Вы читаете книгу «Галстук» онлайн

Глава 1. Кофе и катастрофа

Лиза

Кофе остывал.

Лизавета Климова стояла в очереди в корпоративной кофейне на первом этаже «Романов-Тауэр» и гипнотизировала взглядом бумажный стаканчик, на котором бариста кривоватым почерком вывел три восклицательных знака. Жирных. Как будто само наличие этих знаков могло защитить напиток от посягательств. Бариста, молодой парень с тоннелями в ушах и татуировкой в виде кофейных зерен на предплечье, знал своё дело. Все в «Романов-Тауэр» знали своё дело. И главное дело заключалось в том, чтобы не злить Кирилла Андреевича Романова.

— Девушка, вы зависли, — раздался сзади нетерпеливый голос.

Лиза моргнула, схватила стаканчик с прилавка и прижала его к груди. Сзади стоял мужчина в дорогом костюме — явно из отдела инвестиций, все они там ходили с таким выражением лица, будто мир им что-то должен. Она пробормотала извинения и отступила в сторону, чувствуя, как бумага стаканчика нагревает ладони сквозь тонкие стенки. Кофе был обжигающе горячим. Романов пил только такой — чёрный, без сахара, температура восемьдесят четыре градуса. Она знала это, потому что за четыре месяца работы младшим ассистентом выучила все его привычки. Не потому, что хотела. Потому что без этого бы не выжила.

Четыре месяца. Четыре месяца она работала в архитектурном бюро «Бастион», и каждый день походил на хождение по минному полю. Не потому, что её босс был жестоким. Нет, жестокость подразумевает эмоции. Кирилл Романов был ледяным. Он не кричал. Он не угрожал. Он просто смотрел на тебя, и ты понимал: ты — пыль. Не в смысле оскорбления. Пыль — это объективная реальность. Частица материи, которую он не замечал, пока она не начинала мешать обзору.

Лиза вошла в лифт. Зеркальный с золотистыми панелями, с кнопками, которые светились мягким янтарным светом. Башня «Романов-Тауэр» принадлежала компании на восемьдесят процентов, поэтому здесь всё кричало о статусе владельца. Мраморный пол. Приглушённый свет, льющийся откуда-то из невидимых ниш. Стеклянные перегородки, за которыми сновали люди в идеально отглаженных костюмах. Даже воздух здесь был другим — фильтрованным, с лёгким ароматом сандала, который, по слухам, распыляли через систему вентиляции по личному распоряжению Романова. Никто не пил кофе на ходу. Никто не смеялся громко. Никто не носил мятых рубашек. Все носили «Романов-стайл»: холодную вежливость, смешанную с перманентным страхом облажаться.

Лиза прислонилась к зеркальной стене лифта и посмотрела на своё отражение. Очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа. Она поправила их указательным пальцем — привычный жест, который она повторяла раз сто на дню. Сегодня она надела свой самый приличный костюм: юбку-карандаш мышиного цвета, которая была ей чуть длинна, и алую блузку с бантом на шее. Бант был лишним. Бант кричал «я учительница младших классов», а не «я работаю в самом престижном архитектурном бюро столицы». И Лиза каждые пять минут машинально его теребила, отчего он уже слегка перекосился и напоминал не бант, а ухо спаниеля.

Она ненавидела этот бант. Она ненавидела эту юбку. Она ненавидела туфли на низком каблуке, которые предательски скользили по мраморному полу. Но это было всё, что у неё имелось. Зарплата уходила на оплату съемной квартиры, оплату ЖКУ и оставалось не так много на еду. Младшим ассистентам в «Бастионе» платили ровно столько, чтобы они не умерли с голоду, но недостаточно, чтобы они могли купить себе приличный гардероб. Такой была политика компании: если хочешь больше — расти. Проблема заключалась в том, что расти было некуда. Над Лизой был старший ассистент, над старшим — личный секретарь, над секретарём — Романов.

Лифт дзинькнул. Двери разъехались на сорок втором этаже.

Здесь царила другая тишина. Не офисная, не рабочая — музейная. Сорок второй этаж принадлежал ему. Кириллу Андреевичу Романову. Основателю, генеральному директору и единоличному владельцу «Бастиона». Его приёмная была просторной, как хорошая квартира, с панорамными окнами во всю стену. Город лежал внизу, как серый ковёр, прошитый нитями дорог. За столом из черненого дуба сидел Викентий Павлович — личный секретарь Романова, мужчина лет пятидесяти с лицом отставного генерала и выправкой дворецкого из английского сериала. Он носил костюмы-тройки одного и того же тёмно-серого оттенка, и Лиза подозревала, что его гардероб состоит из десяти абсолютно одинаковых комплектов. Поговаривали, что он знает о каждом сотруднике больше, чем отдел кадров, и что он никогда не ошибается. За четыре месяца Лиза не видела, чтобы он улыбнулся. Ни разу.

— Климова, — произнёс он, не поднимая головы от монитора. — Опаздываешь на четыре минуты.

— Лифт, — выдохнула Лиза, всё ещё прижимая стаканчик к груди.

— Лифт тебя не оправдывает, — он, наконец, поднял глаза и посмотрел на неё поверх узких очков. — Хотя сегодня он действительно работал медленнее обычного. Я проверю.

Викентий Павлович всегда проверял. Лиза иногда думала, что он — робот, присланный из будущего, чтобы следить за порядком. Она бы не удивилась.

— Он внутри? — спросила Лиза, кивая на дверь из матового стекла.

— Да. И у него настроение.

Лиза замерла на полушаге. Секретарь никогда не комментировал настроение босса. Никогда. За четыре месяца — ни слова. И если он счёл нужным предупредить, значит, настроение было не просто плохим. Оно было катастрофическим.

— Какое? — спросила она тихо.

— Холодное. Очень. — Викентий Павлович поправил очки. — Он уже дважды пересчитал смету по проекту «Кристалл» и нашёл ошибку. В чужом расчёте.

— Чьём?

— Не знаю. Но он раздражён. Иди, не заставляй ждать. Кофе ему нужен позарез.

Лиза поправила бант (чёртов бант), глубоко вдохнула и толкнула дверь плечом — руки были заняты стаканчиком.

Кабинет Кирилла Романова был огромным. Других слов не находилось.

Минимализм здесь граничил с храмовой архитектурой. Высоченные потолки, бетонные панели цвета слоновой кости, встроенные светильники, льющие мягкий янтарный свет. Одна стена целиком состояла из стекла и открывала вид на излучину реки, где белыми перьями скользили яхты. Вторая стена была занята стеллажами с макетами зданий: от небоскрёбов до частных вилл, каждая модель стояла под стеклянным колпаком, как музейный экспонат. Лиза знала эти макеты: «Кристалл», «Мирадж», «Авангард», «Горизонт» — все проекты, которые вывели «Бастион» в лидеры рынка. Пол — наливной, серый, такой блестящий, что в него страшно было ступить грязными подошвами. Посередине, как алтарь, возвышался стол — огромный, прямоугольный, из чёрного дерева, похожий на взлётно-посадочную полосу для небольшого самолёта. На нём — ни одной бумажки, ни одной ручки. Только ноутбук. И телефон. И идеально ровная стопка распечаток.

Самого Романова за столом не было. И кресло его было пустым.

— Сюда, — раздался низкий голос.

Лиза повернула голову и едва не выронила стаканчик.

Кирилл Романов стоял у приоткрытой двери, которую Лиза раньше не замечала. Оказывается, в стене за его столом была скрытая гардеробная. Узкая ниша, подсвеченная холодными диодами, а внутри — два ряда вешалок с костюмами, полки с рубашками, ящики с галстуками и запонками. Целая комната, замаскированная под стену. Лиза моргнула. Она работала здесь четыре месяца и понятия не имела, что эта дверь существует. Впрочем, она вообще многого не знала о своём боссе. Он был как айсберг: девяносто процентов скрыто под водой, и только десять процентов ледяной поверхности видны окружающим.

Она сделала шаг к нему, стараясь не цокать каблуками. Каблуки она ненавидела. Они делали её выше на семь сантиметров, но Лиза всё равно доставала Романову едва до плеча. А ещё они предательски скользили по наливному полу.

— Вот, — сказала она, протягивая стаканчик. — Чёрный. Без сахара. Как Вы...

Один каблук проскользил куда-то в сторону. Её левая нога подвернулась. Стаканчик с кофе взлетел в воздух, описывая дугу, которая в любом другом контексте могла бы показаться изящной. Кофе, чёрный и обжигающий, выплеснулся из стаканчика фонтаном, и Лиза, всё ещё пытаясь удержать равновесие, с ужасом наблюдала, как каждая капля летит прямо в открытый ящик с галстуками.

На несколько ударов сердца время остановилось. Литературно — замерло. Как в кино, когда герой понимает, что сейчас произойдёт непоправимое, и камера показывает всё в замедленной съёмке.

Кофе растёкся по шёлку.

По тёмно-синему в серебристую полоску. По графитовому с монограммой «К.Р.». По бордовому, который стоил, наверное, больше, чем Лизе платили за месяц. По стальному, по серебристо-серому, по иссиня-чёрному, по изумрудному. По двенадцати идеально выглаженным полоскам ткани, лежавшим в выдвижном ящике, как солдаты в строю.

На каждом — мокрое тёмное пятно. От каждого — запах эспрессо.

Лиза подняла глаза на Романова. Стаканчик валялся у его ног. Пустой и жалкий.

Романов не кричал. Он даже не шевелился. Просто смотрел на ящик, и на его лице застыло выражение, которое Лиза не смогла бы описать словами. Скорее — математическая формула. Он будто подсчитывал убытки. Прикидывал, сколько времени займёт найти замену. Принимал решение, уволить её сейчас или дать шанс оправдаться. Или не давать, а просто вышвырнуть. Без рекомендаций. Без выходного пособия. Без всего.

— Климова, — произнёс он тихо. Так тихо, что Лиза услышала, как колотится её собственное сердце. — Вы знаете, кто сегодня приезжает на сделку?

— А... арабы, — пролепетала она.

— Инвесторы из Эр-Рияда. Они помешаны на деталях. На протоколе. На том, как выглядит человек, которому они доверяют свои деньги. Понимаете?

Лиза кивнула, не дыша. Её голова дёрнулась вверх-вниз, как у болванчика на приборной панели.

— А теперь скажите мне, Климова: сколько галстуков в этом ящике выглядят так, будто их не достали из помойки?

Она опустила взгляд на ящик. Пересчитала. Хотя считать было нечего.

— Ноль, — прошептала она. Голос прозвучал, как мышиный писк.

— Ноль, — повторил он с каким-то отстранённым спокойствием.

Затем он закрыл глаза. Медленно, очень медленно, как человек, считающий до десяти. Или до ста. Или до тысячи. Его ресницы — неожиданно Лиза отметила, какие они длинные и тёмные — дрогнули. Лиза смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был неправильным. Слишком высоким для архитектора. Слишком широким в плечах для человека, который должен сутками сидеть над чертежами. Слишком красивым для человека, который мог позволить себе хоть немного несовершенства.

Она знала его биографию. В «Бастионе» её знали все, она была частью корпоративной легенды. Кирилл Романов, выпускник МАРХИ и Массачусетского технологического. Бывший инженер-строитель, объехавший полмира с гуманитарными миссиями. Его отец, Андрей Романов, погиб в пожаре на одном из семейных заводов, когда Кириллу было двадцать шесть. Тогда он вернулся из Непала, бросив госпиталь, который строил, взял бразды правления и за пять лет превратил скромную компанию «Романов-Строй» в архитектурного гиганта «Бастион». Его прозвали Ледяным Принцем. Не потому, что он был холоден. А потому, что он был непробиваем. Никто не знал, о чём он думает. Никто не знал, что он чувствует. Он носил безупречные костюмы и улыбался уголком губ так редко, что каждую такую улыбку обсуждали в курилках по три дня.

И вот сейчас он стоял перед ней в одной рубашке, без пиджака, и считал до десяти.Когда он открыл глаза, Лизе показалось, что температура в комнате упала на пару градусов. Его глаза были серыми, цвета грозового неба, которое вот-вот разразится ливнем. Тяжёлые веки придавали ему вечно скучающее выражение, но сейчас в них не было скуки. В них было что-то другое. Что-то, отчего у Лизы подкосились колени.

— Мне нужно привести себя в порядок перед сделкой, — сказал он ровным голосом. — Я иду в ванную комнату. Когда я вернусь, — он сделал паузу, и его взгляд прошёлся по ней. — Этой катастрофы здесь не будет.

— Кирилл Андреевич, — пролепетала она.

— Я иду в ванную, — повторил он, отчеканивая каждое слово, как будто разговаривал с ребёнком. Или с котёнком. С очень глупым котёнком, который только что опрокинул горшок с геранью. — На три минуты. Я никогда не опаздываю. У меня нет на это времени. Когда я вернусь, я должен взять галстук, одеться и заключить эту сделку. Понятно?

Лиза кивнула. И еще раз. Её голова продолжала дёргаться вверх-вниз. Она не могла остановиться.

— Тогда действуйте.

Романов развернулся и вышел из кабинета через вторую дверь, ведущую в личную ванную. Она даже не знала, что у него есть личная ванная. Хотя чему удивляться — если у человека есть потайная гардеробная, почему бы не быть и ванной? Может, там ещё и спортзал. И бассейн. И вертолётная площадка.

Лиза осталась одна.

Три минуты.

Она уставилась на галстуки, залитые кофе. Двенадцать штук. Двенадцать убитых галстуков, каждый из которых стоил она боялась думать, сколько. Ей конец. Её выгонят. Выставят с позором. Придётся искать новую работу. Но где? Кому нужен младший ассистент с рекомендацией «уволена за уничтожение имущества»? Никому. Разве что в цирк. Или в службу спасения — решать катастрофы.

Так. Стоп. Думай, Лизавета. Думай!

Она заметалась по гардеробной. В ящике остались ещё галстуки? Те, до которых кофе не дотянулся, может они лежат в глубине, аккуратно свёрнутые?

Лиза отодвинула испорченные галстуки и увидела его.

На самом дне ящика, скомканный и явно забытый, лежал галстук. Розовый. Не просто розовый, а цвета ядовитой жвачки, такого оттенка, который используют для конфет с клубничным вкусом. И по нему скакали белые единороги с блестящими серебряными гривами. Мультяшные, с дурацкими улыбками, с большими глазами и звёздочками вокруг рогов. Ткань была покрыта глиттером. Блёстками, которые посыпались Лизе на пальцы, когда она прикоснулась к галстуку.

Она замерла. Кто-то подарил это Романову? Или он сам купил? Зачем?! Для чего?! Может, это был розыгрыш? Может, у него было тайное альтер-эго — весёлый любитель вечеринок, который по выходным надевал галстук с единорогами и ходил в караоке?

Нет. Невозможно. Кирилл Романов не ходил в караоке. Он вообще не ходил. Он перемещался из точки А в точку Б с деловой целью. И точка В — вечеринка с единорогами — в его маршруте отсутствовала.

Время. У неё было три минуты. Две уже прошли. Или две с половиной? Она не смотрела на часы. Сердце колотилось в груди, как бешеное. Лиза схватила залитые кофе галстуки и стала лихорадочно запихивать их в первую попавшуюся пустую папку, которая лежала на столе. Она просто сгребала мокрый шёлк в охапку и спрятала, прижала её к груди.

Потом огляделась.

Гардеробную нужно закрыть. Если он заглянет в открытую дверь и увидит пустой ящик, он сразу поймёт, что случилось. Он умный. Он всегда всё понимает. А если он заглянет и увидит один галстук — розовый, с единорогами, — он подумает, что это какой-то странный сбой в матрице. Может, он даже решит, что это приемлемо. В состоянии аффекта.

Она захлопнула дверь гардеробной и на секунду прижалась к ней спиной, переводя дыхание. Сердце бухало где-то в горле. Ладони вспотели. Очки съехали на нос, и она поправила их дрожащим пальцем.

И тут её осенило.

Кофе. Нужен новый кофе. Он же шёл в ванную, он вернётся, а кофе нет. Он спросит: «Климова, где мой кофе?» И она ответит: «Э-э-э» И он всё поймёт. Надо срочно сварить новый.

Она вылетела из кабинета, чуть не сбив Викентия Павловича, который как раз подходил к двери с какой-то папкой. Он отшатнулся, и его очки — впервые за четыре месяца — съехали на нос.

— Климова?! — воскликнул он. Не спросил — именно воскликнул. Это было самое эмоциональное, что Лиза от него слышала.

— Он попросил ещё кофе! — выпалила она, не сбавляя хода. — Первый остыл!

— У него сделка через пятнадцать минут, какой кофе?!

— Крепкий!

Она понеслась к лестнице. Ждать лифта было самоубийством — она не знала, сколько времени у неё осталось. Три минуты? Четыре? Пять? Она потеряла счёт. Лестница уходила вниз на сорок два этажа, но Лиза пробежала только один пролёт до кофейни на сорок первом, распахнула дверь, ворвалась внутрь, проигнорировала очередь и прошипела бариста в лицо:

— Эспрессо. Чёрный. Без сахара. В чистый стакан. Сейчас. Умоляю.

Бариста сделал кофе за тридцать три секунды. Лиза считала. Каждая секунда отдавалась стуком в висках. Тридцать три секунды её жизни, которые она никогда не вернёт. Стаканчик был горячим. Она прижала его к груди, как предыдущий, и побежала обратно. По лестнице. Вверх. На каблуках. С трясущимися руками.

Когда она ворвалась в приёмную, запыхавшаясяи красная, Викентий Павлович снова поправил очки.

— Я принесла кофе, — выдохнула Лиза, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах.

— Ему уже не нужен кофе. Он одевается.

Лиза замерла.

Дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Кирилл Романов. В безупречном тёмно-синем костюме. В накрахмаленной белой рубашке. С платиновыми запонками. И на его шее...

Лиза почувствовала, как душа медленно отделяется от тела и плывёт к потолку. Буквально. Как воздушный шарик. Она почти видела её — маленькую, прозрачную.

На его шее был розовый галстук с мультяшными единорогами.

Они скалились блестящими зубами. Они сверкали серебряными гривами. Они смотрели на мир большими голубыми глазами, полными незамутнённого оптимизма. Звёздочки вокруг их рогов сияли, отражая свет офисных ламп.

Кирилл Романов, Ледяной Принц, генеральный директор «Бастиона», человек, который заставил дрожать весь архитектурный мир, стоял перед ней с галстуком, который был бы уместен на детском дне рождения. Или на вечеринке в стиле My Little Pony. Но не на сделке с инвесторами из Эр-Рияда. Точно не там.

— Климова, — сказал он ледяным тоном, который, казалось, мог заморозить кофе в её стаканчике. — Где. Мои. Галстуки.

Лиза открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Её мозг лихорадочно искал ответ. Что сказать? Я спрятала их в папку со сметами? Я попыталась замести следы? Я отдам их в химчистку?

Ничего из этого не подходило. Её рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Очки съехали. Бант перекосился окончательно. В руке дрожал новый стаканчик с кофе. Она стояла перед ним, как пылинка, моль, катастрофа в юбке-карандаше, и не могла произнести ни слова.

А он смотрел.

День только начинался. И он обещал быть незабываемым.

Глава 2. Шёлк и бешенство

Кирилл

Гардеробная встретила меня пустотой.

Я смотрел в открытый ящик и не сразу понял, что именно вижу. Точнее — чего именно не вижу. Ящик был пуст. Совершенно. Будто здесь никогда не лежало двенадцать галстуков. Двенадцать. По количеству месяцев в году, как любила повторять моя экономка. Каждый выглажен вручную. Каждый стоил больше, чем эта девочка зарабатывает за квартал. Я помнил их все: тёмно-синий в серебристую полоску — его я надевал на подписание контракта с немцами. Графитовый с монограммой «К.Р.» — на похороны отца. Бордовый — подарок шейха, шёлк ручной работы, между прочим. Изумрудный — я купил его в Милане, когда мы проектировали «Мирадж». И ещё восемь, не менее дорогих и не менее значимых для моего расписания. Галстук — это не аксессуар. Это знак принадлежности к миру людей, которые держат слово и уважают протокол. Потеря галстука — это потеря контроля. А контроль я не терял.

Ни одного галстука не было.

Я обернулся. Дверь в гардеробную была закрыта. Плотно. Минуту назад я оставил её открытой. Теперь она была закрыта. Кто-то подсуетился. Кто-то с глазами перепуганной лани и дурацким бантом на шее, который делает похожей её на подарок, который никто не просил. Климова. Лизавета. Имя сладкое, как леденец. Фамилия простая, как дверной молоток. И мозгов, видимо, столько же.

Я снова посмотрел в ящик. На дне лежал один галстук. Один. Розовый. С мультяшными тварями.

Я зажмурился. Медленно. Так, как делаю, когда мне нужно перезагрузить мозг и сдержать порыв разбить что-нибудь тяжёлое. Открыл глаза. Галстук никуда не делся. Он лежал там, на дне ящика, и, кажется, ухмылялся мне в лицо. Белые лошадиные морды с серебряными гривами, закрученные в спираль рога, звёздочки, блёстки Где-то на задворках сознания всплыло воспоминание. Корпоратив. Новый год. Два года назад. Пиарщик Славик — тощий, вечно потеющий, с чувством юмора на грани фола — вручил мне пакет. «Это метафора, Кирилл Андреич! Вы — единорог в мире пони!». Славик тогда был пьян, как и все на этом корпоративе, и я улыбнулся уголком губ. Потому что Славик приносил прибыль. А теперь этот галстук лежал в моём ящике, и других не было.

Я достал телефон. Набрал Викентия.

— Викентий Павлович. Найдите мне галстук. Немедленно.

— Кирилл Андреевич? — В его голосе прорезалось что-то похожее на панику, а он никогда не паниковал. — Что именно вы ищете?

— Галстук. Любой. Чёрный, синий, серый, в горох, в клетку — мне плевать. Лишь бы он не был розовым и без единорогов.

— Я поищу. Но у меня нет галстука. Я ношу бабочку.

— Так найдите у кого-нибудь. У всего офиса есть галстуки. Отберите. Это приказ.

Пауза на том конце. Я слышал, как Викентий Павлович перебирает бумаги — нервно, быстро, что на него совсем не похоже.

— Кирилл Андреевич, — его голос звучал почти виновато, — у нас пятница. День свободной формы одежды.

Я убрал телефон в карман и посмотрел в потолок. Бетонный. Серый. Как моя жизнь в этот момент. Пятница. Свободная форма. Конечно. Разумеется. Сегодня все ходят без галстуков. Офис, в котором обычно трудно найти человека без шёлковой удавки на шее, сегодня полон людей в водолазках и футболках. Вчера они все были при параде, а сегодня, именно сегодня, когда мне нужен хоть один — хоть самый завалящий — галстук, все решили, что они в отпуске стиля.

И одна Климова с бантом. С дурацким бантом, который символизирует полный крах моего утреннего спокойствия.

Я взял розовый галстук. Поднёс к свету. Единороги заискрились, рассыпая микроскопические блёстки на мои пальцы. У них была присыпка. Глиттер. На галстуке был чёртов глиттер. Я сжал ткань в кулаке и почувствовал, как блёстки впиваются в ладонь. Ощущение — как погладить наждачную бумагу, только более унизительно.

— Замечательно, — сказал я вслух. — Просто замечательно.

Времени не было. Арабы приземлились сорок минут назад. Их самолёт коснулся полосы в Шереметьево, я видел уведомление на телефоне. Сейчас они уже в кортеже. Через пятнадцать минут будут в «Империале». Сделка на двести сорок миллионов долларов, и эти люди с Ближнего Востока уважают детали. Они приезжают в костюмах, которые шьют на Сэвил-Роу. Они носят часы, которые стоят как весь этот пентхаус. Они жмут руку и смотрят на запонки. А потом — на галстук. Галстук — это ритуал. Это знак. Это способ сказать «я — один из вас, я уважаю правила». И сейчас моим знаком будет розовый шёлк с глиттерными лошадьми.

Я надел его.

Движения были точными, почти автоматическими. Узел лёг идеально, как и всегда. Шёлк — кстати, довольно приличного качества, Славик явно потратился — скользнул под воротник рубашки холодной змейкой. В зеркале отразился мужчина в тёмно-синем костюме Brioni, в накрахмаленной белой рубашке, с запонками из платины — и с розовым галстуком, который кричал: «Я сошёл с ума, и мне это нравится».

Я не сошёл с ума. Мне это не нравилось.

Но время — это валюта, которую не вернёшь. И я привык платить по счетам. Даже если счёт выставлен розовым шёлком с блёстками.

Я вышел из кабинета. Прошёл через приёмную. Климова стояла у края стола, прижимая к груди новый стаканчик с кофе — я заметил, что она сменила стакан, — и выглядела так, будто её только что приговорили к расстрелу. Её кожа, обычно бледная, сейчас отливала зеленоватым. Очки съехали на кончик носа, одна дужка уже касалась щеки. Бант перекосился на сорок пять градусов. Кофе дрожал в её пальцах — она тряслась. От каждого её движения по поверхности напитка расходились круги.

Я остановился перед ней. Посмотрел сверху вниз. Она была маленькая. Очень. Мне приходилось опускать голову, чтобы встретиться с ней глазами, и в этот момент я особенно остро ощущал разницу в весовых категориях. Пылинка. Моль. Мотылёк, который залетел в мой кабинет и умудрился перевернуть всё вверх дном за три минуты.

— Климова, — сказал я. Голос звучал ровно. Слишком ровно. Так звучит лёд перед тем, как треснуть. — Где мои галстуки?

Она открыла рот. Он был небольшой. Верхняя губа чуть припухшая, как у ребёнка. На губах — след от зубов, она кусала их, пока меня не было. И сейчас она беззвучно шевелила губами, не издавая ни звука. Я видел, как в её горле бьётся пульс — маленькая жилка, трепещущая в такт сердцу. Сто двадцать ударов в минуту, минимум.

— Я — начала она, но голос сорвался.

— Молчите, — перебил я. — Говорить будете позже. И лучше бы вам придумать слова, которые меня успокоят.

Она сглотнула. Кадыка у неё не было — шея тонкая, бледная, с голубоватыми прожилками вен. Я смотрел на эту шею и думал, что если бы не сделка через десять минут, я бы сейчас развернул её к себе спиной, посадил на стул и заставил рассказать всё. Медленно. С подробностями. С чувством. С раскаянием в голосе. А потом бы уволил. Или нет. Может, не уволил. Может, заставил бы отрабатывать каждый испорченный галстук.

Я прошёл мимо неё, не оглядываясь, ощущая, как её взгляд впивается мне в спину. Викентий Павлович подал мне портфель — тот самый, из тёмно-коричневой кожи, с монограммой «К.Р.», который я купил в Лондоне три года назад. Я взял его, не сбавляя шага.

— Встреча перенесена в «Империал», — бросил я через плечо. — Машина внизу. Климову не увольнять.

— Не увольнять? — переспросил Викентий, и в его голосе проскользнула надежда. Он был слишком предан компании, чтобы радоваться увольнению даже самого бесполезного сотрудника.

— Пока. Я сделаю это сам. Вечером. Или она сделает это за меня. Умрёт от страха, и мне не придётся подписывать приказ.

Климова за моей спиной издала звук — нечто среднее между всхлипом и икотой. Я не обернулся.

Лифт поглотил меня. Двери сомкнулись, отрезая меня от приёмной, где осталась стоять эта девочка с кофейным стаканчиком и лицом приговорённой к казни. В зеркальной стене лифта я увидел своё отражение во весь рост. Тёмно-синий Brioni сидел идеально, плечи расправлены, осанка прямая, всё как обычно. Но галстук Галстук смотрел на меня из зеркала с выражением абсолютного торжества. Единороги улыбались. Один из них — самый наглый, тот что по центру, — подмигивал. Блёстки на его гриве переливались в мягком янтарном свете лифтовых ламп. Я выглядел как аниматор с детского дня рождения, которого по ошибке пригласили на совет директоров.

Я нажал кнопку первого этажа твёрже, чем требовалось. Кнопка послушно загорелась. Лифт плавно заскользил вниз.

Она спрятала мои галстуки. Она вытерла кофе. Она закрыла гардеробную. Она принесла новый кофе. За три минуты — даже меньше, я засекал, — она успела сделать четыре дела, каждое из которых требовало быстрой реакции и холодной головы. И при этом она тряслась от страха, но сделала. Сработала чётко, как сапёр на минном поле. Это было бы почти впечатляюще. Если бы не галстук. Если бы не чёртов галстук с единорогами, из-за которого я сейчас выглядел как клоун. Клоун с платиновыми запонками, но всё же клоун.

Первый этаж. Холл «Романов-Тауэр». Я вышел из лифта и ступил на мраморный пол. Люди оборачивались. Я видел их лица в замедленной съёмке, как в дурацком кино про катастрофы. Охранник у турникета — молодой парень, который всегда вытягивался по стойке смирно при моём появлении, — скосил глаза на мою грудь и забыл закрыть рот. Его челюсть отвисла буквально на сантиметр. Девушка на ресепшене, эффектная брюнетка в очках (она напомнила мне Климову, но более собранную), уронила ручку. Та покатилась по стойке и упала на пол с тихим стуком, который в тишине холла прозвучал как выстрел. Аналитик из отдела рисков — кажется, его звали Олег или Андрей, — встретившийся мне на полпути к выходу, открыл рот, закрыл, покраснел и сделал вид, что изучает что-то в своём телефоне с предельной концентрацией. На его лбу выступила испарина.

Я не останавливался. Мой шаг отбивал ритм по мраморному полу — чёткий, размеренный, как удары метронома. Мимо аквариума с тропическими рыбами — ярко-оранжевые рыбы-клоуны, кажется, тоже уставились на галстук. Мимо стойки консьержа, где ещё одна девушка вздрогнула и пробормотала «Доброе утро, Кирилл Андреевич» на два тона выше обычного. Мимо фонтана в форме логотипа «Бастиона» — куба, балансирующего на ребре. Я мельком подумал, что куб на ребре — это метафора моего текущего состояния. Балансирую. Пока балансирую.

Вращающиеся двери. Улица. Солнце ударило в глаза — неожиданно яркое для ноября, будто сама природа решила добавить спецэффектов к моему выходу. У машины стоял мой водитель — Аркадий, мужчина лет пятидесяти с бычьей шеей, широкими плечами и молчаливым нравом, который я ценил больше, чем его умение водить. Он бывший военный, служил в автобате, потом работал в такси, потом его переманил к себе мой отец, а после смерти отца он остался со мной. Мы не говорили о чувствах. Мы вообще мало говорили. Это был идеальный рабочий контакт.

Он открыл заднюю дверь «Майбаха» — чёрного, блестящего, моего любимого. Я сел, ощущая знакомую прохладу кожаного салона. Аркадий закрыл дверь. И только когда сел за руль и пристегнулся, он поднял глаза к зеркалу заднего вида.

— Кирилл Андреевич, — сказал он своим обычным ровным голосом, но я уловил в нём нотки, которых раньше не слышал. — У вас галстук.

— Я знаю, Аркадий.

— Он розовый.

— Я в курсе.

— И на нём лошади.

— Это единороги.

— Да? — Он моргнул, всматриваясь в зеркало. — А похожи на лошадей. Только с рогами. И блёстками.

— Аркадий.

— Молчу, Кирилл Андреевич. — Он выдержал паузу ровно две секунды. — Просто раньше я такого на вас не видел.

— Я тоже.

Он завёл мотор. «Майбах» мягко тронулся с места, вливаясь в поток машин. За окном проплывал город — серый, деловой, равнодушный к моему галстуку. Небоскрёбы из стекла и стали. Билборды с рекламой нового жилого комплекса — кстати, нашего, «Бастион» строил. Люди на перекрёстах, ёжащиеся под ноябрьским ветром. Они не знали, что в этом городе только что случилась катастрофа розового цвета, и виновница сейчас, вероятно, дрожит в приёмной, ожидая моего возвращения.

Я достал телефон. Открыл чат с Викентием.

«Поднимите записи камер. Хочу знать, что именно Климова делала с галстуками. Посекундно».

Через минуту пришёл ответ.

«Записи с гардеробной нет. Камера в том углу не установлена — вы сами распорядились, чтобы в приватных зонах не было наблюдения».

Разумеется. Я сам отдал этот приказ. Потому что приватность генерального директора — это святое. Потому что я не хотел, чтобы кто-то видел, как я переодеваюсь. И теперь этот приказ обернулся против меня. Моё собственное распоряжение защитило преступника.

Я потёр переносицу. Жест, который я редко себе позволял. Обычно — в минуты крайнего раздражения. Сейчас был именно такой случай.

Девочка. Младший ассистент. Четыре месяца в компании, и за это время она успела перепутать чертежи — один раз, но эффектно, — потерять смету по проекту «Кристалл» (потом нашлась в папке с совершенно другими документами), опоздать на совещание с подрядчиками на двенадцать минут, потому что заблудилась в коридорах собственного офиса. Но при этом — и я ненавидел это признавать — её расчёты были идеальны. Её правки в чертежах спасали проекты. Она видела то, чего не видели архитекторы с двадцатилетним стажем. Когда она склонялась над кульманом, она забывала обо всём. Она грызла карандаш, и её глаза загорались. В такие моменты она была другой. Сосредоточенной. Уверенной. Почти красивой.

Но сейчас я не думал о её глазах. Я думал о том, как именно её наказать.

Я представил, как она стоит передо мной в пустом кабинете. Очки съехали. Бант перекошен на сорок пять градусов, как стрелка сломавшегося компаса. Она говорит: «Кирилл Андреевич, я не хотела». А я смотрю на неё и молчу. Молчание — это оружие. Тяжёлое. Давящее. Я буду молчать и смотреть, пока она не начнёт заикаться. Пока не начнёт повторять одно и то же. Пока не покраснеет до корней этих дурацких русых волос, которые вечно выбиваются из пучка.

А потом я её уволю. Нет. Сначала заставлю объяснить. Потом уволю.

Или заставлю её отработать каждый испорченный галстук. Сверхурочные. Бесплатно. Пусть неделю сидит в архиве и перебирает пыльные папки, сшитые скрепками, которые царапают пальцы. В этой дурацкой юбке, в которой она так неуклюже ходит. В этих туфлях, которые скользят по полу. Пусть пересчитывает сметы вручную, без калькулятора. Пусть проверяет все чертежи по «Горизонту» трижды. Пусть носит кофе — но уже в герметичном контейнере. С крышкой. С защитой от дурака.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо. Опасно. Так я улыбался перед переговорами, когда знал, что расклад в мою пользу.

— Аркадий, — сказал я.

— Да?

— Ты когда-нибудь проливал кофе на чьи-то галстуки?

— Нет. Я вообще кофе не пью. Только чай.

— Мудро.

Мы подъехали к «Империалу». Высотка из чёрного стекла, похожая на обсидиановую иглу, пронзающую серое небо. У входа меня уже ждали: администратор, парковщик, кто-то из службы безопасности. Я вышел из машины, поправил запонки, одёрнул пиджак и пошёл к дверям. Аркадий что-то сказал в спину — кажется, «удачи с лошадьми», но я сделал вид, что не расслышал.

Конференц-зал находился на пятидесятом этаже. Панорамные окна выходили на Москву-реку. Вдоль стен стояли флаги — российский, саудовский, флаг «Бастиона». Стол был накрыт: вода, кофе, лёгкие закуски. Всё по протоколу. Я вошёл первым — пунктуальность была моей визитной карточкой, — и ровно через минуту двери открылись снова.

Их было трое. Двое мужчин и женщина. Все в безупречных костюмах. Шейх Абдулла Аль-Рашид, крупный мужчина с седой бородой, умными глазами и манерами, в которых чувствовался опыт десятилетий переговоров. Его сын, Фейсал, молодой, холёный, с часами Patek Philippe на запястье — подарок от отца, вероятно, — и лёгким налётом самоуверенности, которая свойственна наследникам больших состояний. И дочь, Амира, которую шейх привёз «посмотреть на российский бизнес». Амира носила очки в тонкой оправе — почти как у Климовой, — и была похожа на университетского профессора, случайно оказавшегося в мире нефтяных денег. Она смотрела на меня с живым интересом, без тени лести.

Я шагнул вперёд, протягивая руку.

— Добро пожаловать в Москву.

Шейх пожал мою ладонь — крепко, по-мужски. Его сын — чуть слабее, но допустимо. Амира просто кивнула, и я заметил, как её взгляд скользнул по моему галстуку. Задержался. Вернулся к моему лицу.

— Мистер Романов, — сказал шейх по-английски с лёгким акцентом, — какой смелый выбор.

— Благодарю. — Я занял место во главе стола и открыл папку с документами. — Жена Фейсала выбирала.

В зале повисла тишина. Фейсал, который не был женат, удивлённо моргнул. Шейх приподнял бровь. Амира улыбнулась одними уголками губ.

— Это шутка, — пояснил я. — Галстук — результат корпоративной традиции. У нас есть правило: проигравший спор носит галстук победителя. Сегодня утром я проиграл.

— И кто же выиграл? — спросила Амира, поправляя очки тем же жестом, что и Климова. Я отогнал это сравнение, но оно вернулось снова.

— Мой младший ассистент. Девушка с уникальным чувством юмора. Она спрятала все остальные мои галстуки и оставила только этот. Утверждает, что это была случайность. Я склонен сомневаться.

Шейх посмотрел на меня ещё раз — внимательно, оценивающе, — и вдруг расхохотался. Хохот был глубокий, раскатистый, как гром в горах. Фейсал, глядя на отца, тоже рассмеялся. Амира смотрела на меня с улыбкой, в которой читалось что-то похожее на уважение.

— Мне нравится этот человек! — объявил шейх, хлопнув ладонью по столу. — В нашем бизнесе слишком много серьёзных лиц. Все хотят выглядеть идеально. Человек, который может посмеяться над собой, — это человек, которому можно доверять. Если вы готовы прийти на сделку с розовыми единорогами, значит, вы уверены в своём продукте.

— Я всегда уверен в своём продукте, — сказал я. — Единороги — дополнительная гарантия.

Сделка была подписана через сорок минут.

Никаких правок. Никаких дополнительных условий. Они даже не торговались. Контракт на строительство жилого комплекса в Эр-Рияде — двести сорок миллионов долларов, — лёг на стол, подписанный и заверенный. Я смотрел на подписи и не верил своим глазам. Нет, я был уверен в проекте. «Мирадж» был одной из лучших разработок «Бастиона» — мы учли всё: климат, сейсмику, культурные особенности, даже преобладающее направление ветра. Всё было выверено до миллиметра. Но обычно переговоры с арабами длятся неделями. Они торгуются. Они требуют скидок. Они приглашают на ужин, потом на второй, потом — на верблюжьи бега. А тут — сорок минут, и готово.

Причина сидела в приёмной «Романов-Тауэр», дрожала от страха и ждала моего возвращения. Лизавета Климова, младший ассистент, катастрофа на каблуках, только что принесла мне двести сорок миллионов долларов.

После подписания шейх подошёл ко мне ближе. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали искры веселья.

— Мистер Романов, я хочу попросить вас об одолжении.

— Слушаю.

— Привезите вашу ассистентку в Эр-Рияд. Я хочу видеть девушку, которая победила Кирилла Романова. Должно быть, она обладает исключительными качествами.

— Она обладает исключительным талантом создавать катастрофы.

— Исключительные катастрофы — тоже талант. — Шейх улыбнулся. — Моя первая жена, да примет её Аллах, была такой же. Однажды она случайно подожгла занавески на приёме у посла. Знаете, что я сделал? Женился на ней. И ни разу не пожалел. За тридцать лет она устроила столько катастроф, что мне хватило историй для всех моих партнёров. Это делает жизнь интереснее.

Я не знал, что на это ответить. Сравнивать Климову с покойной женой шейха мне показалось неуместным. Я кивнул, поблагодарил за сделку и распрощался. Фейсал пожал мне руку, Амира вручила визитку и сказала, что будет рада обсудить стажировку для своих студентов в «Бастионе». Я пообещал подумать.

В машине я молчал. Аркадий, чувствуя моё настроение, тоже не произнёс ни слова. Он вёл «Майбах» обратно к «Романов-Тауэр», ловко маневрируя в потоке. За окном проплывал всё тот же серый город, но теперь он казался мне другим. Солнце поднялось выше и пробилось сквозь облака, залив небоскрёбы холодным золотом. Люди на тротуарах всё ещё спешили, но теперь я видел в этом не суету, а движение. Билборд с рекламой «Мираджа» — его установят через месяц, — сверкнул в лучах.

Я достал телефон. Открыл чат с Викентием Павловичем.

«Климова ещё на месте?»

«Да, Кирилл Андреевич. Она у себя за столом. Выглядит так, будто её сейчас стошнит».

«Прекрасно».

«Уволить?»

«Нет. Она работает на меня. Сегодня вечером. И все выходные. Дайте ей знать: пусть собирает вещи с расчётом на два дня. Она едет в пентхаус».

Пауза. Я представлял, как Викентий Павлович переваривает эту информацию. Как его мозг, привыкший к чётким сухим инструкциям, пытается соотнести «работа на выходных» с «пентхаусом».

«Осмелюсь спросить: это наказание или?»

«Это работа. И наказание. И то, что она заслужила. Будьте добры, не комментируйте».

«Не комментирую».

Я убрал телефон. Галстук с единорогами всё ещё висел на моей шее, и я не собирался его снимать. Пусть напоминает. Пусть напоминает мне о том, что иногда хаос приносит прибыль, а катастрофа оборачивается триумфом. И о том, что одна маленькая серая мышка с бантом на шее и карандашом в волосах только что изменила ход моих переговоров.

Девочка думает, что уничтожила меня. Девочка думает, что спрятала улики и замела следы. Она не знает, что аудитория, которую она так боялась рассердить, смеялась не надо мной, а благодаря мне. И теперь она будет отрабатывать каждую секунду этого страха. Я не знал, как именно я её накажу. Я не знал, что скажу, когда войду в кабинет. Но я знал одно: я не отпущу её просто так. Не сегодня. Не после того, как её розовый галстук принёс мне победу.

Увольнение — это милосердие. Она его не заслужила.

Она заслужила нечто гораздо более интересное.

Машина неслась по городу, приближаясь к «Романов-Тауэр», и я думал о том, как она поправляет волосы. О том, как она грызёт дужку очков, когда нервничает. О том, как её голос дрожит на моём имени. «Кирилл Андреевич, я не хотела» Нет. Она хотела. Она сделала. И сегодня вечером она мне за это заплатит.

Работой. Временем. Нервами. И, возможно, чем-то ещё.

Я сжал руку в кулак и разжал. Пальцы слушались идеально. Я был спокоен.

Ледяной Принц возвращался в башню, чтобы встретиться с самым нелепым и самым раздражающим сотрудником в его мире.

И впервые за долгое время мне было не скучно.

Глава 3. Шёлковый плен

Лиза

Остаток дня я провела в ожидании казни.

После того как Романов уехал на сделку — боже, в розовом галстуке с единорогами — я вернулась за свой стол и попыталась работать. Викентий Павлович смотрел на меня с выражением, которое я могла бы назвать сочувственным, если бы не знала, что этот человек не способен на сочувствие. Он просто смотрел. Молча. Поверх очков. И каждые полчаса говорил: «Климова, от Романова сообщений нет». Как будто это должно было меня успокоить.

Это не успокаивало. Это добивало. Потому что отсутствие сообщений означало, что он занят. Сделкой. С арабами. В галстуке с единорогами. И если сделка провалится — а она провалится, потому что никто в здравом уме не подпишет контракт с человеком в таком галстуке, он вернётся в ярости. Холодной, ледяной, разрушительной ярости. А если сделка каким-то чудом состоится, он вернётся просто в ярости, потому что никто не должен был заставлять его проходить через этот позор.

В любом случае меня ждала казнь.

Я пыталась занять себя работой. Открыла смету по «Горизонту». Цифры прыгали перед глазами. 134 плюс 267. Четыреста один. Четыреста один. Я перепроверила трижды. Четыреста один. Господи, я не могла сложить два числа. Мои пальцы дрожали на клавиатуре, и я то и дело попадала не на те клавиши. Один раз вместо «смета» написала «смерта». Компьютер подчеркнул слово красным. Я исправила, чувствуя, как горят щёки.

Обед я пропустила. Есть не хотелось. Вообще. Даже шоколадка, припасённая в ящике стола на случай стресса, осталась нетронутой. Я просто сидела и смотрела в монитор, прокручивая в голове сценарии. Увольнение — самое вероятное. Вызов в кабинет, холодный взгляд серых глаз, фраза «Вы уволены, Климова» — без эмоций, без крика, просто констатация факта, как запись в отчёте. Или он заставит меня оплатить галстуки. Двенадцать галстуков. Я прикинула в уме их примерную стоимость. Каждый, наверное, долларов по пятьсот, если не больше. Шесть тысяч долларов. Пятьсот тысяч рублей. Почти и как моя зарплата за год.

Или он просто вызовет охрану и меня выведут из здания. С конфискацией пропуска. С позором. С записью в трудовой: «Уволена за порчу имущества». И я больше никогда не найду работу в архитектурной сфере. Буду мыть полы. Или раздавать листовки у метро. Прямо в этой дурацкой юбке-карандаше.

В четыре часа дня Викентий Павлович, наконец, получил сообщение. Я услышала, как пиликнул его компьютер — особый звук, настроенный специально для писем от босса. Секретарь открыл сообщение, прочитал. Его бровь — только одна, левая — приподнялась на миллиметр. Это было самое яркое проявление эмоций, которое я у него видела.

— Климова, — сказал он, разворачиваясь из приемной в наш опен-спейс.

— Что? — мой голос дрогнул. — Я уволена?

— Нет.

— Нет? — У меня гора с плеч упала. Точнее не упала, она просто зависла в воздухе, ожидая продолжения.

— Сказал, что Вы отработаете за выходные.

Я моргнула.

Раз. Два. Три.

Уронила голову на руки. Лоб прижался к холодной клавиатуре. Кнопка пробела вдавилась в кожу. Я не знала, что хуже: быть уволенной или не быть. Одно было ясно: моя жизнь только что свернула в какой-то сюрреалистический переулок, где боссы-миллиардеры не увольняют младших ассистентов, а забирают для «отработки».

— Он сказал, что именно я буду делать? — спросила я, не поднимая головы.

— Нет. Но он упомянул, что проект «Кристалл» требует пересчёта. И что вы должны взять с собой ноутбук и чертежи. Так что, вероятно, работа действительно будет.

— «Действительно будет», — повторила я. — Значит, может быть и не-работа?

Викентий Павлович ничего не ответил. Но мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или это был блик от лампы?

Оставшиеся часы я провела как в тумане. Доделала кое-какие расчёты — машинально, на автомате. Сходила в туалет, посмотрела на себя в зеркало. Бант всё ещё был перекошен. Я поправила его, но он снова перекосился. Казалось, он живёт своей жизнью. Я умылась холодной водой. Не помогло. В глазах всё равно стоял страх.

Офис опустел. Викентий Павлович задержался дольше обычного — он всегда задерживался, когда Романов работал допоздна, но сейчас тоже собрался.

— Я ухожу, Климова, — сказал он, надевая пальто. — Советую вам быть готовой. И ещё. — Он помедлил у двери. — Он не так страшен, как кажется.

— Вы шутите?

— Я никогда не шучу. Просто наблюдение. За четыре года я видел его в разных ситуациях. Сегодня он был в ярости, но не холодной. Скорее заинтересованной.

— Заинтересованной? Чем?

— Вами. Спускайтесь, он ждет в машине, — и Викентий Павлович вышел, оставив меня с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем.

Дорога до его дома заняла тридцать семь минут. Я знала точно, потому что на пятой минуте проверила время, на десятой — ещё раз, а на двадцатой решила, что считать минуты — единственный способ не сойти с ума в этой тишине.

«Майбах» скользил по ночному городу бесшумно, как акула. Водитель, молчал, но в зеркале заднего вида я пару раз ловила его взгляд. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с сочувствием. Романов сидел слева от меня — слишком близко, его плечо почти касалось моего. Он листал что-то в телефоне. Ни слова. Ни взгляда. Только большой палец методично двигался по экрану.

Я не выдержала на двадцать второй минуте.

— Кирилл Андреевич, а что именно мы будем делать?

— Работать.

— Это я уже поняла. А конкретнее?

— Проект «Кристалл». Третий сектор. Вы перепутали расчёт несущих балок.

Я замерла.

— Я не путала.

— Путали. Нагрузка на балки B-12 и B-14 завышена на двенадцать процентов. Я проверил дважды. Сегодня утром.

— Этого не может быть.

Он, наконец, оторвался от телефона и посмотрел на меня.

— Хотите сказать, что я ошибаюсь?

— Нет. Я хочу сказать, что хочу посмотреть на расчёты.

— Посмотрите. У меня дома. Там все чертежи. Будете пересчитывать.

— А почему нельзя завтра в офисе?

— Потому что завтра суббота. Офис закрыт.

— Он никогда не бывает закрыт. Вы сами говорили, что «Бастион» работает круглосуточно.

— Теперь закрыт. Я распорядился.

Я моргнула.

— Вы закрыли офис на выходные ради того, чтобы я пересчитала балки у Вас дома?

— Я закрыл офис на выходные, потому что сотрудникам нужен отдых. То, что Вы будете пересчитывать балки, это совпадение.

— Сомнительное совпадение.

Я замолчала. Отвернулась к окну. Город за стеклом расступался огнями — неоновые вывески, фары машин, светофоры, мигающие жёлтым. Мы ехали в центр, туда, где небоскрёбы подпирали небо, как бетонные свечи. Я знала это место. «Триумф» — жилой комплекс, который «Бастион» построил пять лет назад. Первый самостоятельный проект Кирилла Романова. Я видела фотографии в корпоративном буклете: стекло, сталь, лаконичные линии. Говорили, что на тридцатом этаже находится его личный пентхаус. Говорили, что он спроектировал его сам. Говорили, что там даже стены дышат деньгами.

Мне было страшно. И любопытно. Но больше страшно.

На двадцать восьмой минуте я попыталась заговорить опять.

— Кирилл Андреевич, а можно вопрос?

— Можно.

— Почему вы приехали сами?

— А кто должен был?

— Викентий Павлович. Или водитель.

Он помолчал.

— Викентий Павлович уехал домой. Аркадий — водитель, а не курьер.

— Хочу понять. Вы генеральный директор. У вас встреча с арабами была. Вы должны быть где-то в другом месте. С кем-то важным. А вы забираете меня с работы.

— Я должен быть там, где хочу быть.

Он сказал это так просто, что я не нашлась с ответом. И оставшиеся минуты мы ехали молча.

Пентхаус Кирилла Романова был... никаким.

Я не могла подобрать другого слова. Он был никаким в самом дорогом смысле этого слова. Лифт открылся прямо в холл — даже не холл, а огромное пространство без стен, только стеклянные перегородки и несущие колонны из чёрного мрамора. Пол — наливной, серый, матовый, с подогревом. Я сняла обувь и ступила босиком — тепло обняло ступни, как мягкое одеяло. Низкий кожаный диван цвета мокрого асфальта, журнальный стол из цельного слэба дерева, торшер в виде изогнутой металлической дуги. Кухня — глянцевый островок с барной стойкой. Панорамные окна во всю стену. Ночной город лежал внизу, рассыпавшись мириадами огней.

И ни одной картины. Ни одной безделушки. Ни одной фотографии. Как будто здесь никто не жил, а только ночевал.

— У вас тут как в музее. Только экспонатов маловато.

— Это называется функциональное пространство.

— Функциональное пространство — это когда есть куда поставить кружку. У вас даже кружек не видно.

— Кружки в шкафу. Им не обязательно быть на виду.

Он прошёл на кухню, открыл шкафчик и достал две кружки. Белые. Одинаковые. Без рисунка.

— Кофе хотите?

— Нет! — выпалила я.

Он поднял бровь.

— Боитесь повторить утренний сценарий?

— Утренний сценарий стоил вам двенадцати галстуков. Я не хочу, чтобы вечерний стоил вам дивана.

— Диван не пострадает. Он из кожи. Кофе с него легко стирается.

— Я сдала галстуки в химчистку.

Он промолчал. Налил себе кофе и чай для меня. Отпил кофе.

— Садитесь работать.

Мы работали два часа подряд. Серьёзно. Честно. Без шуток, без перерывов и без единой чашки кофе — я дала себе слово не прикасаться к кофе в присутствии Романова ближайшие лет сто. Ошибка действительно существовала. В третьем секторе жилого комплекса «Кристалл» я не учла коэффициент поперечной жёсткости для балок B-12 и B-14, и теперь они «плыли» под расчётной нагрузкой. Если бы строители пошли по моим цифрам, перекрытие пошло бы трещинами через пару лет. Не рухнуло бы — я не настолько бездарна — но трещины в свежем бетоне это приговор для архитектора. Позор. Вечный.

Романов вскрыл мою ошибку, как скальпелем. Методично, слой за слоем, цифра за цифрой. Без злобы, без насмешки. Просто констатировал. Его пальцы порхали по клавиатуре с пугающей скоростью. Я не успевала следить за тем, как он переключается между окнами, формулами и таблицами. Когда он брал карандаш (обычный, чёрный, остро заточенный), линии ложились на бумагу идеально ровно, будто их проводила не человеческая рука, а лазерный принтер. Ни одной помарки. Ни одного лишнего штриха. Карандаш в его пальцах становился продолжением мысли — точной, ясной, беспощадной.

Мы сидели за барной стойкой, разделённые баррикадой из чертежей, распечаток и двух кружек. Ноутбуки жужжали в унисон.

Пару раз он вставал и подходил ко мне сзади, чтобы указать на ошибку в чертеже. Я заранее напрягалась, когда слышала его шаги. Не потому, что боялась критики. Потому, что он подходил слишком близко. Его присутствие за спиной ощущалось физически как изменение атмосферного давления. Воздух сгущался. Запах сандала, цитруса и свежего кофе обволакивал, как невидимый кокон. Его рука ложилась на стол рядом с моей — большая, с длинными пальцами, с выступающими венами — и моё сердце пропускало удар. А потом ещё один.

А потом он наклонился особенно близко. Прямо к моему уху, чтобы показать стык двух несущих конструкций. Его грудь коснулась моей спины, я почувствовала тепло сквозь ткань моей кофты и его рубашки. Его тёплое, размеренное дыхание скользнуло по моему виску. Моё сердце забилось где-то в горле, и я была уверена — он это слышит. Он не мог не слышать этот грохот.

— Климова, — сказал он тихо, и голос прозвучал ниже обычного.

— М-м? — только и смогла выдавить я, потому что язык прилип к нёбу.

— Вы дрожите.

— Нет, — я мотнула головой. Волосы, собранные в небрежный пучок и заколотые карандашом, качнулись.

— Дрожите. Я чувствую, — его ладонь легла на моё плечо. Без нажима. Без движения. Просто зафиксировала. Тепло его пальцев прожгло ткань кофты, как утюг.

— Это это от холода. У вас кондиционер, наверное, слишком сильно работает.

— Здесь двадцать три градуса.

— Значит, это от страха. Вы меня пугаете, Кирилл Андреевич.

— Чем?

— Тем, что стоите так близко. Я не привыкла, когда в моём личном пространстве кто-то находится.

— А Вы привыкайте.

— Зачем? — я набралась смелости и чуть повернула голову. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Я видела его глаза и своё отражение в них.

— Потому что я не собираюсь отходить.

Секунда растянулась в вечность. Мы замерли — я на стуле, он надо мной — и между нами пробежал электрический разряд. Я чувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали моё плечо. Как его дыхание участилось. Как мои щёки заливает румянец.

А потом он отстранился резко, будто передумал, и я выдохнула. Воздух стал холоднее градусов на десять.

— Пересчитывайте, — бросил он, возвращаясь на своё место. — У вас десять минут. Потом ужин.

— Мы будем ужинать? — я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Мой желудок напомнил о себе голодным урчанием, которое, кажется, было слышно на весь пентхаус.

— Люди обычно ужинают, Климова. Это физиология.

— Я думала, Вы питаетесь солнечным светом и кофеином. И стрессом. Стрессом подчинённых, например.

— Ошибались. Я закажу еду. Есть предпочтения?

Я моргнула. Потом ещё раз. Потом демонстративно оглянулась, будто ища кого-то ещё в комнате.

— Вы спрашиваете о моих предпочтениях?

— Да.

— Вы. Спрашиваете. Меня? — каждое слово я выделила отдельно, пытаясь, чтобы мозг это принял, но он отказывался обрабатывать такую простую информацию.

— Климова, у вас проблемы со слухом или с восприятием реальности?

— Просто Вы обычно не спрашиваете. Вы командуете. Это два разных глагола. «Спросить» и «приказать». Почувствуйте разницу.

Он помолчал. Постучал пальцем по гранитной стойке. Раз, другой, третий. Пауза затянулась.

— Лазанья, — сказал он, наконец. — Из ресторана «Пьяцца» внизу. У них лучшая лазанья в городе. Вас устроит? На десерт тирамису.

— Вы едите сладкое? — я чуть не поперхнулась чаем. — Вы и сладкое?

— А что, нельзя? — его бровь приподнялась на миллиметр.

— Вы похожи на человека, который на десерт грызёт лимон. Или ест сельдерей. Или вообще не знает, что такое десерт, потому что десерт — это эмоции, а эмоции не функциональны.

— Лимоны кислые. Сельдерей безвкусный. А тирамису — сбалансированный десерт. Кофе, маскарпоне, какао. Архитектурно выверенное сочетание слоёв. Текстура, температура, пропорции. Всё, что я ценю.

— Вы только что назвали тирамису «архитектурно выверенным»?

— Да. Это комплимент. Лучший, который я могу сделать еде.

Я покачала головой, пряча улыбку за кружкой чая.

— Это самое романовское описание тирамису, которое я когда-либо слышала. Вы бы ещё чертёж приложили.

Он не улыбнулся, но уголок его губ дёрнулся. На полтора миллиметра. Может, на два.

— Работайте, Климова. Десять минут.

Лазанья оказалась божественной. Я поняла это с первого куска. Курьер оставил бумажные пакеты с логотипом «Пьяццы» прямо у лифта, видимо, так здесь было заведено, и Романов сервировал стол за три минуты. Тарелки белые, глубокие, тяжёлые, из толстого фарфора. Вилки из матовой стали, удобные, с идеальным балансом. Салфетки полотняные, накрахмаленные. Ничего лишнего. Ничего дешёвого. Ничего случайного.

Он выложил лазанью на тарелки аккуратными квадратами, ровными, как архитектурные модули. Сыр тянулся янтарными нитями. Соус бешамель блестел в свете ламп, как жидкий шёлк. Листья базилика лежали сверху, как зелёные флаги. Пахло томатами, свежей выпечкой и чем-то ещё — может быть, счастьем.

Я не сдержалась. Честно, я пыталась. Я напоминала себе, что рядом с Кириллом Романовым нужно быть тихой и профессиональной. Что я вообще-то здесь в статусе пленницы, которую наказывают за испорченные галстуки. Но когда первый кусок растаял на языке — горячий, сливочный, с идеальным балансом мяса, сыра и пасты — из моего горла вырвался стон. Тихий, гортанный, абсолютно неприличный.

— М-м-м-м!

Я замерла с набитым ртом. Романов замер с вилкой на полпути ко рту.

— Что? — спросила я, прожевав.

— Ничего.

— Вы замерли.

— Мне показалось, что Вы издали звук.

— Я издаю звуки, когда ем. Это нормально. Это комплимент повару. В некоторых культурах чавканье считается вежливостью.

— Это был не просто звук, Климова. И мы не в тех культурах.

Я потянулась за стаканом воды, пытаясь спрятать за ним лицо. Щёки горели. Пальцы дрожали.

— А какой же это звук?

Он отложил вилку. Отпил воды — медленно, глядя на меня поверх стакана. Взгляд был тяжёлым. Изучающим.

— Так стонут в постели, а не за столом.

Вода пошла не в то горло. Я закашлялась, прижала салфетку к губам, пытаясь отдышаться.

— Что?!

— Вы меня слышали.

— Я не... я не стонала! Я просто выразила удовольствие! Есть разница!

— Это называется «стонать». В ресторане за такое просят покинуть зал.

— Мы не в ресторане! Мы у вас дома! И здесь нет других посетителей!

— Это не меняет факта. Звук был откровенным. Очень.

Краска залила меня с головы до пят. От корней волос, до кончиков пальцев на ногах. Я чувствовала, как горят даже мочки ушей.

— Простите, — пробормотала я, уставившись в тарелку. — Я не хотела. Это было непроизвольно. У меня просто реакция на вкусную еду.

— Непроизвольно, — повторил он, и в его голосе звякнуло что-то опасное. Что-то тёмное, от чего по моей спине побежали мурашки. — Значит, еда вам нравится. Очень.

— Очень. У вас отличный вкус.

— Я учту, — он вернулся к своей тарелке, как ни в чём не бывало.

А я сидела красная, как спелый помидор, и пыталась понять, что именно он собрался «учесть». Список моих стонов? Частоту моих непроизвольных реакций? Или то, что я стону именно над его едой, в его доме, сидя напротив него в его футболке?

Весь оставшийся ужин я жевала молча. Почти беззвучно. Как мышь, которая боится, что её обнаружит кот. Очень большой, очень опасный кот с серыми глазами.

После ужина Романов убрал тарелки в посудомоечную машину, бесшумную, встроенную, которая, наверное, стоила больше, чем вся моя мебель. Затем взял распечатку со стола, пробежался глазами по цифрам. Кивнул.

— Хорошо. Ошибок нет.

— Я же говорила, что умею считать.

— Вы умеете считать, когда вас контролируют. Без контроля Вы расслабляетесь.

— Без контроля я творю.

— В строительстве не творят. В строительстве считают.

— А архитектура?

— Архитектура — это на пятьдесят процентов математика. Остальные пятьдесят — умение не дать математикам всё испортить.

Я хмыкнула.

— Вы сами это придумали?

— Это цитата моего профессора.

— Хороший профессор.

— Он меня ненавидел.

— Почему?

— Потому что я исправлял его ошибки, — он закрыл ноутбук. — Всё. На сегодня работа закончена.

Я потянулась, хрустнув позвонками. Спина затекла. Шея онемела. Глаза слипались.

— Где мне лечь?

— Гостевая спальня. Первая дверь налево.

— Там есть кровать?

— Кровать, душ, полотенца. В шкафу — чистая одежда. Размер не ваш, но для сна сойдёт.

— Чья одежда?

— Моя.

Я моргнула.

— Вы держите в гостевой спальне свою одежду?

— Это практично.

— А гости?

— Гостей не бывает. Вы первая.

Он сказал это так буднично, что я не сразу осознала смысл. А когда осознала, он уже встал и направился к лестнице — оказывается, в пентхаусе был второй этаж. Все миллионеры такие эксцентричные?

В шкаф я запустила руку и вытащила футболку наугад. Футболка была чёрной. Мужской. Размер XXL. Рукава свисали до локтей. На груди белыми буквами было написано: «Архитекторы делают это с точностью до миллиметра».

Я хихикнула. Вслух. В пустой комнате.

Кирилл Романов носил футболки с пошлыми архитектурными шутками. Кирилл Романов, Ледяной Принц, человек-гранит, хранил в шкафу гостевой спальни футболку с пошлой шуткой. Это было настолько нелепо, что я не могла перестать улыбаться.

Ванная комната сияла. Серый мрамор с белыми прожилками, хромированные смесители, душевая лейка размером с тарелку, зеркало во всю стену с антизапотевающим покрытием: ни единого пятнышка, ни единого развода. Подсветка мягкая, тёплая, встроенная в потолок. Пол с подогревом — мои босые ступни утонули в тепле, как в объятиях. Я включила воду и встала под горячие струи.

Мышцы ныли. Голова гудела от цифр и формул. Перед глазами всё ещё стояли чертежи, красные кресты на моих расчётах и его лицо, когда он наклонялся ко мне, когда его дыхание касалось моего виска. «Я не собираюсь отходить». Эта фраза засела в мозгу, как заноза.

Я ругала себя — долго, с чувством, с матерными вставками, которых никогда не произносила вслух, но которые прекрасно звучали в голове.

— Ты идиотка, Лизавета Климова. Ты полная, абсолютная, безнадёжная дура. Ты стонешь над лазаньей, как над любовником. Ты дрожишь, когда он подходит. Ты смотришь на его руки, когда он перелистывает чертежи, и думаешь о том, как эти руки касались бы тебя. Ты пропала. И Господи, о чём ты вообще думаешь?!

Я тёрла голову его шампунем. Хвойным, мужским, божественно пахнущим, пока кожа не заскрипела. Смывала пену. Стояла под горячей водой, пока пальцы не сморщились, как чернослив. Потом вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло дорогим кондиционером. Надела его футболку — она доходила мне до середины бедра, рукава свисали ниже локтей. Волосы, всё ещё мокрые, собрала в небрежный узел на затылке, заколов карандашом. Очки оставила в ванной.

Я вышла в свою гостевую комнату, шлёпая босыми ногами по тёплому полу.

И замерла.

На кровати сидел Кирилл Романов.

В одном полотенце на поясе. Грудь голая — широкая, рельефная, с редкими тёмными волосками между грудными мышцами. Плечи литые, как бетонные опоры. Руки с выступающими венами. Мокрые волосы прилизаны назад, но с кончиков капает вода, стекая по шее, по ключицам, по груди. В одной руке — телефон. В другой — маленькое полотенце, которым он вытирал затылок. Капли воды блестели на его коже в свете ночника.

Он поднял на меня взгляд.

Я открыла рот. Закрыла. Воздух застрял где-то в горле.

— Вы, — выдавила я.

— Я.

— Вы в полотенце.

— И?

— И больше ни в чём!

— Дома я хожу так. После душа я не одеваюсь, пока кожа полностью не высохнет. Это правило. Гигиеническое.

— Но я здесь! Я ваш сотрудник! Я... я стою перед вами!

— Я заметил. Вы мелькаете в поле моего зрения последние пару часов.

— Это неприлично! — мой голос сорвался на писк.

— Это мой дом, — он отложил телефон. — Правило номер один: после душа я сохну. Правило номер два: вы не комментируете. Правило номер три: если вы продолжаете стоять с открытым ртом, я начинаю думать, что вам нравится вид.

Я захлопнула рот. Щёки вспыхнули. Я не знала, куда смотреть. На пол? Слишком гладкий, отражает. На потолок? Слишком высокий, никакого спасения. На его плечи, с которых капли скатывались к ключицам? На его грудь с тёмными сосками? На его живот — плоский, с вертикальной полоской мышц?

Я выбрала потолок. Изучала светильник так, будто от него зависела моя жизнь.

— А где ваша футболка? — спросила я, не опуская глаз.

— На вас.

— У вас десяток футболок!

— Эта — любимая.

— Та, что на мне?

— Та, что на вас.

Я опустила взгляд.

— Хотите забрать? — предложила я, хотя каждая клеточка тела кричала: «За-мол-чи!»

— Нет. На Вас она смотрится лучше, — его взгляд скользнул по моим голым ногам, по краю футболки, по мокрым волосам. Он не улыбался. Он оценивал. Как архитектор, изучающий пропорции. — И она вам идёт. Носите.

Я снова покраснела. Это вошло в привычку. Скоро у меня будет постоянная температура тридцать восемь и пять.

— Так, — сказала я, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я собираюсь спать. Я устала. Спокойной ночи.

— Подождите.

— Что?

— Наказание.

Я замерла на полушаге. Босая нога зависла в воздухе, как у цапли.

— Какое ещё наказание?

— За вчерашнее. За двенадцать галстуков. Вы думали, я забыл?

— Вы сказали, что не злитесь! Вы сами это сказали, я слышала!

— Я солгал, — он встал. Полотенце заскользило вниз — он поймал его одной рукой, поправил, но моё сердце успело пропустить три удара. Или четыре. Я сбилась со счёта. — Хорошая ложь. Эффективная. Вы расслабились, а теперь — наказание.

Он прошёл к шкафу и открыл ящик. Достал галстук. Синий. Шёлковый. Шёлк блестел в свете ночника.

— Иди сюда, — сказал он.

— Нет.

— Климова.

— Я не знаю, что Вы задумали, но мне это не нравится.

— А ты доверься.

— Вам? — мой голос сорвался на возмущённый шёпот. — Вы меня похитили! Вы заставили меня работать весь день и пол ночи! А теперь хотите наказать!

— Наказать, верно. За галстуки. За стон. За то, что ты дрожишь, когда я подхожу. За то, что я из-за тебя отвлёкся от сделки и думал о твоих чертовых губах, а не о контракте. Этого достаточно.

— Это не преступление! Это физиология!

— Это отвлекает, — он шагнул ко мне. Медленно. Плавно. Как большой хищник, который знает, что добыча загнана в угол. — Иди сюда, Лизавета. Я не сделаю тебе больно. Я никогда не делаю больно. Это не моя специализация.

— Я Вам не верю.

— Иди ко мне.

Я попятилась. Глупо, спина упёрлась в холодную бетонную стену. Пути к отступлению не было.

Он подошёл вплотную. Остановился в полушаге. Запах его геля для душа, хвои, мускуса обволок меня. Его глаза потемнели. Зрачки расширились, почти поглотив серую радужку. Полотенце держалось на одних бёдрах, и я отказывалась смотреть вниз. Категорически.

— Расслабься, — сказал он. — И не сопротивляйся.

— Легко сказать. У вас глаза, как у акулы.

— Спасибо за комплимент, — он наклонился к моему уху. Его дыхание коснулось мочки, и по всему телу пробежал электрический разряд.

Его губы коснулись моей шеи. Легко, почти невесомо. Я вздрогнула, и мои руки сами вцепились в его плечи. Горячие. Твёрдые. Его ладонь легла на мою талию, не сжимая, просто фиксируя, обозначая свое присутствие. Вторая рука скользнула по плечу, убрала мокрую прядь с шеи, и его пальцы зарылись в мои волосы. Я отдёрнулась — насколько позволяла стена.

Его губы снова коснулись моей шеи.

— Расслабься, Лизавета. Я просто хочу, чтобы ты поняла: контроль — это не всегда страшно. Иногда это приятно.

Его пальцы кругами гладили мою талию. Его губы двигались по шее — поцелуй за поцелуем, и каждый поцелуй был как глоток горячего чая в холодный день. Мои колени ослабели. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей. Мир сузился до этой точки — до его губ на моей коже, до его пальцев на моём бедре, до его запаха, заполнившего всё вокруг.

И тогда я ощутила шёлк.

Он обвился вокруг моих запястий — быстро, ловко, одним движением. Узел затянулся. Руки оказались за спиной, связанные. Я дёрнулась, но поздно — галстук держал крепко, мягко, неумолимо.

— Что вы делаете?! — вскрикнула я.

— Наказываю.

— Вы... Вы связали меня!

— Заметила? Хорошо.

— Зачем?!

— В воспитательных целях, — он отстранился, любуясь своей работой. Его взгляд прошёлся по моим связанным рукам, по задравшейся футболке, по босым ногам. — Ты испортила мои галстуки. Теперь один из них послужит правосудию.

— Это безумие! Отпустите меня!

— Нет.

— Вы сумасшедший! Вы ненормальный!

— Возможно, — он наклонился к моему уху. Голос стал низким, пробирающим до дрожи. — Но тебе нравится.

— Неправда!

— Правда. Твои зрачки расширены, я вижу. Дыхание учащено — грудная клетка поднимается слишком часто. Пульс — около ста двадцати, я чувствую его прямо здесь.

Он коснулся губами местечка над воротом футболки.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет! — выдохнула я и тут же прикусила губу.

— «Нет» — значит, не останавливаться? Или «нет» — значит, остановиться? — В его голосе слышалась усмешка. — Уточни, Лизавета. Я хочу услышать точную формулировку.

Я закрыла глаза. Воздуха не хватало. Сердце колотилось. И где-то в глубине души, под слоями страха, смущения и злости, я знала: если он сейчас отойдёт, я этого не переживу. Вот просто не переживу.

— Не останавливайтесь, — прошептала я.

И тогда он поцеловал меня. По-настоящему.

Кирилл

Она сказала «не останавливайтесь», и мир схлопнулся до размеров этой комнаты. До мягкости её губ.

Я поцеловал её жёстче, чем планировал. Мой язык протолкнулся в её рот, и она ответила сразу, без колебаний, без притворной скромности. Её губы были мягкими, податливыми. Её язык встретился с моим сначала робко, а потом с жадностью, которую она больше не могла и не хотела скрывать.

Её кожа пылала. Бешено бился пульс. Её запястья, связанные за спиной, упирались в стену, и это делало её совершенно беспомощной. Открытой. В моей безоговорочной власти.

Она застонала мне в рот. Тихо, гортанно. Совсем не так, как над лазаньей. Этот звук был глубже, интимнее, он прошил меня от горла до паха, как электрический разряд.

Подхватил ее и опустил на прохладные простыни.

Целовал её плечи, футболка сползла. Кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкими голубыми прожилками вен. Я изучал её, как самый важный чертёж в моей жизни. Вот здесь у мочки уха — она вздрагивает и задерживает дыхание. Вот здесь над ключицей — стонет, когда я прикусываю кожу. Вот здесь на внутренней стороне запястья, там, где шёлк галстука касается вен, её пульс ускоряется. Я отмечал каждую точку, как координаты на карте.

Моя рука легла на её бедро — голое, тёплое, покрытое мурашками. Она дёрнулась.

— Тише, — сказал я. — Я держу тебя.

— Я не могу тише, — прошептала она. — Я никогда... У меня не было так.

Я замер.

— Что значит «так»?

Она отвела взгляд.

Она дрожала подо мной, и это бесило.

Не возбуждало — хотя возбуждение никуда не делось. Бесило. Потому что дрожь была не той. Не предвкушением. Не желанием. А чем-то другим.

Я остановился. Рука замерла на её бедре. Губы оторвались от её шеи. Я приподнялся на локте и посмотрел на неё.

Связанные руки за спиной. Волосы рассыпаны по подушке. Глаза огромные, блестящие в полутьме. Футболка задралась до талии, открывая белые трусы и полоску живота. Она была красива — не той красотой, которую снимают для обложек, а другой. Настоящей. Хрупкой. Живой.

Но что-то было не так.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Врёшь.

— Я не вру. Просто...

— Просто что?

Она отвела взгляд. Сжала губы. Её пальцы, связанные за спиной, скребли по простыне.

— Лизавета. — Я взял её за подбородок и развернул к себе. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. И в её глазах я прочитал то, что не заметил раньше. Не страх. Не стыд. А ожидание провала. Она ждала, что я сделаю что-то не так. Или она сделает что-то не так. Или всё будет не так.

— Расскажи, — сказал я.

— Что рассказывать?

— Ты сказала «у меня не было так». Что было?

Она сглотнула.

— Ну, у меня было два парня.

— И?

— И обоим было всё равно.

Я замер. Внутри что-то сжалось. Не жалость — я не умел жалеть. Что-то другое. Что-то горячее и тёмное.

— Что значит «всё равно»? — спросил я ровно.

— То и значит. Им было интересно только закончить. Побыстрее. Я была не партнёром, а функцией.

Я помолчал.

— Оба?

— Оба. Первый — на первом курсе. Второй — на третьем. Оба айтишники. Может, это у них профессиональное: быстро запустил, получил результат, закрыл программу.

Она попыталась отшутиться, улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

— Не шути, — сказал я.

— Это защитное.

Я отпустил её подбородок. Сел на пятки, всё ещё нависая над ней. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах читалось: ну вот, сейчас он разочаруется.

— Ты думаешь, я такой же, — сказал я.

— Я не думаю.

— Думаешь. Я вижу.

— Я... — она запнулась. — Я не знаю, какой ты. Я ничего о тебе не знаю.

— Тогда слушай, — я наклонился ближе, опираясь руками по обе стороны от её головы. Моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Я не айтишник. Я архитектор. Я привык работать долго. С вниманием к деталям. Я не закрываю программу, пока не доведу проект до конца. Уяснила?

Её зрачки расширились.

— Это метафора? — прошептала она.

— Это обещание.

Я поцеловал её. Жёстче, чем раньше. Требовательнее. Мой язык протолкнулся в её рот, и я почувствовал, как она отвечает, но всё ещё сдержанно. Всё ещё с оглядкой. Её плечи были напряжены, спина прямая, бёдра сжаты.

Я оторвался от её губ.

— Расслабься.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

— Ты меня связал! Как тут расслабиться?

— Это другое.

— Что другое?

— Связанные руки не мешают расслабить всё остальное. Ты зажата. Везде. Плечи, спина, бёдра. Ты как бетонная плита после заливки.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это диагноз.

Она фыркнула. Ее броня дала трещину.

Я спустился ниже. Губами — к ключице. Пальцами — по рёбрам, под футболкой. Она вздрогнула.

— Щекотно, — выдохнула она.

— Потерпи.

— Ты всегда так командуешь в постели?

— Всегда. Это моя постель.

— А если я хочу иначе?

— Скажи.

Мои пальцы гладили её живот. Рёбра. Поднимались выше — и замирали. Я не трогал грудь. Я обходил её, как запретную зону. Специально. Пусть ждёт. Пусть захочет.

— Ты, — начала она.

— Что?

— Ты специально.

— Что специально?

— Не трогаешь.

— Хочешь, чтобы тронул?

Она замолчала.

— Отвечай, — сказал я. — Словами. Я хочу слышать.

— Да. Хочу.

— Что хочешь?

— Ты знаешь.

— Знаю. Но хочу, чтобы ты сказала.

Она зажмурилась. Шёпотом, почти неслышно:

— Потрогай мою грудь. Пожалуйста.

Я усмехнулся. Не потому, что смешно. Потому что она была прекрасна в своём смущении — краснеющая, запыхавшаяся, со связанными руками и гордостью, которая трещала по швам.

Моя ладонь накрыла её грудь. Мягко. Тяжело. Сквозь хлопок футболки я почувствовал, как сосок твердеет под моей ладонью. Она застонала, снова издав тот самый звук, гортанный, глубокий.

— Вот так, — сказал я. — Громче. Я хочу слышать.

— Это неприлично.

— Плевать. Мы одни. Здесь нет никого, кроме меня. А я хочу слышать.

Мои пальцы сжались. Её стон стал громче. Спина выгнулась над кроватью. Я наклонился и провёл языком по её шее, чувствуя, как быстро бьётся пульс. Запах моего геля, моей футболки, её кожи — всё смешалось.

— Сколько они продержались? — спросил я, не отрываясь от её шеи.

— Кто?

— Твои айтишники.

— Я не знаю. Минут десять? Пятнадцать?

— Предварительных ласк?

— Каких ласк?

Я снова замер. Поднял голову.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Они просто вошли и кончили?

— Ну да. Примерно так, — она покраснела ещё сильнее, хотя, казалось, это было невозможно. — Я думала, так и должно быть.

Я закрыл глаза. Досчитал до пяти. Открыл.

— Лизавета.

— Что?

— Этих парней кто-нибудь убил?

— Нет, вроде.

— Жаль.

Я снова поцеловал её. На этот раз иначе. Медленно. Глубоко. Давая почувствовать разницу. Мой язык скользил по её губам, по нёбу, по зубам. Моя рука гладила грудь неторопливо, с нажимом, но без грубости. Мои бёдра прижимались к её бёдрам, и я чувствовал, как она всё ещё зажата. Всё ещё напряжена.

— Разведи ноги, — сказал я.

— Что?

— Ты слышала.

— Ты опять командуешь.

— Да. Разводи.

Она поколебалась. И медленно, очень медленно, развела колени. Я опустился ниже, устраиваясь между её бёдер.

— Сейчас ты поймёшь разницу, — сказал я. — Между «закончить побыстрее» и «довести проект до конца».

Я одним движением сбросил полотенце. Оно упало к ногам, и я остался перед ней полностью обнажённым.

Она опустила взгляд. По моей груди, животу — ниже. Её щёки залились румянцем.

— О, — сказала она.

— О?

— Ты без полотенца.

— Я в курсе.

— Я не знала, что там у тебя что всё так.

— Теперь знаешь.

Она сглотнула. Взгляд не отвела.

— Это внушительно, — сказала она, наконец. — Очень. Я впечатлена.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Я архитектор. Я описываю реальность.

— Факты я уважаю.

Я опустился перед ней на колени. Наши лица оказались на одном уровне. Моя ладонь легла на её колено и медленно заскользила вверх. Пальцы чувствовали каждый мускул, каждую дрожь.Теперь это была правильная дрожь. Желание, предвкушение. Я вёл руку выше — по бедру, к внутренней стороне, — и слушал её дыхание. Когда оно становилось рваным, я замедлялся. Когда она выдыхала с облегчением, я снова ускорялся. Я изучал её — терпеливо, как архитектор изучает новый материал.

— Ты хочешь этого? — спросил я.

— Да.

— Уверена? Скажи мне. Словами. Громко.

— Да, Кирилл. Я хочу этого. Я хочу тебя, — её голос дрожал. — Так что да. Да. Да.

Три «да». Достаточно.

Я наклонился и поцеловал внутреннюю сторону её бедра. Выше. Ещё выше. Мои пальцы скользнули под резинку трусов, стянули их вниз — медленно, сантиметр за сантиметром, — и бросили на пол. Я развёл её бёдра, устраиваясь между ними, и, наконец, попробовал её на вкус.

Она вскрикнула. Её спина выгнулась над кроватью, бёдра дрогнули, но я удержал их своими ладонями. Я пил её — медленно, тщательно, не оставляя ни миллиметра без внимания. Мой язык скользил по влажной, горячей плоти, находя нужный ритм. Её стоны становились громче, чаще, пока не слились в один сплошной стон — тот самый неприличный, глубокий, который заполнил всю спальню, весь пентхаус, весь мир.

Её пальцы — связанные, беспомощные — вцепились в простыню. Я чувствовал, как она приближается к краю, как её мышцы сжимаются вокруг моего языка. И когда она сорвалась с громким криком, с дрожью, пронзившей всё тело, я держал её, не отпуская, позволяя волнам оргазма прокатиться через неё полностью.

— Ого, — сказала она.

— Ого?

— Это было. Вообще.

— Это было «вообще»?

— Я не могу подобрать слов. Я архитектор, а не поэт.

Я хмыкнул.

— Хорошо. Продолжим.

— Что?!

— Ты думала, это конец?

— А разве нет?

— Климова, я же сказал: я довожу проект до конца. Мы только залили фундамент.

Я развязал её руки. Синий галстук уполз с постели. Её запястья были красными, но она не жаловалась. Она смотрела на меня — и в её глазах больше не было страха. Только жадность. Только голод.

— Я хочу потрогать тебя. — сказала она.

— Трогай.

Она села. Её руки легли на мои плечи. Спустились на грудь. Пальцы обвели мышцы, рёбра. Остановились у пояса.

— Я не знаю, как это правильно делать, — призналась она.

— Делай, что хочешь. Я не сломаюсь.

— А если я сделаю не так?

— Ты не можешь сделать «не так». Ты можешь сделать только «так». Мне понравится всё.

Она фыркнула — и её пальцы скользнули ниже.

Я задержал дыхание. Её прикосновения были неуверенными, почти робкими. Она изучала меня, как новый материал — трогала, гладила, пробовала. И от этой невинной, почти исследовательской ласки меня вело сильнее, чем от самого опытного рта.

— Хватит, — сказал я.

— Почему?

— Потому что иначе я кончу раньше, чем войду в тебя. А это против моих принципов.

— А какие у тебя принципы?

— Ты первая. Всегда.

Я уложил её обратно на кровать. Навис сверху. Развёл её бёдра — теперь она не сопротивлялась, она открывалась мне, как цветок.

— Смотри на меня, — сказал я.

— Зачем?

— Хочу видеть твои глаза.

Я вошёл в неё медленно. Очень медленно. Позволяя ей привыкнуть к размерам, к ритму, к ощущению наполненности. Её глаза всё время были открыты — она смотрела на меня, как и велел. Губы приоткрыты, зрачки расширены, на щеках румянец. Прекрасное зрелище. Я двигался — сначала осторожно, потом быстрее, глубже. Её ноги обвили мою талию, пятки упёрлись в поясницу. Её ногти царапали мои плечи. Её стоны стали непрерывными низкими, гортанными, перемежающимися моим именем.

— Вот так, — шептал я. — Вот так, девочка.

— Не называй меня девочкой.

— А как?

— Лизавета. Или Лиза. Или...

Я замер на секунду. Потом продолжил — быстрее, глубже, жёстче. Её стоны стали громче, чаще, и я чувствовал, как она подходит к краю снова.

— Давай, — выдохнул я. — Со мной. Сейчас.

И она кончила — с моим именем на губах, с моим телом внутри, с глазами, полными слёз. А я — следом за ней, рухнув в неё, как в пропасть.

Потом была тишина. Только дыхание. Только стук сердец.

Я перекатился на бок, увлекая её за собой. Её голова легла мне на плечо.

В спальне царил полумрак, подсвеченный лишь огнями города за панорамным окном.

Я обнял её крепче. Вдохнул запах её волос — теперь они пахли мной, и закрыл глаза. Утро обещало быть серым, холодным и полным рабочих задач. Но не здесь. Не сейчас. Не с ней.

Она улыбнулась мне в плечо и заснула, тихонько засопев. А я лежал, смотрел в потолок и думал, что впервые за много лет мне не хочется контролировать завтрашний день. Мне хочется просто прожить его. С ней. Эта мысль поселилась в голове и не хотела уходить.

Глава 4. Что это было

Лиза

Просыпаться в чужой постели — это искусство. В музеях висят картины с названиями вроде «Женщина, пробуждающаяся в неге». У них там простыни струятся шёлком, волосы разметаны художественно, и луч солнца падает ровно на изгиб обнажённого бедра. Я не имела с этими картинами ничего общего. Просыпаться в чужой постели я могла двумя способами: либо как раздавленный бульдозером ёжик, либо как тревожный суслик, который слышит шаги хищника. Сегодня был второй вариант.

Сначала я почувствовала тепло. Чужое, плотное, обволакивающее, лежащее на моей талии поперёк, как несущая балка перекрытия, которую зачем-то положили не на ту стену. Балка дышала. Медленно, глубоко, с лёгким хрипом на выдохе — будто где-то вдали работал компрессор. Затем меня накрыл запах. Хвоя, сандал, кофе и что-то ещё — что-то мужское, тёплое, от чего внутри всё сжималось в тугой узел где-то между солнечным сплетением и головой. Пахло Кириллом Романовым. Пахло сексом. Пахло катастрофой.

Я открыла глаза.

Серый ноябрьский свет процеживался сквозь панорамное окно без намёка на шторы. Вчера мне было всё равно, есть ли тут шторы, потому что я была занята. Сегодня мне хотелось зашторить не только окно, но и всю свою жизнь. За окном расстилалась Москва — мокрая, щетинистая небоскрёбами, перечёркнутая тёмной лентой реки. Где-то далеко, почти на горизонте, угадывались шпили Сити. Город просыпался, но здесь, на тридцатом этаже пентхауса «Триумф», время застыло. Как и я.

Я скосила глаза вправо.

Кирилл Романов спал.

Вот так новость. Ледяной Принц спал. Не сидел в своём кресле с чашкой кофе, не листал отчёты, не отдавал приказы Викентию Павловичу. Спал. Как обычный человек. На животе, лицом к двери, зарывшись щекой в подушку. Одна рука вытянута под подушкой, вторая — тяжёлая, горячая — лежала на моей талии. Пепельно-русые волосы растрепались и торчали во все стороны, как у мальчишки, которого только что отодрали от компьютерной игры. Ресницы — неожиданно длинные, тёмные — лежали на щеках. Рот чуть приоткрыт. На скуле отпечатался след от складки наволочки. Он выглядел уязвимым, живым и до абсурда настоящим.

Я замерла. Боялась дышать. Моё сердце колотилось где-то в горле, как теннисный мячик, застрявший в водосточной трубе. Мысли понеслись галопом.

Я переспала с боссом.

Нет, я переспала с Кириллом Романовым. Это другое.

Нет, это то же самое, просто звучит более эпично. Как заголовок светской хроники: «Серая мышка соблазнила Ледяного Принца. Подробности — на четырнадцатой странице».

Господи, он же мой начальник. Мой. Начальник. Тот самый, который четыре месяца смотрел на меня как на пыль, подлежащую уборке. Тот самый, который командует «Климова, кофе», даже когда не хочет кофе. Тот самый, который в пятницу утром чуть не испепелил меня взглядом за испорченные галстуки, а в субботу вечером связывал мне руки синим шёлком и шептал «расслабься».

И мне это, чёрт побери, понравилось.

Я зажмурилась досчитала до пяти. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Его рука всё ещё лежала на моей талии. Его дыхание всё ещё было ровным. На его спине, между лопатками, я заметила крошечную родинку, которой не видела раньше. И это было до ужаса интимным.

Я попыталась восстановить в памяти финал вчерашнего вечера. Мы работали. Он наклонялся ко мне. Я дрожала. Он прижимался. Мы ужинали. Я стонала над лазаньей, и он сказал «так стонут в постели». Потом был душ, полотенце на его бёдрах, его футболка на мне, синий галстук, «расслабься», поцелуи, постель, «я архитектор, я довожу проекты до конца», дважды — Господи! — дважды я кончала, выкрикивая его имя, и во второй раз он рухнул следом за мной, а потом прижал меня к себе и сказал: «Спи». И я вырубилась. Как старая «нокиа», у которой кончилась батарея. Никаких разговоров о чувствах, никаких обещаний, никаких «что это было». Только его рука, которая, видимо, так и осталась на мне.

Это было самое идеальное, самое страшное, самое грандиозное «что это было» в моей жизни.

Я лежала в его постели, в его футболке (она задралась до пояса, и я чувствовала прохладу простыней на бёдрах), и мой мозг, который всю ночь провёл в отключке, теперь навёрстывал упущенное. Он генерировал мысли с такой скоростью, что мне казалось, череп сейчас треснет.

Он старше меня на тринадцать лет. Он владеет компанией, в которой я работаю за копейки, и копейки эти я получаю из его рук. Он живёт в пентхаусе с тремя душами и полами с подогревом, а я — в общаге, где лифт не работает с сентября и в углу растёт плесень. Он носит костюмы и галстуки за сотни долларов, я ношу юбку-карандаш мышиного цвета и бант, который кричит «я не понимаю, зачем я здесь». Он решает миллиардные контракты, я путаю цифры в сметах и проливаю кофе на его коллекционные вещи. Мы из разных миров. Буквально из разных галактик. Между нами пропасть размером с Марианскую впадину, и я только что прыгнула в неё с разбега, даже не проверив глубину.

Я замерла. Снова прислушалась к его дыханию. Ровное. Глубокое. Спит.

Так, Лизавета. Ты взрослая женщина. Ты имеешь право на личную жизнь. Ты имеешь право спать с кем хочешь, даже если этот кто-то — твой босс, архитектурный гений и человек с эмоциональным диапазоном бетонной плиты. Ты не сделала ничего противозаконного. Ну, если не считать порчу дорогостоящего имущества, но это было в пятницу, а в субботу всё было по взаимному согласию. Он спрашивал разрешения. Ты сказала: «Не останавливайся». Ты взрослая. Всё в порядке.

Нет, не в порядке... Совершенно не в порядке. Потому что ты не можешь просто так взять и переспать с Кириллом Романовым. Такие вещи не проходят бесследно. После такого не говорят: «Доброе утро, Кирилл Андреевич, Вам кофе как обычно?» После такого меняют имя, страну и, желательно, галактику.

Я представила себе понедельник. Я вхожу в приёмную в своём дурацком костюме с бантом. Викентий Павлович смотрит на меня поверх очков и говорит: «Климова, ты опоздала на две минуты». Я сажусь за свой стол, открываю ноутбук. Выходит Романов. Смотрит на меня. И либо смотрит сквозь, как раньше, либо — что в тысячу раз хуже — смотрит тем самым взглядом, которым он смотрел на меня ночью, когда мои руки были связаны, и я дрожала. Взглядом, от которого у меня подкашиваются колени. И коллеги замечают. И секретарь замечает. И к вечеру понедельника весь офис гудит: «Климова спит с боссом». «Климова получила место через постель». «Климова — очередная игрушка Романова, он поиграет и выбросит, как всех предыдущих». Я понятия не имела, были ли «предыдущие», но слухи не нуждаются в фактах.

А даже если слухов не будет. Даже если он сохранит всё в тайне. Даже если мы будем делать вид, что между нами ничего нет. Как я буду выдерживать это каждый день? Сидеть в трёх метрах от него, зная, как он дышит, когда близко? Зная, какой звук он издаёт, когда кончает, и как я целовала его ночью?

Я вспомнила его слова: «Я довожу проекты до конца». Проекты. Он называл меня проектом. Проект — это то, что начинают, ведут и завершают. У проекта всегда есть финальная стадия. Сдача объекта. Акт приёмки. И что потом? Проект закрыт. Проект сдан. Проект забыт.

Он поиграет и выбросит.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Я не плакала, но глаза предательски защипало. Я знала, что это несправедливо по отношению к нему. Он не давал поводов думать, что он такой. Он, наоборот, вёл себя совершенно иначе, чем те парни, что были у меня раньше. Он был внимателен. Заботлив, в своей властной манере. Он смотрел на меня так, будто я имею значение. Но я не могла отделаться от мысли, что это временно. Что я — эпизод. Яркий, жаркий но эпизод. Потому что, если честно, что я могла ему дать? Я не актриса, не модель, не дочь миллиардера. Я девочка, которая спотыкается о ровный пол. Я хаос. А он — порядок. Мы несовместимы, как масло и вода. Как плесень и стерильная операционная.

Всё. Хватит.

Беги.

Я осторожно, на миллиметр сдвинула его руку. Он не пошевелился. Дыхание осталось ровным, глубоким. Я сдвинула ещё. Ещё. Его пальцы дрогнули, будто хотели сжаться, но не сжались. Я выскользнула из-под его ладони и села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле.

Я оглядела спальню. Бетонные стены, никаких украшений. Серое постельное бельё. На тумбочке — синий галстук, свёрнутый аккуратным кольцом. Тот самый, которым он связывал мне руки. Сейчас он лежал там, обычный кусок шёлка, свидетель моего падения. Картина маслом под названием «Утро после».

Я тихо сползла с кровати. Ноги дрожали. Колени подгибались. Я натянула одежду, тихо выскользнула из комнаты. Схватила очки, ноутбук.

Где телефон? На тумбочке. Рядом с галстуком. Чёрт. Я тихо простонала про себя. Подниматься назад — риск разбудить. Но без телефона я не вызвать такси. Я замерла на полпути к лестнице, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий гул холодильника и где-то снаружи — шум ветра.

Я поднялась. Ступеньки не скрипели — дорогой дом, дорогие материалы, идеальная тишина. Дверь спальни была приоткрыта. Он спал в той же позе — на животе, лицом к окну, голый до пояса. Я скользнула внутрь, как тень, и схватила телефон с тумбочки, чуть не смахнув синий галстук. Он зашевелился? Нет. Я замерла на целую вечность. Нет, показалось.

Я выдохнула, развернулась и на цыпочках спустилась вниз. У входной двери я надела обувь, открыла замок. Дверь вела прямо в лифтовый холл. Лифт был персональный, пришёл сразу. Я вошла, нажала кнопку «1» и прижалась спиной к зеркальной стене. Сердце выпрыгивало из груди.

Я сбежала.

Как профессиональная трусиха. Как мастер спорта по побегам.

Лифт плавно заскользил вниз. Я вызывала такси через приложение, пальцы попадали мимо кнопок. Я стояла, смотрела на своё отражение в зеркале — бледная, с красными пятнами на шее — и понимала, что совершаю самую большую ошибку в жизни. Или самую правильную вещь. Я ещё не решила.

В такси я рухнула на заднее сиденье, прижимая телефон и ноут к груди. За окном тянулся серый, мокрый город. Дождь смывал остатки ночной грязи, но не мои мысли. Рекламный щит «Бастиона» — «Строим будущее» — проплыл мимо. Его компания. Его лицо. Его голос в моей голове: «Расслабься. Я держу».Я тряхнула головой, прогоняя наваждение.

Таксист, пожилой мужчина с усами и в кепке, покосился на меня в зеркало заднего вида.

— У вас всё в порядке, девушка? Вы какая-то бледная.

— Да. В полном. Всё отлично. Просто... ноябрь.

— Вы плачете.

Я коснулась щеки. Мокрая. Чёрт.

— Это аллергия. На ноябрь. У меня всегда так в ноябре. Сезонное.

Он хмыкнул и не стал допытываться. Я украдкой вытерла слёзы рукавом свитера.

Телефон пиликнул. Сообщение. Я вздрогнула так, что чуть не выронила телефон из рук.

Кирилл Романов: «Где ты?»

Два слова. Без эмодзи. Без угроз. Просто «Где ты?» Но от этих двух слов у меня всё внутри оборвалось. Я смотрела на экран, не зная, что ответить. Пальцы зависли над клавиатурой.

Я уехала домой. Мне нужно было. Прости.

Нет, не отправлять. Звучит как оправдание.

Я испугалась. Давай просто забудем.

Нет, это жестко.

Спи дальше, я пошла за хлебом, скоро вернусь.

Это идиотизм.

Я не ответила. Просто выключила звук и убрала телефон в карман. Через минуту пришло ещё одно сообщение. Я не посмотрела. Ещё одно. Я чувствовала вибрацию через ткань. Я не смотрела.

Почему я сбежала? Потому что мне страшно. Потому что он — система, порядок, контроль. А я — хаос. Я проливаю кофе. Я прячу галстуки. Я оступаюсь на ровном месте. Я не вписываюсь в его идеально выверенную жизнь. И однажды он поймёт это и просто... вычеркнет меня. Как ошибку в смете. А я не хочу быть ошибкой. Я лучше убегу первой, чем дожидаться, пока меня вычеркнут.

В общаге было всё как всегда. Запах подгоревшей гречки с общей кухни, чьи-то крики из-за стенки (кажется, соседи смотрели футбол), вечно неработающий лифт. Я поднялась на пятый этаж пешком, цепляясь за перила. Каждый шаг отдавался в висках. В комнате было холоднее, чем в пентхаусе. Моя кровать, мои чертежи, мой плакат с Гауди. Пятно плесени в углу приветствовало меня, как старый друг.

Я села на кровать и обхватила колени руками. Тишина. Только холодильник гудит, да где-то капает вода из крана. И тут на меня накатило. Не тихие слёзы, как в такси. А настоящий, некрасивый, душераздирающий рёв. Я уткнулась лицом в колени и рыдала. По Кириллу, по себе, по тому, что, возможно, испортила единственную хорошую вещь в своей жизни. Потому что я трусиха. Потому что привыкла быть пылью. Потому что пыль не падает — она уже на полу, и ей некуда падать. А он был высотой, с которой падать очень больно.

Телефон вибрировал ещё и ещё. Я не отвечала. Я просто плакала. Потом, когда сил уже не было, я подняла его. На экране горели уведомления.

Кирилл Романов: «Лизавета. Я проснулся. Тебя нет. Твои вещи исчезли. Это называется «побег».

Кирилл Романов: «Ответь».

Я смотрела на эти сообщения, и каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. Он не кричал, не угрожал, не требовал вернуться.

Я выключила телефон совсем. Экран погас. Я осталась одна с пустотой внутри.

Вот и всё, Лизавета. Ты снова одна. Поздравляю.

Глава 5. Четыре коробки

Лиза

Понедельник начался с нервяка.

Я стояла у окна в приёмной, сжимая в руке пластиковую бутылку с отстоянной водой, и тупо смотрела на подоконник. Кактус был тощим, колючим и злым — прямо как я после выходных. Его оставила предыдущая ассистентка, которую Романов уволил за то, что она перепутала даты совещания с японцами и отправила их в переговорную на первом этаже, когда встреча была на девятом. Японцы ждали сорок минут, вежливо попивая чай, а потом уехали, и контракт сорвался. На следующий день ассистентка исчезла, оставив после себя только этот кактус и запах её духов, который выветривался ещё неделю. С тех пор кактус жил здесь на птичьих правах, и поливать его было негласной обязанностью того, кто занимал пост младшего ассистента.

То есть моей.

Я капнула воды в горшок. Кактус недовольно впитал влагу, и мне показалось, что одна из колючек дрогнула в мою сторону с немым укором.

— Ты тоже считаешь, что я дура? — спросила я шёпотом, косясь на колючего стража.

Кактус промолчал. Что, в общем-то, было самым красноречивым ответом из возможных.

За окном моросил всё тот же ноябрьский дождь — серый, нудный, бесконечный, как бюджетная опера. Улица внизу блестела мокрым асфальтом, отражая свинцовое небо и редкие фары машин. Люди спешили на работу, прятались под черными тусклыми зонтами, и с этого этажа они казались мне муравьями в деловых костюмах. Я разглядывала их бездумно — просто чтобы занять глаза и не думать о том, что через несколько минут начнётся рабочий день, в который я вступаю с ощущением, будто у меня внутри застрял кусок свинца.

А потом я заметила его.

Чёрный «Майбах» вывернул из-за угла с той же плавностью, с какой акула выплывает из тени рифа, и бесшумно подкатил к центральному входу «Романов-Тауэр». Дворники машины мерно смахивали капли с лобового стекла. Всё вокруг: мокрый асфальт, серая пелена дождя, гудящие в пробке машины — на мгновение отошло на второй план.

Моё сердце споткнулось. Буквально. Сделало «тын-тын» и пропустило один удар.

Дверца открылась, и из машины вышел он.

Кирилл Романов.

Тёмно-синий костюм по понедельникам. Я готова была поклясться, что помнила его гардероб лучше, чем свой собственный. Белая рубашка. Галстук новый, графитовый с тонкой серебряной полоской, которого я раньше не видела. Должно быть, куплен в выходные, пока я рыдала в кровати. Пальто перекинуто через руку. Портфель из тёмно-коричневой — кожи в другой. Он выглядел как всегда безупречно, холодно, недосягаемо, как шпиль небоскрёба. Человек, который построил «Бастион». Человек, который три дня назад связывал мне руки синим шёлком, целовал шею и шептал «расслабься, я держу». Человек, который воскресным утром проснулся в пустой постели.

Человек, который не поехал за мной.

Я ведь ждала. Всю субботу после обеда, после того как вернулась домой и выплакала всё, что могла. Ждала, что он приедет. Поднимется на пятый этаж и постучит тремя чёткими ударами. Как в пятницу. Распахнёт дверь и скажет что-то властное и невыносимое. Но он не приехал. Не позвонил. Не написал. За весь воскресный день — ни одного слова, ни единого сообщения.

Я провела эти тридцать шесть часов, пережёвывая одну и ту же мысль, как жвачку, которая давно потеряла вкус, но которую невозможно выплюнуть: «Он не приехал. Значит, я была права. Значит, это была интрижка. Значит, проект завершён. Фундамент залит, стены возведены, объект сдан. Конец».

И вот теперь он шёл по тротуару ко входу в башню. Его шаг был размашистым, уверенным, как у человека, который знает, куда и зачем идёт. Он не смотрел по сторонам. Не поднимал голову к окнам. Не знал, что я здесь стою с бутылкой для кактуса и не могу оторвать взгляд от его макушки. Идеальный пробор. Идеально уложенные волосы. Даже под дождём этот человек выглядел так, будто сошёл с обложки делового журнала.

Я замерла. Вода капнула мимо горшка — прямо на подоконник, образовав маленькую лужицу, в которой отразился серый свет из окна. Я вытерла лужу рукавом, не глядя, и продолжала смотреть на улицу.

Внутри всё перевернулось. Желудок сжался в холодный ком, сердце бухало где-то в горле, ладони вспотели, несмотря на то что в опен спейсе работал кондиционер. Я надеялась, что он не придёт в офис. Глупо, конечно, он генеральный директор, он всегда приходит, даже после выходных, в которые его младший ассистент сбежала, оставив его одного с простынями, пахнущими ею. Но я всё равно надеялась. А теперь он здесь. Через несколько минут он войдёт в приёмную, и я увижу его глаза, и мне придётся понять: всё или не всё. Конец или не конец. И как мне после этого жить.

Я отошла от окна, стараясь двигаться бесшумно. Поправила очки — привычный жест, который я повторяла, наверное, раз триста за день. Провела рукой по волосам — сегодня я собрала их в низкий пучок и заколола не карандашом, а обычной чёрной резинкой. Карандаш остался в рюкзаке. Впервые за долгое время. На мне была строгая белая блузка с глухим воротом и чёрная юбка-карандаш — новая, купленная в субботу вечером в том самом состоянии «я никому не нужна, пойду потрачу последние деньги на одежду, чтобы хоть как-то себя утешить». Никаких украшений. Никакой индивидуальности. Идеальный офисный мимикрический окрас. Никаких бантов. Бант я выкинула в воскресенье вечером. Он пережил слишком много и заслуживал покоя.

Когда ты серая мышка, тебя не замечают. А мне сейчас очень, очень хотелось, чтобы меня не заметили. Хотелось стать невидимкой, слиться с серыми стенами приёмной, превратиться в тень, в пылинку, в незаметную деталь интерьера.

Двери лифта разъехались с тихим мелодичным звоном.

Я услышала его шаги — знакомые, размашистые, с той особой уверенностью, которая была слышна даже сквозь шум кондиционера и бормотание принтера. Ближе. Ближе. Вот он вошёл в опен спейс и направился в свою приёмную.

Я сидела за своим столом, уткнувшись в монитор. Спина прямая, как доска. Взгляд в экран. Пальцы на клавиатуре замерли, потому что я не могла напечатать ни буквы, но создавала видимость работы: держала руки на клавишах, чуть шевелила пальцами. Техника «я очень занята, не трогайте меня». Я даже открыла какой-то файл со сметой, чтобы экран выглядел убедительно. Краем глаза, периферийным зрением, которым так гордятся все младшие ассистенты мира, я видела его силуэт. Высокий. Тёмный. Дорогой.

Он прошёл через приёмную. Не остановился. Не посмотрел в мою сторону. Даже не кивнул.

Пронесло.

Я выдохнула. Медленно, очень медленно, чтобы никто не заметил. Плечи опустились, отлипая от ушей, к которым они, кажется, приклеились. Сердце замедлилось до почти нормального ритма. Почти. Я даже смогла прочитать первую строчку в открытом файле: «Смета по проекту «Горизонт», сектор 4».

Значит, интрижка. Значит, ничего не значит. Значит, можно жить дальше. Можно работать. Можно забыть всё: и лазанью, и единорогов, и «ты первая, всегда», и «я архитектор, я довожу проекты до конца». Можно просто быть младшим ассистентом и поливать кактус до пенсии. Может, даже завести себе второй кактус. Или рыбку. Рыбки не проливают кофе, хотя я и тут смогу найти способ устроить катастрофу. Кактус как-то безопаснее.

Я перевела дух и начала работать. По-настоящему. Открыла почту — пятнадцать непрочитанных писем, в том числе два от Викентия Павловича с пометкой «срочно». Открыла календарь — совещание в одиннадцать по проекту «Мирадж». Открыла таблицу с расчётами, которую не доделала в пятницу. Я входила в рабочий ритм, как в холодную воду — медленно, с дрожью, но неизбежно. Цифры поплыли перед глазами, но теперь они хотя бы имели смысл. 134 плюс 267 — четыреста один. Четыреста один. Узел примыкания балки B-14. Коэффициент жёсткости. Я печатала, сверялась с чертежами, делала пометки. Работа всегда спасала меня. Даже сейчас, когда внутри всё болело, когда каждое «доброе утро» от коллег звучало как напоминание о том, чего я лишилась, работа была моим убежищем.

— Климова!

Я подпрыгнула на стуле. Буквально. Колени ударились о столешницу, ручка покатилась и упала на пол, мышка дёрнулась, и курсор на экране уехал куда-то в угол. Кофе, к счастью, стоял далеко. Я усвоила урок.

Его голос прозвучал как выстрел. Громко. На весь кабинет. На всё крыло. Наверное, на весь этаж, и на соседний, и на парковку внизу. Он стоял в дверях своего кабинета и смотрел прямо на меня.

Все замерли. Я физически ощутила, как время в опен спейсе остановилось.

Викентий Павлович поднял голову от своих вечных бумаг и застыл с ручкой в воздухе. Аналитик из отдела рисков застыл на полушаге, его нога зависла в воздухе. Девушка из бухгалтерии у кофемашины, которая забрала капучино, поставила чашку мимо стола и чуть не пролила. Её спасло только чудо и быстрая реакция.

— Климова! — повторил он. — Ко мне. Живо.

И поманил пальцем.

Не жестом «подойдите, пожалуйста». Не кивком головы. А именно пальцем. Указательным. Движение было коротким, властным, не терпящим возражений. Как подзывают собаку. Или нашкодившего котёнка. Или преступника на допрос в кабинете следователя.

Я встала на ватных ногах. Колени дрожали, и я была уверена, что все это видят. Щёки горели, как будто меня отхлестали крапивой. Сердце снова сорвалось в галоп, отбивая какой-то бешеный ритм.

Я медленно, очень медленно двинулась к его кабинету, считая шаги. Раз, два, три, четыре... чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Викентий Павлович смотрел поверх очков с выражением «я же говорил, что этим кончится». Аналитик смотрел с жалостью — бедняжка Климова, сейчас её будут увольнять. А он — он смотрел холодно. Никакой теплоты в серых глазах. Никакого намёка на ту ночь. Ледяной Принц вернулся.

Я семенила за ним в кабинет, как нашкодившая школьница за директором. Он развернулся и пошёл первым, не дожидаясь, не оглядываясь. Его шаги были широкими, уверенными. Я едва поспевала на своих каблуках. Вошла следом. Дверь за моей спиной захлопнулась с тихим, но до ужаса окончательным звуком. Хлопок. Как приговор. Как крышка гроба. Как точка в конце предложения.

Он сел за стол. Стол огромный чёрный и пустой. На нем стояли только ноутбук, телефон и стопка бумаг, которые он ещё не подписал. Откинулся на спинку кресла. Кожа кресла скрипнула. Посмотрел на меня.

Смотрел и молчал.

Тишина звенела в ушах. Кондиционер тихо гудел. Где-то в углу тикали невидимые часы — я никогда их не видела, но слышала. Я стояла перед ним, как школьница перед грозным директором. Спина прямая — я старалась держать осанку, хотя хотелось сжаться в комок. Колени слабые, руки сцеплены в замок на уровне живота. Взгляд — куда-то в район его галстука. Потому что в глаза я смотреть не могла. Боялась.

Он молчал. И смотрел.

Секунда. Две. Три. Пять. Десять. Молчание затягивалось, как петля на шее.

— И что это было? — спросила я, не выдержав, наконец. Мой голос прозвучал хрипло, как будто я не говорила целую вечность. Может, так и было.

— Что было? — переспросил он, не меняя позы.

— Вы... Вы вызвали меня. Криком. На весь отдел. Все видели. Все слышали. Теперь весь офис будет обсуждать это неделю.

— А. Это, — он чуть качнул головой, будто отмахиваясь от несущественной детали.

Он помолчал, постучал пальцем по столу. Раз, два, три.

— Ты сбежала в субботу утром, — сказал он. — Я проснулся — тебя нет. Моя футболка лежала в ванной, постель ещё пахла тобой, а тебя не было. Твои вещи исчезли. Ты не отвечала на звонки. Я звонил пять раз. Пять. Всё воскресенье я ждал сообщения, объяснений — хоть чего-то. Их не последовало. Поэтому я решил, что разговор состоится при личной встрече в понедельник. И вот он. Разговор. Личная встреча. Понедельник.

— И Вы не могли просто подойти и сказать? — Мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Просто: «Климова, зайдите, пожалуйста». Тихо. Как нормальный человек.

— Мог, — он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с каким-то ленивым интересом. — Но это было бы скучно.

— Скучно?! — я даже отступила на полшага от возмущения. — Вы опозорили меня перед всем офисом ради того, чтобы не было скучно?!

— Климова, ты заставила меня волноваться. Впервые за несколько лет. Я не сплю без таблеток уже год. В субботу я уснул с тобой, как сурок, без таблеток. А проснулся один. Ты представляешь, каково это — наконец заснуть, а потом обнаружить, что женщина, с которой это произошло, сбежала? За это полагается небольшое наказание.

— Вы меня опозорили! — повторила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы злости. — Теперь все будут думать, что я провинилась, что меня увольняют, что я...

— Никакого позора. Ты младший ассистент. Тебя вызвали к начальнику. Это нормально. Это рабочий процесс. Всех когда-то вызывают.

— Вы кричали. Так громко, что, наверное, на первом этаже слышали.

— Я слегка повысил голос, — он чуть приподнял бровь. — Кричат иначе. Хочешь послушать?

— Нет!

— Тогда сядь. — Он указал на стул для посетителей, и я автоматически сделала шаг к нему.

Но сесть не успела, потому что в этот момент дверь кабинета открылась. Вошёл Викентий Павлович. В руках у него были бумажные пакеты с логотипом ресторана «Пьяцца», того самого, откуда была лазанья в субботу. Пакеты были большими, плотно набитыми, и от них немедленно поплыл по кабинету запах Италии: чеснок, базилик, томаты.

Я уставилась на пакеты как на инопланетные артефакты. Обед? Он заказал обед? Посреди этого апокалипсиса?

— Поставьте на стол, — бросил Романов, не глядя на секретаря.

Викентий Павлович пересёк кабинет с грацией дворецкого, который обслуживал ещё прапрадедушку текущего хозяина. Поставил пакеты на чёрный стол — аккуратно, ровно, параллельно краю. Затем так же молча извлёк из них четыре коробки и два стаканчика с кофе. Расставил. Выпрямился и удалился. Бесшумно. С лицом человека, который видел всё — в прямом смысле всё, от падения империй до сцен в гардеробной, и не удивляется ничему. Ничему вообще. Если бы завтра в офис въехал слон и станцевал чечётку, Викентий Павлович лишь поправил бы очки и записал это в график происшествий.

Дверь за ним закрылась.

Я уставилась на коробки.

— Четыре, — заметила я тупо, потому что мой мозг отказывался переваривать происходящее.

— Четыре, — согласился он, поднимаясь из-за стола. Движения были точными, методичными, как у хирурга. — Два салата, две пасты. И два кофе. Обед.

— Вы позвали меня, чтобы есть при мне? — я всё ещё стояла, не в силах поверить в происходящее.

Он начал распаковывать коробки. Открывал крышки одну за другой — и пластиковые прямоугольники ложились в аккуратную стопку. Салат с рукколой и креветками. Салат «Цезарь». Паста карбонара. Паста с чесноком и томатами. И два стаканчика кофе.

— Я не обедал, — сказал он, выкладывая пластиковые вилки. — У меня свободные полчаса между созвонами. Один был утром с Берлином, следующий — с Дубаем в три. Я позвал тебя, чтобы вместе пообедать и спросить, что случилось в субботу. Почему ты сбежала.

— Вы серьёзно? — я всё ещё стояла, как памятник самой себе.

— Вполне. Садись.

Он указал на стул рядом со своим. Я подошла и села. Ноги всё ещё дрожали, но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое и абсурдное.

— Ешь, — сказал он, пододвигая ко мне контейнер с пастой.

— Я не голодна.

— Ешь. Ты весь день ничего не ела. Ты даже к кофемашине не подошла.

— Откуда Вы...

Я запнулась на полуслове. Посмотрела на него. Он смотрел на меня своими серыми глазами, холодными, но где-то в глубине, на самом дне, я заметила что-то тёплое. Крошечный огонёк, спрятанный за слоями льда и контроля.

— Честно говоря, ты выглядишь так, будто с момента лазаньи не ела, — сказал он. — А лазанья была в субботу вечером.

Я сглотнула. В горле стоял ком.

Он был почти прав. Абсолютно, стопроцентно, до ужаса прав. В субботу после побега я не могла запихнуть в себя ни крошки — каждый кусок вставал поперёк горла. В воскресенье, после бессонной ночи и бесконечных слёз, я заставила себя съесть половину бутерброда с сыром. Утром в понедельник выпила кружку чая — и всё. Тридцать шесть часов на нервах и почти пустом желудке. Я даже похудела, кажется, на пару килограммов. Единственная польза от разбитого сердца — бесплатная диета.

— Ешь давай, — приказал он, и в его голосе прорезались те самые низкие нотки, от которых мои колени слабели даже сейчас, даже после всего, даже когда я злилась на него.

Я взяла вилку. Открыла контейнер до конца. Пар ударил в нос, и я чуть не задохнулась от аромата.

Паста была чесночная. Я поняла это с первой же секунды. Аромат ударил в нос — густой, насыщенный, с нотками томлёных помидоров черри, свежего базилика, оливкового масла первого отжима. И чеснока. Много чеснока. Так много, что если бы вампиры существовали, после этого обеда я могла бы работать в службе безопасности без дополнительного оружия. Просто дышать в их сторону — и готово.

Я намотала спагетти на вилку — длинные, идеально сваренные, блестящие от масла — и отправила в рот.

И застонала.

Снова. Тихо, гортанно, абсолютно неприлично. В точности как над лазаньей. В точности как тогда, в субботу, когда он впервые сказал: «Так стонут в постели». Я замерла с набитым ртом, чувствуя, как краска заливает от основания шеи до корней волос. Кажется, даже уши покраснели.

— Тут чеснок, — констатировала я, прожевав и отчаянно пытаясь сделать вид, что ничего не произошло.

— Верно, — отозвался он. Он тоже ел, но при этом не сводил с меня глаз. — У меня через полчаса созвон с инвесторами из Дубая. Поэтому я не буду тебя целовать.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Спагетти медленно соскользнули обратно в контейнер.

— Что?

— Ты слышала, — он отправил в рот очередную порцию, прожевал, не сводя с меня своего тяжёлого, изучающего взгляда. — Мы на работе. Чеснок — это санитарный кордон. Поцелуев не будет.

— Я... я не просила поцелуев!

— Просила. Глазами. Ты смотришь на меня так с тех пор, как вошла в кабинет. Сначала со страхом, потом с обидой, потом — с желанием. Твои глаза — очень говорящие, Климова. Тебе стоит научиться их контролировать.

— Глазами не просят! — возмутилась я, чувствуя, как щёки пылают ещё ярче, если это вообще было возможно. Наверное, я светилась, как маяк.

— Твои просят, — он отправил в рот очередную порцию пасты, прожевал, не сводя с меня глаз. — Они так и говорят: «Поцелуй меня, несмотря на то что я сбежала». Но чеснок. Сама понимаешь. Профессиональная необходимость.

Я возмущённо фыркнула и уткнулась в тарелку, чувствуя, что ещё немного — и я либо расхохочусь, либо расплачусь, либо сделаю всё одновременно.

Мы доели пасту в относительной тишине. Он — методично, как всё, что он делал, аккуратно наматывая спагетти на вилку, отправляя в рот ровными порциями. Я — пытаясь не стонать над каждым вторым куском. Получалось не очень. Паста была обалденная. Каждый раз, когда с моих губ срывался тихий вздох удовольствия, его ноздри чуть раздувались, а пальцы крепче сжимали вилку. Он замечал. Он всё замечал.

— Итак, — сказал он, откладывая вилку на край пустого контейнера и откидываясь на спинку стула. — Суббота. Ты проснулась, оделась и ушла. Не разбудила. Не оставила записки. Не ответила на пять звонков. Объясни.

Я тоже отставила контейнер. Аппетит, только начавший возвращаться, снова пропал. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и не знала, с чего начать.

— Я испугалась, — сказала я наконец. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Я хочу знать детали. Что конкретно тебя испугало? Что я сделал не так?

— Всё, — я подняла на него глаза. — Ты. Я. То, что случилось. То, что могло случиться потом. То, что я не вписываюсь в твою жизнь. То, что я сирота, а ты — владелец архитектурной империи. То, что я проливаю кофе на твои галстуки и прячу их в папку со сметами, а ты заключаешь миллиардные контракты. То, что я живу в доме, где лифт не работает, а у тебя три душа и пол с подогревом. То, что ты можешь получить любую женщину, а я — никто.

— А что, по-твоему, могло случиться потом? — он пропустил мою тираду мимо ушей. — Что именно, Климова?

Я помолчала, собираясь с духом. Слова застряли в горле, но я заставила их выйти. В конце концов, терять мне было нечего. Я и так уже потеряла всё.

— Я думала, что ты поиграешь и выбросишь, — сказала я. — Как все. Как те двое парней. Как мои родители, которые уехали и не вернулись. Как все, кто был в моей жизни.

Он откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах что-то мелькнуло.

— Поиграю и выброшу, — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — Как все. Это твой опыт.

— Да.

— Климова, я архитектор. Я не играю. Я строю. Я проектирую, заливаю фундамент, возвожу стены и довожу проект до конца. Ты знаешь это.

— Я знаю, но...

— И я не выбрасываю то, во что вложил время. Это неэффективно. Это противоречит моим принципам. Это всё равно что снести готовое здание только потому, что на улице дождь.

— Так я — инвестиция? — Я попыталась усмехнуться, чтобы скрыть дрожь в голосе. Усмешка вышла кривой.

— Ты — проект, который я не собираюсь закрывать. — Он наклонился вперёд, опёршись локтями о стол, и его лицо оказалось ближе. Я видела каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую золотую искорку в серой радужке. — Лизавета, я понимаю, что ты привыкла, что люди уходят. Твои родители умерли. Твои парни были идиотами, которые не заслуживали даже стоять рядом с тобой. Твоя жизнь — череда потерь и разочарований. Я прочитал твоё личное дело. Я знаю. Но я не они. Я никуда не ухожу. Уясни это.

Я сглотнула. В горле стоял ком размером с его пентхаус.

— Это звучит как приказ, — прошептала я.

— Это и есть приказ. Приказ оставаться. Привыкай.

Я фыркнула — и слёзы, подступавшие к глазам, отступили. Отступили, не пролившись. Вместо них внутри разлилось что-то тёплое, почти забытое. Надежда? Или просто облегчение от того, что он не уволил меня?

Желудок был полон, в теле разлилась приятная сонливость, какая бывает после хорошей еды в компании, которая оказалась не такой уж враждебной. Я машинально потянулась за стаканчиком кофе. Стаканчики стояли рядом. Я потянулась. Пальцы неуклюже сомкнулись на тёплом картоне. И в этот момент всё пошло не так.

Стакан накренился. Как Пизанская башня в миниатюре. Выскользнул из моих пальцев, как живой. И опрокинулся прямо на стол. Крышка соетела и кофе — чёрный, ещё горячий, с идеальной пенкой — выплеснулся широкой волной, как миниатюрное цунами. Прямо на него. На галстук. На рубашку. На брюки. Тёмное пятно расползлось по безупречному белоснежному хлопку рубашки, как нефтяное пятно по океану.

Я замерла. Абсолютно. Превратилась в соляной столб.

Он замер. Его рука с вилкой зависла в воздухе.

Время остановилось. Кондиционер, кажется, тоже затих. Даже невидимые часы перестали тикать.

— Ой, — сказала я тихо. Очень тихо. Почти шёпотом.

— Ой, — повторил он, оглядывая себя.

Я смотрела на кофейное пятно, расползающееся по его груди. Он смотрел на меня. Молча. Долго. Слишком долго. В его взгляде читалось что-то среднее между «я так и знал» и «ты серьёзно?».

— Я... я не специально, — пролепетала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Знаю.

— Это случайность. Случайное стечение обстоятельств. Мои пальцы просто скользкие после пасты.

— Как и в прошлый раз, — сказал он ровным голосом, медленно поднимаясь из-за стола. Белая рубашка прилипла к груди, обрисовывая контуры мышц. Галстук новый, графитовый с серебром был безнадёжно испорчен. Брюки в районе правого бедра потемнели от влаги и прилипли к ноге. — Ты знаешь, что кофе преследует мой гардероб? Это уже второй раз за пять дней. Статистически — это не случайность. Это проклятие.

— Мне очень жаль, — прошептала я, и это было самой искренней фразой за весь день.

— Мне тоже. Галстук был новый.

Он развернулся и пошёл к гардеробной. Той самой. Скрытой в стене. Откуда всё началось в пятницу: с розового галстука, кофе и моего полного профессионального краха. Видимо, там и закончится. Я смотрела на его широкую, обтянутую мокрой рубашкой спину, на его размашистый шаг, и внутри всё сжималось в тугой комок первобытного ужаса.

Вот и всё. Сейчас он меня уволит. После всего. После лазаньи, после пасты, после «я никуда не ухожу», после «ты проект, который я не закрою» — он меня уволит. И будет прав. Я заслужила. Я — катастрофа. Я — цунами в мире порядка.

Он открыл дверь гардеробной. Вошёл внутрь. Я слышала каждый звук: как он расстёгивает пуговицы рубашки — быстро, резко, одну за другой. Как сдёргивает галстук — шёлк прошелестел, падая на пол. Как рубашка летит следом.

— Климова, — раздался его голос из глубины гардеробной. Голос был ровным, почти скучающим.

— Да? — пискнула я.

— Забери вещи в химчистку. Рубашку, брюки, галстук.

— Что? — я не верила своим ушам.

— Вещи. Химчистка. Ты знаешь, где это. Ты уже была там с моими галстуками.

Я встала, ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Не увольняет. Он не увольняет. Он просто просит отнести вещи в химчистку. Снова.

— Вы... Вы меня не увольняете?

— Нет, — он появился в дверях гардеробной. — Но вещи нужно сдать. Сегодня. Сейчас.

Он говорил, а я забыла, как дышать. Вообще. Лёгкие отказали.

Он был в одних трусах. Только в трусах. Чёрных. Облегающих. Низко сидящих на бёдрах. Всё остальное — сплошная голая кожа. Широкие плечи, рельефная грудь с редкими тёмными волосками,. Плоский живот с вертикальной полоской мышц,. Бёдра — узкие, крепкие. Ноги — длинные, с рельефными икрами.

Он пошёл к столу. Медленно. Неторопливо. Абсолютно не стесняясь. Давая мне время рассмотреть. Или издеваясь. Скорее второе.

— Ты... ты мог бы переодеться в гардеробной, — выдавила я, чувствуя, как голос садится. — Там есть одежда. Я видела. Сотня костюмов.

— Мог бы, — согласился он, останавливаясь у стола.

— Почему не переоделся?

— Потому что вещи мокрые. Надевать чистое на мокрое тело негигиенично.

— А почему ты вышел? Ты мог бы просто передать мне вещи через дверь.

Он повернулся. В его глазах плясали искры — те самые, которые я видела в субботу ночью, перед тем как он связал мне руки. Опасные. Тёмные. Тёплые.

— Потому что хотел посмотреть на твоё лицо.

— И как? — я сглотнула.

— Лучше, чем я ожидал. Ты сейчас похожа на помидор. Спелый. Органический. Очень фотогеничный.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Он вернулся в гардеробную, поднял с пола скомканную рубашку, брюки, галстук. Всё мокрое, в кофейных разводах, пахнущее эспрессо и катастрофой. Протянул мне.

— Держи. Химчистка.

Я подошла. Протянула руки, чтобы взять вещи. Мои пальцы почти коснулись мокрой ткани. И тут случилось неизбежное — то, что случается со мной всегда, когда я пытаюсь сделать что-то аккуратно. Рубашка выскользнула из его пальцев и упала на пол. Прямо у его босых ног.

Я наклонилась, чтобы поднять. Колени коснулись пола и мои пальцы сомкнулись на мокрой ткани.

И в этот самый момент, будто подчиняясь какому-то космическому закону подлости, дверь кабинета открылась.

— Кирилл Андреевич, я напомнить, через десять минут созвон с...

Викентий Павлович замер на пороге. Его очки блеснули в свете ламп.

Я замерла на полу. Романов стоял в одних трусах, в шаге от меня. Его бёдра были на уровне моего лица. Я стояла перед ним на коленях, лицо почти у его паха, и в руках у меня была его мокрая рубашка.

Мы вместе представляли картину, которую ни один здравомыслящий человек в мире не смог бы интерпретировать невинно. Это была иллюстрация к статье «Как не надо попадаться на работе». Это был сюжет для порнофильма. Плохого, дешёвого порнофильма с кривым сценарием и плохим освещением.

Тишина звенела. Кондиционер гудел, как ни в чём не бывало. Где-то вдалеке звонил чей-то телефон — длинные, настойчивые гудки.

—С инвесторами из Дубая, — закончил Викентий Павлович севшим голосом. Его адамово яблоко дёрнулось, он сглотнул.

— Я помню, — сказал Романов, и его голос был абсолютно, стопроцентно, убийственно ровным. Как будто ничего не происходило. Как будто его секретарь не застал его в трусах с ассистенткой на коленях. — Дайте мне минуту. Мне нужно одеться.

Викентий Павлович перевёл взгляд на меня. Медленно. Очень медленно. Я всё ещё стояла на коленях. Моё лицо, наверное, было цвета свёклы — нет, темнее, цвета баклажана. Я попыталась что-то сказать, чтобы разрушить это адское недоразумение. Рот открылся. Закрылся. Издал писк. Жалкий, мышиный писк, который не смог бы объяснить ничего.

И тут Романов рассмеялся.

Не хмыкнул. Не усмехнулся уголком губ. А расхохотался громко, заливисто, запрокинув голову. Его плечи тряслись. Живот напрягался от хохота — мышцы перекатывались под кожей. Он смеялся так, как не смеялся, наверное, годами. Может, десятилетиями. Может, вообще никогда в жизни, так, чтобы слёзы выступили на глазах, а грудная клетка содрогалась от спазмов.

Я вскочила на ноги с такой скоростью, будто меня пружиной подбросило. Схватила с пола мокрые вещи — рубашку, галстук, брюки — и прижала к груди, как щит. Лицо горело. Я попятилась к двери, обогнула застывшего, как изваяние, Викентия Павловича и вылетела в приёмную. Чуть не споткнулась о собственные туфли, удержалась за косяк и вырвалась на свободу.

Его смех всё ещё звучал за моей спиной. Он разлетался по кабинету, просачивался сквозь матовое стекло двери, плыл по коридорам, как звуковая волна. Дверь за мной с тихим щелчком закрылась, но смех было слышно. Отчётливо. Низкий, хрипловатый, заразительный.

На приемную косились люди. Откуда они только взялись? Аналитик из отдела рисков так и не ушёл — он стоял с открытым ртом, забыв про свою папку. Две девушки из бухгалтерии — Рита и Ксюша — пришли «за отчётами» и застряли у кофемашины. Кто-то из отдела маркетинга замер с телефоном в руке. Все смотрели на дверь кабинета Романова, откуда доносился этот невозможный, невероятный, почти инопланетный звук.

— Климова, — шёпотом спросил аналитик, когда я проходила мимо, прижимая к груди мокрые вещи босса. — Это он смеётся?

— Да, — сказала я, не останавливаясь.

— Он это умеет? — Рита из бухгалтерии прижала ладонь к груди, как будто увидела призрак.

— Оказывается, да.

— А что случилось? Почему он смеётся? — Пиарщик Славик, высунулся из-за компьютера, вытягивая шею, пытаясь заглянуть за матовое стекло кабинета начальника.

Я остановилась на секунду, перевела дух. Поправила очки, которые съехали на кончик носа. Одернула блузку. Прижала к груди мокрую рубашку, брюки и погибший галстук — всё ещё тёплое, пахнущее кофе.

— Ничего особенного, — сказала я с максимально невозмутимым видом, на который была способна. — Он просто облился кофе.

Все переглянулись. Кто-то хмыкнул. Кто-то недоверчиво покачал головой. Кто-то улыбнулся. Славик хлопнул себя по лбу, пробормотал: «Кофе, ну конечно» и потянулся к телефону — наверное, писать в общий чат. А смех за дверью всё не утихал. Низкий, хрипловатый, совершенно живой, совершенно человеческий, совершенно не романовский.

Я шла к лифту и улыбалась. Потому что Кирилл Романов смеялся. Впервые в жизни так, что слышал весь офис. Смеялся так, что дрожали стены, а сотрудники застывали на месте. И смеялся он из-за меня. Из-за того, что я в очередной раз пролила кофе на его одежду. Из-за того, что стояла на коленях с мокрой рубашкой в руках, а Викентий Павлович вошёл в самый неподходящий момент. Из-за того, что я — катастрофа, ходячее бедствие, Лизавета Климова, — каким-то чудом пробила его ледяную броню.

Глава 6. Кофе и последствия

Кирилл

Кофе был горячим.

Я почувствовал это сразу — волна жара прокатилась по груди, животу, по левому бедру, где ткань брюк натянута сильнее. Жидкость пропитала рубашку за долю секунды. Галстук новый, первый раз надетый, купленный в субботу днём, когда я пытался занять себя чем-то, кроме мыслей о ней, потемнел и прилип к шее, как удавка. Брюки в районе правого бедра стали мокрыми, липкими и неприятно ощущались на коже.

— Ой, — сказала она.

— Ой, — повторил я.

Она сидела напротив, прижимая ладонь ко рту. Глаза огромные — в них помещалось целое море ужаса. Янтарные крапинки на радужке, которые я заметил ещё в первую нашу встречу, сейчас были почти не видны за расширенными зрачками. Пальцы дрожали — она сжимала их на коленях, но дрожь всё равно пробивалась. Губы приоткрыты.

Я поднялся. Медленно, никаких резких движений. Никаких эмоций. Эмоции — для слабаков. Эмоции — для тех, кто не умеет контролировать. Я умел.

В голове, как на тактическом планшете, пронеслось несколько фактов. Факты не лгут. Факты не предают. Факты — это единственное, на что можно опереться, когда мир рушится. А мой мир рушился уже второй раз за четыре дня.

Факт первый: она снова облила меня кофе. Второй раз за четыре дня. Статистически — это уже не случайность. Это закономерность. Коэффициент вероятности случайного совпадения — ноль целых, ноль десятых процента. Я проверил бы расчёты, если бы мог оторвать взгляд от её лица.

Факт второй: кофе был чёрный, без сахара, как я всегда пил. Галстук новый, первый раз надетый — на выброс. Брюки и рубашка под вопросом. Может быть, химчистка спасёт. Может быть, нет. Три предмета гардероба. Минус три, и это не считая тех двенадцати галстуков в пятницу. Она уничтожила уже пятнадцать предметов моего гардероба за четыре дня. Никто не уничтожал мой гардероб с такой скоростью. Даже отец, который однажды в гневе выбросил все мои вещи с балкона.

Факт третий: я не зол, я в ярости. Это разные вещи, и я давно научился их различать. Злость — горячая, быстрая, проходящая. Она вспыхивает и гаснет за минуту, как спичка на ветру. Злость можно подавить усилием воли, можно запереть в дальнем ящике сознания и забыть. Ярость же холодная, методичная, как хорошо спроектированное здание. Она не вспыхивает, она разгорается медленно, от фундамента к крыше. Она требует выхода — не крика, не битья посуды. Она требует наказания. Продуманного. Неотвратимого. Такого, которое запомнится надолго. Ярость хотела наказать её. Сильно. Немедленно. Может быть, связать её снова. Может быть, оставить её здесь, в кабинете, на весь вечер, пересчитывать сметы. Может быть, запереть в архиве.

Факт четвёртый: её глаза. В них плескался такой искренний, такой неподдельный, такой оглушительный ужас, что моя ярость, ещё секунду назад готовая разнести этот кабинет по кирпичикам, уступила место чему-то другому. Чему-то тёплому. Чему-то, что заставляло меня смотреть на неё дольше, чем требовали обстоятельства. Чему-то, что заставило меня проснуться в субботу утром и сразу понять — её нет, и мир сразу стал серым.

— Я... я не специально, — пролепетала она. Голос дрожал, но она не отводила взгляд. Вот что меня в ней поражало: она до ужаса боялась, но не пряталась. Не убегала.

— Знаю.

— Это случайность. Случайное стечение обстоятельств. Мои пальцы просто скользкие после пасты.

— Как и в прошлый раз. Ты знаешь, что кофе преследует мой гардероб? Это уже третий раз за пять дней. Статистически — это не случайность. Это проклятие, — сказал я.

Она открыла рот, закрыла его, снова открыла. Я смотрел на неё и думал, что ещё немного — и она начнёт извиняться за сам факт своего существования. Этого я допустить не мог. Извинения — это слабость. А она не была слабой. Она была хаосом — неконтролируемым, разрушительным, но живым. Живым хаосом, который каким-то образом заставлял моё сердце биться быстрее. Я ненавидел это. И не мог без этого.

— Мне очень жаль, — добавила она тихо. И в её голосе было столько сожаления, что на секунду мне захотелось подойти, взять её за подбородок и сказать: «Перестань». Но я не сказал. Я не такой.

— Мне тоже, — сказал я. — Галстук был новый.

Я развернулся и пошёл к гардеробной. Я знал, что она смотрит мне вслед. Знал, что она сейчас закусит губу, поправит очки. Я знал её привычки. Я выучил их за четыре месяца. Я выучил их быстрее, чем любой архитектурный проект в моей жизни.

С каждым шагом мокрая ткань мерзко натягивалась на коже. Рубашка прилипла к груди и холодила кожу. Галстук душил, и я сдёрнул его первым, даже не расстёгивая узел — просто рванул через голову. Шёлк прошелестел по воротнику и упал на пол мокрой змеёй. Он был испорчен. Безвозвратно. Я расстегнул пуговицы рубашки — резко, одну за другой, сверху вниз. Манжеты — правая, потом левая. Рубашка полетела на пол. Брюки — ремень, пуговица, молния. Они упали следом, и я перешагнул через них, оставшись в одних чёрных трусах. Единственное, что не пострадало от кофейного цунами.

Я стоял в гардеробной, глядя на ряды рубашек, выстроившихся на вешалках, как солдаты на плацу. Белые — четыре штуки. Голубые — три. Серые — пять. Итого двенадцать выглаженных, накрахмаленных, готовых к бою. Костюмы висели рядом: восемь комплектов, все тёмных оттенков, все безупречного кроя. В выдвижном ящике лежали галстуки. Двадцать три новых галстука, купленных в субботу утром в на Кузнецком, пока я пытался не думать о том, где она и почему сбежала.

Я не переодевался. Я думал.

Она сидит там. В моём кабинете. Напротив пустой тарелки из-под чесночной пасты. И боится. Я знал это так же точно, как знал коэффициент жёсткости бетона. Она думает, что сейчас я выйду и уволю её. Или накричу. Или вызову охрану. Или — мелькала у неё, наверное, мысль — свяжу ещё одним галстуком. Последнее — не самая плохая идея. У меня как раз было двадцать три новеньких галстука. Можно связывать её каждый день почти месяц.

В моей жизни было много женщин, но ни одна из них не проливала на меня кофе дважды. Ни одна не сбегала утром. Ни одна не прятала мои галстуки в папку со сметами. Ни одна не смотрела на меня так, как она, — с ужасом и желанием одновременно.

— Климова, — позвал я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал ровно, без интонаций. Я гордился этим.

— Да? — её голос, наоборот, дрожал, как струна.

— Забери вещи в химчистку. Рубашку, брюки, галстук.

— Что?

— Вещи. Химчистка. Ты знаешь, где это. Ты уже была там с моими галстуками.

— Вы... Вы меня не увольняете?

— Нет, но вещи нужно сдать. Сегодня. Сейчас, — я взял с полки свежую рубашку, но отложил её. Переодеваться буду потом. Сначала — она.

Я вышел из гардеробной и пошел прямо к ней. В одних трусах.

Она сидела на стуле, замерев в той же позе, в какой я её оставил. Взгляд немедленно приклеился ко мне. Я видел, как её зрачки расширились ещё больше, поглотив янтарную радужку. Её глаза прошлись по моим плечам, по груди, по животу, опустились ниже, к чёрной резинке трусов, скользнули по бёдрам, по ногам. Вернулись к лицу. Задержались. Щёки порозовели как персик, потом гуще. Хорошо. Очень хорошо. Значит, она не равнодушна. Значит, она всё ещё хочет меня. Значит, её побег в субботу был продиктован страхом, а не отсутствием интереса. Я это знал, но теперь получил визуальное подтверждение.

— Ты мог бы переодеться в гардеробной, — сказала она хрипло, и её голос звучал так, будто она только что пробежала стометровку. — Там есть одежда. Я видела. Сотня костюмов.

— Мог бы.

— Почему не переоделся?

— Потому что вещи мокрые. Надевать чистое на мокрое тело негигиенично.

— А почему ты вышел? Ты мог бы просто передать мне вещи через дверь.

Она смотрела на меня снизу вверх, и её глаза всё ещё блестели от недавнего ужаса.

Я остановился у края стола. Развернулся к ней лицом — полностью, ничего не скрывая. Пусть смотрит. Я хотел, чтобы она смотрела. Чтобы запомнила. Чтобы знала, от чего сбежала.

— Потому что хотел посмотреть на твоё лицо.

— И как? — она сглотнула, но взгляд не отвела. Смелая девочка.

— Лучше, чем я ожидал. Ты сейчас похожа на помидор. Спелый. Органический. Очень фотогеничный.

Я вернулся, собрал мокрые вещи с пола.

— Держи. — Я протянул ей. — Химчистка.

Она встала. Ноги всё ещё дрожали — я видел это по тому, как она опирается на стол. Шагнула ко мне, протянула руки. Её пальцы почти коснулись моих.

И рубашка выскользнула. Просто выскользнула из моих пальцев и упала на пол, прямо у моих босых ног.

Я мог бы наклониться сам. Мог бы поднять. Но я не двигался. Я смотрел, что она сделает. Просчитывал вероятности. Вариант А: она извинится и попросит меня поднять. Вариант Б: она наклонится. Вариант В: она развернётся и убежит — опять.

Она выбрала вариант Б.

Наклонилась. Медленно, грациозно, как в замедленной съёмке. Картина была недвусмысленная. Даже для самого неискушённого зрителя. Даже для человека, который никогда не видел порно. Мой младший ассистент стояла передо мной на коленях, и мне этот вид сверху очень даже нравился.

И в этот момент, будто по чьей-то злой режиссуре, дверь кабинета открылась.

— Кирилл Андреевич, я напомнить, через десять минут созвон с...

Викентий Павлович замер на пороге. Его глаза за толстыми линзами очков метнулись сначала ко мне, потом к Лизе.

Я видел, как его мозг обрабатывает информацию. Выводы были сделаны за две секунды. Максимальная скорость для человека его профессии.

— С инвесторами из Дубая, — закончил он чуть севшим голосом.

— Я помню, — сказал я, и мой голос был абсолютно, стопроцентно, убийственно ровным. Как будто ничего не происходило. Как будто мой секретарь каждый день заставал меня в трусах с ассистенткой на коленях. — Дайте мне минуту. Мне нужно одеться.

Он кивнул и перевёл взгляд на Лизу. Она всё ещё стояла на коленях. Её рот открывался и закрывался без звука — как у рыбы, выброшенной на мраморный пол. Лицо было цвета переспелого томата. Она смотрела на Викентия Павловича с таким выражением, будто молила его о пощаде. Или о немедленной амнезии.

И тут до меня дошло. Я представил себе картину со стороны. Глазами Викентия Павловича. Глазами человека, который зашёл напомнить о созвоне и обнаружил своего босса в трусах с девушкой на коленях. Я представил себе, что он сейчас думает. Представил, что она сейчас думает. И меня прорвало.

Смех вырвался сам. Я не планировал его. Я не контролировал его. Это был не тот смех, которым я смеялся на переговорах. Это был настоящий громкий, заливистый. Мой живот напрягся, плечи тряслись. Я запрокинул голову и хохотал, хохотал, хохотал — так, как не смеялся с тех пор, как был подростком. С тех пор, как мы с матерью смотрели дурацкие комедии по воскресеньям. С тех пор, как отец ещё не превратился в тирана, а наш дом ещё не превратился в поле битвы.

Она вскочила на ноги с такой скоростью, будто пол под ней загорелся. Схватила мокрые вещи в охапку и прижала к груди, как щит. Лицо горело, глаза блестели. Она попятилась к двери, обогнула застывшего, как соляной столб, Викентия Павловича и вылетела в приёмную с грацией испуганной лани.

Я всё ещё смеялся. Смех сотрясал грудную клетку, пробирал до спазмов в животе.

— Кирилл Андреевич? — голос Викентия Павловича был осторожным.

— Я в порядке, — я вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я оденусь и подключусь к созвону через минуты три.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Я надел свежую рубашку и брюки. На галстуки не взглянул. Хватит с меня галстуков на сегодня. Может, навсегда. Может, я вообще отменю галстуки как явление. Пусть ходят без них. Пусть мир станет свободным от шёлковых удавок.

Сел за стол, открыл ноутбук, проверил настройки видеосвязи. Ровно в назначенное время на экране появились лица. Четверо инвесторов из Дубая. Шейх Абдулла Аль-Рашид, как всегда, сидел в центре в традиционной белой одежде, с седой бородой, с умными смеющимися глазами. Он любил смеяться.

— Господин Романов, — произнёс шейх с акцентом, вглядываясь в экран. — Вы сегодня выглядите иначе. Что-то изменилось.

— Иначе? — я поправил воротник рубашки. Галстука не было, и шейх это заметил.

— Вы улыбаетесь. У вас очень тёплая улыбка. Раньше Вы так не улыбались.

— Удачное утро, — сказал я. — И хороший кофе.

— Приятно слышать. Итак, проект «Мирадж». Мы изучили ваши чертежи. Впечатлены.

— Благодарю.

Обсуждение длилось сорок минут. Цифры, сроки, материалы, логистика. Я отвечал чётко, по делу, приводя аргументы, подкреплённые расчётами. Фейсал задавал вопросы о сейсмической устойчивости, Шейх, в основном, слушал и кивал. Я говорил о бетоне, стали, стекле. О процентах, коэффициентах, сроках.

Но часть моего сознания работала в фоновом режиме. Она всегда работала в фоновом режиме, когда дело касалось Лизы. Я научился думать о ней параллельно с работой. Иначе я бы вообще не мог работать.

Я думал о её глазах. Как её зрачки расширились. О том, как она застонала над чесночной пастой, и этот звук немедленно отозвался у меня в паху.

Созвон закончился. Я попрощался с инвесторами. Отключился. В кабинете было тихо. Только кондиционер гудел да в приёмной раздавались приглушённые голоса.

В дверь постучали — три коротких удара.

— Кирилл Андреевич, Климова вернулась из химчистки. Сдала вещи, принесла квитанцию.

— Пусть зайдёт.

Она зашла и остановилась у двери. Смотрит в пол. Я встал. Обошёл стол — медленно, не сводя с неё глаз. Подошёл близко. Остановился в нескольких сантиметрах. Она замерла, но не отступила.

— В следующий раз, — сказал я, наклоняясь к её уху, так что моё дыхание коснулось её кожи. — Когда захочешь снова увидеть меня голым, так и скажи, не надо обливать кофе.

— Я не... — начала она и запнулась.

Я развернулся, вернулся за стол.

— Свободна.

Она моргнула. Просто «свободна»? Никакого наказания? Никаких сверхурочных? Никаких пересчётов балок до полуночи?

— И всё?

— И всё.

— Хорошо, Кирилл Андреевич.

Я открыл ноутбук. Создал новый документ. Написал короткое сообщение для общей рассылки:

«С сегодняшнего дня в кабинете генерального директора и в конференц-залах, где проводятся совещания с участием генерального директора, запрещены открытые емкости с горячими напитками. Только герметичные контейнеры с крышками. Исключений нет. Приказ вступает в силу немедленно. Основание: соображения безопасности и гигиены».

Перечитал. Добавил в копию юротдел, отдел закупок и Викентия Павловича. Нажал «отправить».

Глава 7. Палец вниз

Лиза

Он вызвал меня в четыре. Не «Климова, зайдите», не вежливое сообщение от Викентия Павловича. Просто на экране моего монитора всплыло короткое сообщение от абонента «Кирилл Андреевич Романов», одно слово «Зайди». Без знаков препинания, без смайликов, без каких-либо интонаций. Только чёрные буквы на белом фоне корпоративного мессенджера. И у меня тут же вспотели ладони.

Я сидела в приемной и пыталась сфокусироваться на смете по проекту «Горизонт», но цифры расплывались. В голове крутился один и тот же кадр: я стою на коленях перед ним, с его мокрой рубашкой в руках, а он в трусах входит Викентий Павлович. Я никогда не слышала, чтобы Кирилл Романов так смеялся. Говорят, что смех — это показатель души. Если это так, то у Ледяного Принца, оказывается, есть душа. И она весьма громкая.

И вот я должна снова идти к нему. После того, как я опозорилась, пролила кофе на его новый галстук и устроила сцену, достойную дешёвого порнофильма. Может, он передумал и хочет меня уволить? Отсроченное наказание. Или хочет извиниться за то, что поставил меня в неловкое положение? Нет, на извинения он не способен. Скорее заставит пересчитать балки до полуночи. Или — эта мысль заставила меня покраснеть — продолжит «воспитывать». В конце концов, в его арсенале ещё куча галстуков.

Я поправила юбку, одернула блузку, подошла к двери из матового стекла и постучала.

Тишина. Никакого ответа. Кондиционер гудел, принтер на стойке поскрипывал, где-то вдалеке раздавались голоса коллег, но из кабинета Романова не доносилось ни звука.

Я постучала ещё раз, громче. И услышала его низкий, вибрирующий баритон:

— Войдите.

Я толкнула дверь и замерла на пороге. В офисе царил полумрак. Он сидел за своим огромным столом, но на этот раз на чёрной полированной поверхности лежали не только ноутбук и телефон, а ещё куча распечатанных листов, цветные графики, карандаши и пара свёрнутых чертежей. В ухе у него блестел маленький чёрный наушник. Романов говорил на итальянском. Поток слов лился плавно, быстро, с идеальным произношением, напоминающим горный ручей. «fondamenta», «struttura», «coefficiente di carico» — я разбирала отдельные слова, но общий смысл ускользал. Я учила испанский на курсах, а итальянский знала лишь на уровне «паста», «пицца» и «белиссимо». Но слушать было гипнотично. Его голос звучал иначе на этом языке — мягче, музыкальнее, с раскатистыми «р» и певучими окончаниями. Он откинулся в кресле, свободной рукой постукивая пальцем по столу.

Потом поднял на меня глаза. Серые, холодные, сосредоточенные. Но тут же он опустил взгляд на пол прямо перед собой и указал пальцем вниз. Указательный палец, властно, чётко прочертил в воздухе прямую линию.

Я замерла. Дыхание перехватило. Он хочет, чтобы я подошла? Он показывает на стол? Под стол? На колени? Прямо сейчас, пока он общается с итальянцами? Я во все глаза уставилась на него, ожидая разъяснений. Но он продолжал что-то обсуждать, взгляд снова переместился на экран, где, видимо, висело окно видеозвонка. А палец снова указал вниз, на этот раз более настойчиво, с лёгким раздражением, мол, «я же сказал».

В голове пронеслась тысяча мыслей разом. Ну ты и извращенец, Кирилл Романов. Очевидно, это наказание за пролитый кофе. За