, но выдавал мне нужное без вопросов и придирок.

Инструмент я берегла пуще глаза, а вечером, когда стройка замирала и мужики расходились по домам и ночлежкам, сразу возвращала его под присмотр Хоба.

Вредный старик принимал подотчетное, ощупывал, кивал, не глядя на меня, и закрывал дверь на засов. Я ждала, пока тот лязгнет, и только потом уходила. Железо на стройке ценилось дорого, оставлять его без надзора никто не собирался.

Возвращаться на постоялый двор старалась сразу после заката. Колокол на ратуше еще гудел, разнося над Ир-Лассом последние удары, а я уже шла по вечерним улицам, держась тех, что пошире, и не срезая путь переулками. Ночные сторожа только начинали обход, и в эту часть города даже забредали не всегда. А я не хотела снова наткнуться на кого-нибудь из разбойничьей братии, хоть той же, хоть другой.

Коррад платил мне теперь почти столько же, сколько остальным, и не потому что жалел. Просто я работала не хуже. Деньги убирала в тайник под половицей в своей каморке. До взноса в Гильдию было еще далеко, но сейчас хотя бы не так безнадежно, как в первые дни.

Обычно сумерки уже сгущались, когда я входила в общую залу, где витали запахи простой еды и недорогого пива. Тетушка встречала меня ворчанием:

– Опять почти по темноте пришла. Хоть бы фонарь взяла, безбашенная...

– Не надо мне фонаря, – отвечала я, стягивая пропыленный плащ. – Я и так вижу.

Она только головой качала.

Я помогала, пока позволял исчезающий вечерний свет. Тяна спорить не пыталась – только кивала, когда я бралась за ведра или шла колоть дрова. Как-то починила во дворе забор, в котором внуки Тяны проломили немаленькую дыру, выясняя, у кого из них крепче лоб. Проиграли старые доски. Койра, временами настоящая маленькая наседка, по-прежнему меня подкармливала, чаще всего – пирожками, стянутыми у бабки на кухне.

– Ты тощая, – заявляла она, глядя, как я жую. – Ешь давай.

Я послушно ела.

Старшие близнецы иногда забегали с какими-то своими новостями, которые я невольно слушала. В такие дни шумная суматоха Тяны вокруг своего выводка внуков согревала дом. И невольно – меня. Но чаще я все-таки уходила – чтобы не мешать семье.

В таверне случалось всякое. Пару раз мне пришлось разнимать подвыпивших постояльцев, которые полезли выяснять отношения и бить посуду. Обошлась без увечий. Просто вышвырнула забияк на улицу, не дожидаясь, пока хозяйка позовет стражу. Она только покачала головой и проворчала что-то про «не бабье дело». Но и только. А через день-другой вдруг попросила:

– Оставайся в зале по вечерам. А то эти пьяные морды внукам моим спать мешают. Стражи поди еще дозовись у нас тут…

И я перестала уходить в каморку. Сидела в углу, занималась мелким ремонтом или просто смотрела. Если кто начинал буянить, подходила и вставала рядом. После тех двух раз теперь обычно хватало взгляда.

Вроде бы все наладилось.

У меня была крыша над головой, еда, работа, и главная цель стала немного ближе. Город перестал казаться чужим и враждебным – по крайней мере, днем. Я знала, где свернуть, чтобы не нарваться на лишние вопросы, где можно пройти спокойно, а куда лучше не соваться. Я никому не мешала, и меня никто не трогал.

Но по ночам в своей каморке я лежала и смотрела в темноту, прислушиваясь к далеким крикам ночных сторожей, к шороху крыс под полом, к тягучим вздохам ветра под крышей. И за внешним спокойствием змейкой клубился холодок.

Утхорн.

Я не видела с той ночи ни его, ни кого-то из его банды. И ничего не слышала. Но взгляд его светлых глаз будоражил память, а последние слова – мы еще поговорим… – звучали внутри, стоило только оказаться в тишине. Они стали занозой, мешавшей мне спокойно жить.

Я не знала, чего ждать. Может, он уже забыл обо мне – мало ли каких бродяжек встречают его люди по ночам? Может, ему вообще нет до меня дела. Но чутье говорило другое. Такие, как он, не забывают. И не прощают. Я покалечила двоих из банды и не верила, что мне сойдет это с рук.

И я ворочалась ночами, слушая, как Тяна возится на кухне и дети сопят в своей каморке. Надолго ли это спокойствие?

В городе говорили, что ярмарка начнется через пару дней. Народ валил толпами, и цены на постой взлетели до небес. Но Тяна только вздыхала, пересчитывая выручку – двор у нее был маленький, да и, как оказалось, не свой, а съемный: аренда осталась от покойного мужа. Расходы велики, и даже удачно возросший доход с трудом их покрывал.

Однако меня это не касалось.

– Нэр, – окликнула меня тетушка в очередной вечер, когда постояльцы угомонились, а я уже собралась перебираться из угла у стойки в свою каморку. – Ты чего сама не своя? Ходишь как в воду опущенная уже несколько дней.