Вы читаете книгу «История с амулетом» онлайн

Предисловие

Посвящается доктору Уоллису Баджу из Британского музея в знак скромной благодарности за его неизменную доброту и помощь в создании этой книги.

Глава первая. Псаммиад

Жили-были четверо детей, два брата и две сестры. Они проводили летние каникулы в белом домике, удачно расположенном между песчаным и гравийным карьерами, и однажды им посчастливилось найти в карьере странное существо. У существа были глаза на вытягивающихся стебельках, как у улитки; уши его напоминали уши летучей мыши; его круглое, как у паука, тело покрывал густой мягкий мех, а лапы смахивали на обезьяньи. Существо заявило детям (которых звали Сирил, Роберт, Антея и Джейн), что оно – псаммиад, или песчаный эльф. Псаммиад был очень старым, почти таким же старым, как наш мир. Тысячи лет он провел, закопавшись в песок, но сохранил свой волшебный талант – способность давать людям все, что они пожелают. Как вы знаете, все эльфы такое умеют.

Обнаружив, что все, что ни попросишь, сбывается, Сирил, Роберт, Антея и Джейн почему-то никак не могли придумать толковые пожелания, а то, чего они желали, не всегда приводило к добру. В конце концов дети угодили в «кошмарный переплет», по выражению Роберта, и псаммиад согласился помочь им выбраться из передряги в обмен на обещание никогда-никогда больше не беспокоить его пожеланиями. Еще он попросил никому о нем не рассказывать, потому что не хотел больше потакать людским капризам.

Расставаясь, Антея вежливо сказала:

– Хотелось бы мне, чтобы мы когда-нибудь увиделись снова.

Псаммиада тронуло такое проявление дружбы, и он, так уж и быть, исполнил напоследок пожелание девочки. Книга о приключениях братьев, сестер и песчаного эльфа называется «Пятеро детей и нечто» и заканчивается следующими раздражающими словами: «Дети, конечно, увидели псаммиада снова, но не в этой истории. И встретили они его не в щебеночном карьере, а в совсем, совсем, совсем другом месте. А именно… Но больше я ничего не скажу».

Почему же тогда я оборвала рассказ на самом интересном месте? Да потому, что мне не удалось точно выяснить, когда и где дети снова встретились с псаммиадом. Конечно, я знала, что они встретятся, ведь песчаный эльф всегда держал свое слово, и если он говорил, что некое событие произойдет, оно непременно происходило. Не в пример людям, рассказывающим, какая погода будет в следующий четверг в Лондоне, на южном побережье и на Ла-Манше!

Летние каникулы, во время которых был найден псаммиад и исполнялись желания, братья и сестры замечательно провели в деревне и очень надеялись вернуться туда следующим летом. Их зимние каникулы были отмечены чудесными событиями, описанными в книжке «Феникс и ковер». Потеря этих двух сокровищ – и Феникса, и ковра – повергла бы братьев и сестер в отчаяние, если бы не радужная надежда на каникулы за городом. Они чувствовали (и у них действительно были все основания так думать), что в мире полно чудес, а они относятся к числу тех людей, которым вечно везет на удивительные события. Поэтому они с нетерпением ждали летних каникул, но, когда занятия в школе кончилось, все их надежды пошли прахом.

Отцу пришлось отправиться в Маньчжурию, чтобы писать новости о войне для скучной газеты, в которой он работал… Кажется, она называлась «Дейли Беллоуэр». А мама, бедная дорогая мама, уехала на Мадейру, потому что тяжело заболела. И Ягненок, самый младший братик, уехал с ней. А тетя Эмма (мамина сестра) неожиданно вышла замуж за дядю Реджинальда (папиного брата) и они уехали проводить медовый месяц в Китай. Как вы знаете, Китай слишком далеко, чтобы получить приглашение провести там каникулы, как бы ни любили тетя и дядя своих племянников. Вот почему старших детей оставили на попечение старой няни, которая жила на Фицрой-стрит, недалеко от Британского музея, и, хотя няня всегда была очень добра к своим воспитанникам и баловала их гораздо больше, чем баловало бы большинство взрослых, дети чувствовали себя совершенно несчастными.

Когда отец отбыл со всеми своими чемоданами, саквояжами, ружьями, одеялами и алюминиевой аптечкой, дрогнули даже самые стойкие сердца, а девочки вовсе не выдержали и разрыдались в объятиях друг друга. Мальчики же, глядя в высокие мрачные окна гостиной, пытались притвориться, что мужчины не так глупы, чтобы плакать.

Надеюсь, вы заметили, что у детей хватило мужества крепиться, пока отец не уехал; они знали, что у папы и без того достаточно причин для огорчения. Но, когда кэб исчез из виду, все почувствовали себя так, будто за всю жизнь не проронили ни слезинки и теперь просто умрут, если не заплачут. И они заплакали.

Чай, к которому подали креветки и кресс-салат, немного взбодрил четверку. Кресс-салат был разложен в виде живой изгороди вокруг толстой стеклянной солонки – дети никогда еще не видели такой сервировки. И все равно трапеза получилась невеселой.

После чая Антея поднялась в комнату, которая раньше принадлежала отцу, поняла, как ужасно, что его там нет, вспомнила, что с каждой минутой он все дальше и дальше отсюда и все ближе и ближе к пушкам русских, и заплакала снова. Потом она подумала о матери, больной и одинокой. Возможно, в этот самый момент маме хотелось, чтобы ее маленькая девочка сделала ей на голову компресс с одеколоном и приготовила чашку чая… При мысли об этом Антея заплакала пуще прежнего. Но потом она вспомнила, что в ночь перед отъездом мама сказала, что Антея – старшая из двух сестер и должна подбадривать остальных, и все такое прочее. Девочка перестала плакать и задумалась. Когда же поняла, что больше думать не в силах, она умылась, причесалась и спустилась к остальным, изо всех сил стараясь выглядеть так, словно никогда в жизни не слышала даже слова «плакать».

В гостиной царило кромешное уныние, и делу ничуть не помогало то, что Роберт коротал время, дергая Джейн за волосы – не сильно, а так, любя.

– Послушайте, – сказала Антея. – Давайте устроим совет старейшин.

Это выражение напомнило братьям и сестрам тот ужасный день, когда Сирил неосторожно пожелал, чтобы в Англии водились индейцы – и благодаря псаммиаду они появились. А еще слова «совет старейшин» напомнили детям об их прошлогодних летних каникулах, и все застонали, думая о белом доме с прекрасным, хоть и запущенным, садом, где росли поздние розы, астры, ноготки, резеда и пушистая спаржа. Кто-то хотел разбить там фруктовый сад, но теперь участок представлял собой, как сказал отец, «пять акров чертополоха, населенных призраками молодых вишневых деревьев». Дети подумали о виде на долину, где печи для обжига извести в лучах солнца напоминали дворцы Аладдина, о своем личном песчаном карьере, окаймленном желтоватой травой и бледными дикими цветами на тонких стеблях, о маленьких дырочках в откосе, играющих роль парадных дверей для береговых ласточек. Еще дети подумали о вольном свежем воздухе, пахнущем тимьяном и шиповником, об ароматах древесного дыма, которым веяло из коттеджей на проселочной дороге… Потом они оглядели душную гостиную старой няни, и Джейн выразила всеобщее мнение, воскликнув:

– О, как же здесь все по-другому!

Она попала в точку. Старая няня имела обыкновение сдавать комнаты, пока отец не поручил ей заботу о детях, поэтому здесь все было обставлено «для сдачи внаем». Очень странно, но комнаты «для сдачи внаем» всегда обставляются не так, как для себя.

В гостиной висели тяжелые темно-красные шторы – того цвета, на котором кровь не оставляет пятен, под шторами скрывался грубый кружевной тюль. Ковер был немыслимой фиолетово-желтой расцветки, если не считать коричневых клееночных заплаток, стыдливо прикрывающих проплешины. Камин украшали аляповатые гипсовые завитушки и дешевая позолота. Еще в комнате имелись: огромный шифоньер (попросту говоря, буфет) с неимоверно лоснящимися боками и сломанным замком; разнокалиберная (ввиду чрезмерной для такого небольшого помещения многочисленности) толпа стульев, укрытых вышитыми накидками, которые вечно соскальзывали с покатых сидений и собирали пыль с ковра; обеденный стол с грязновато-зеленой скатертью (ее во всех направлениях пересекали, как окопы на поле боя, оранжевые полоски швов); необъятное зеркало, отражавшее всех уродами вне зависимости от реальной степени красоты; каминная полка, обтянутая кошмарным темно-бордовым плюшем с шерстяной бахромой; обычные полочки, где приют нашла одна лишь пыль; а также пугающего обличья настенные часы, похожие на мраморную гробницу, в коей больше века догнивал усопший часовой механизм. Интерьер ничуть не украшали разноцветные стеклянные вазы, ни разу не видевшие цветов, и разноцветный тамбурин, на котором никто никогда не играл. На стенах висели гравюры в кленовых рамках – портрет королевы, «Здание парламента», «Равнины небес» и «Возвращение дровосека». В гостиной имелись всего две книги – справочник «Брэдшоу»[1] от декабря прошлого года и один том «Комментариев к фессалоникийцам» Пламриджа. Больше я не могу останавливаться на этой болезненной теме. Как правильно заметила Джейн, здесь все было совсем по-другому.

– Давайте устроим совет старейшин, – снова предложила Антея.

– Зачем? – спросил Сирил, зевая.

– Не о чем тут совещаться, – сказал Роберт, с несчастным видом пиная ножку стола.

– Я не хочу играть в совет, – проворчала Джейн.

Антея очень постаралась не рассердиться, и ей это удалось.

– Послушайте, – сказала она, – не думайте, что я хочу читать нотации или вредничать, я просто хочу, как говорит отец, прояснить ситуацию. Согласны?

– Валяй, – без энтузиазма разрешил Сирил.

– Так вот. Мы все знаем, что остаемся здесь потому, что нянечка не может бросить дом из-за бедного ученого джентльмена с верхнего этажа. А отец не мог доверить нас чужим людям, к тому же у него ушла куча денег на то, чтобы мама уехала поправлять здоровье на Мадейру.

Джейн жалобно всхлипнула.

– Да-да, – поспешно продолжала Антея, – но давайте не будем думать о том, как все ужасно. Я вот о чем – мы не можем развлекаться там, где это дорого стоит, но надо же чем-то заняться. А я знаю, что в Лондоне есть много мест, куда можно сходить бесплатно. Так почему бы туда не сходить? Мы все уже большие, и с нами нет Ягненка…

Джейн шмыгнула носом громче.

– Я имею в виду, что никто не может запретить нам пойти куда-то по той причине, что малышу туда нельзя, Джейн, дорогая. И вот что я подумала: надо убедить няню, что мы уже большие. Пусть она позволит нам гулять самим, иначе у нас вообще не будет каникул. И я голосую за то, чтобы мы осмотрели все, что тут есть, а для начала давайте попросим няню дать нам немного хлеба и отправимся в парк Сент-Джеймс. Я знаю, там есть утки, которых можно покормить. Только сперва надо уговорить нянечку отпустить нас одних.

– Да здравствует свобода! – воскликнул Роберт. – Но она все равно нас не отпустит.

– Нет, отпустит, – неожиданно сказала Джейн. – Я подумала о том же, о чем говорит Джейн, и сегодня утром спросила отца. Так вот, папа согласился, что мы можем гулять одни. Больше того – он сказал об этом старой няне. Только он велел всегда предупреждать, куда мы хотим отправиться, и тогда няня нам разрешит.

– Троекратное «ура» предусмотрительной Джейн! – воскликнул Сирил, наконец выходя из состояния беспросветного отчаяния. – А теперь отправимся в путь.

Так они и сделали. Старая няня умоляла детей быть осторожнее на перекрестках, а на самых опасных улицах просить постовых перевести их на другую сторону. Но дети привыкли к перекресткам, потому что жили в Кэмден-Тауне на улице Кентиш-Таун-роуд, где в любое время дня и ночи трамваи носятся взад-вперед как сумасшедшие и дают мало шансов под них не попасть.

Братья и сестры пообещали вернуться домой засветло, но на дворе стоял июль, поэтому темнеть должно было очень поздно, когда уже давно пора ложиться спать.

Компания направилась к парку Сент-Джеймс, набив карманы ломтиками хлеба и корками от тостов, чтобы покормить уток. Да, они отправились в парк, но и не добрались туда. Дело в том, что между Фицрой-стрит и Сент-Джеймсским парком находится великое множество улиц, и если вы пойдете в нужную сторону, вам попадется по пути множество магазинов, у витрин которых просто нельзя не остановиться. И дети останавливались много раз, чтобы поглазеть на золотые кружева, бусы, картины, ювелирные украшения, платья, шляпки, устриц и омаров. Теперь мир казался им не таким безнадежно мрачным, каким казался в лучшей гостиной дома № 300 по Фицрой-стрит.

Стоит упомянуть, что девочки проголосовали за то, чтобы сегодня капитаном был Роберт, решив, что это его подбодрит. Роберт тоже так думал, а Сирил не стал возражать, чтобы его не заподозрили в низменной зависти. И вскоре по какой-то чудесной случайности Роберт свернул в очень любопытный квартал, где находились самые интересные в мире магазины – те, что торгуют животными. В одном магазине витрина была полностью заставлена клетками с красивыми птицами, и дети восторгались ими до тех пор, пока не вспомнили, как они сами когда-то мечтали о крыльях и получили их… А вспомнив об этом, почувствовали, как должно тосковать крылатое существо, если его запирают в клетке и не дают летать.

– Наверное, просто ужасно быть птицей в клетке, – сказал Сирил. – Пошли отсюда!

Они зашагали дальше, и Сирил на ходу пытался разработать план, как уехать золотоискателем на Клондайк, разбогатеть, скупить всех в мире птиц, заточенных в клетки, и выпустить их на волю.

Потом дети заглянули в магазин, торгующий кошками, но кошки тоже сидели в клетках, и дети стали мечтать о том, чтобы кто-нибудь купил их и посадил на коврики у камина – ведь именно на таких ковриках кошкам самое место. Магазин, торгующий собаками, тоже оказался унылым заведением, потому что все собаки сидели или на привязи или в клетке, и все псы от мала до велика смотрели на четверых детей грустными тоскующими глазами и умоляюще виляли хвостами, словно пытаясь сказать: «Купите меня! Купите меня! Купите меня! Позвольте мне с вами погулять… О, пожалуйста, купите меня и моих бедных братьев тоже! Ну же! Ну же! Ну же!» Эти просьбы слышались так отчетливо, когда псы лаяли и скулили, как будто они говорили на человеческом языке – все, кроме одного большого ирландского терьера. Тот зарычал, когда Джейн его погладила.

Косясь на детей, терьер словно говорил: «Р-р! Вы меня не купите. Никто и никогда меня не купит, я умру на цепи и вряд ли меня волнует, когда именно я умру!»

Не знаю, услышали бы дети в его рычании эти слова, если бы однажды им не довелось побывать в осажденном замке. Но после случая с замком они знали, как отвратительно сидеть взаперти, когда хочется вырваться на свободу.

Конечно, они не могли купить даже одного песика. На всякий случай они спросили, сколько стоит самый маленький, и оказалось, что целых шестьдесят пять фунтов! Вообще-то песик был японским той-спаниелем, а ведь собачка такой породы некогда позировала для портрета вместе с королевой в ту пору, когда та была всего лишь принцессой Уэльской. Но дети решили, что если уж самый маленький пес стоит такую кучу денег, то за большого вообще запросят несколько тысяч, и пошли дальше.

Больше они не заходили туда, где продавали кошек, собак и птиц; миновав подобные заведения, дети в конце концов добрались до магазина, торгующего только теми животными, которым явно было все равно, в заточении они или нет, – такими, как золотые рыбки, белые мыши, морские анемоны и другая аквариумная живность. Еще там продавались ящерицы, жабы, ежи, черепахи, декоративные кролики и морские свинки. Клеток было так много, что некоторые стояли на улице перед магазином, и дети застряли возле них надолго, скармливая морским свинкам кусочки хлеба через прутья и размышляя, можно ли будет держать песочного цвета вислоухого кролика в доме на Фицрой-стрит.

– Не думаю, что наша няня станет сильно возражать, – сказала Джейн. – Кролики иногда бывают такими ручными. Я думаю, он научится узнавать нянюшку по голосу и будет скакать за ней по пятам.

– Она бы спотыкалась о него по двадцать раз на дню, – возразил Сирил. – А вот змея…

– Здесь не продают змей, – поспешно перебил Роберт. – Кроме того, мне почему-то никогда не нравились змеи… Интересно, почему?

– Червяки тоже противные, – сказала Антея. – И угри, и слизни… Наверное, потому, что людям не нравятся существа, у которых нет ног.

– Папа говорит, что у змей есть ноги, только они спрятаны внутри, – сообщил Роберт.

– Да, а еще он говорит, что внутри нас спрятаны хвосты, только что с них толку? – сказала Антея. – Все равно терпеть не могу существ, у которых нет ног.

– Хуже, когда ног слишком много, – содрогнулась Джейн. – Как вспомню сороконожек!

Дети стояли на тротуаре, слегка мешая прохожим, разговаривали и одну за другой осматривали клетки, стоящие пирамидой. Опершись локтем на крышу клетки, которая казалась пустой, Сирил попытался разбудить свернувшегося клубочком ежа, как вдруг под локтем мальчика кто-то негромко, но четко, без писка или подвывания, сказал на чистом английском языке:

– Купи меня, пожалуйста, купи!

Сирил вздрогнул, как будто его ущипнули, и отскочил от клетки.

– Вернись, прошу тебя, вернись! – произнес голос чуть громче, но все еще не очень громко. – Наклонись и притворись, что завязываешь шнурок ботинка… Вижу, он у тебя, как обычно, развязан.

Сирил машинально послушался, опустился на одно колено на сухом, горячем, пыльном тротуаре, вгляделся в темноту клетки и оказался лицом к лицу с псаммиадом!

Псаммиад сильно похудел после их последней встречи, стал пыльным и грязным, а его мех был неопрятным и взъерошенным. Песчаный эльф съежился в жалкий комочек и так сильно втянул свои улиточьи глаза, что их почти не стало видно.

– Послушай, – продолжал псаммиад (его голос звучал так, будто он вот-вот расплачется), – вряд ли владелец этой лавки запросит за меня высокую цену. Я укусил его, и не один раз, и вообще старался выглядеть самым заурядным животным. Мои прекрасные глаза ни разу не удостоили его взглядом. Передай остальным, что я здесь, но вели им разглядывать всяких низких, обычных тварей, пока я с тобой разговариваю. Существо внутри не должно думать, что ты во мне заинтересован, иначе оно заломит за меня цену, которая будет вам не по карману. Помнится, прошлым летом, в старые добрые времена, у вас не водилось много денег. Да уж, никогда не думал, что буду так рад тебя видеть, никогда!

Псаммиад шмыгнул носом и выдвинул длинные стебельки своих улиточьих глаз, чтобы слезинка упала как можно дальше от шерсти.

– Скажи остальным, что я здесь, и тогда я дам тебе точные инструкции – что делать, чтобы меня купить.

Сирил завязал шнурок ботинка тройным узлом, встал и твердо обратился к остальным:

– Послушайте, я взываю к вашей чести, кроме шуток.

Такой призыв в этой семье никогда не пропускали мимо ушей.

– Не смотрите на ту клетку, – продолжал Сирил, – а смотрите на белую крысу. Не смотрите на ту клетку, что бы я ни говорил!

И чтобы уж наверняка никто не кинул ни единого взгляда на упомянутую клетку, он заслонил ее собой.

– А теперь приготовьтесь к большому сюрпризу. В этой клетке сидит наш старый друг… Кому сказано не смотреть! Да, там сидит никто иной, как псаммиад, старый добрый псаммиад! И он хочет, чтобы мы его купили. Он говорит, чтобы вы не смотрели на него. Любуйтесь на белую крысу и считайте, сколько у вас у всех денег! Честью заклинаю не таращиться куда не надо!

Остальные благородно уставились на белую крысу и глазели на нее до тех пор, пока крыса не перепугалась насмерть. Отойдя в дальний уголок своей клетки, она села на задние лапки, закрыла глаза передними и притворилась, будто умывается.

Сирил снова наклонился, занявшись шнурком второго ботинка, и стал слушать дальнейшие указания псаммиада.

– Ступайте в лавку, – велел псаммиад, – и начинайте прицениваться к разным животным. Потом спросите: «Сколько вы хотите за ту бесхвостую обезьяну, за паршивую старую тварь в третьей клетке от конца?» О, не бойтесь оскорбить мои чувства, смело называйте меня паршивой обезьяной! Я изо всех сил старался быть на нее похожим. Не думаю, что за меня запросят очень много… С тех пор, как я позавчера сюда попал, я укусил торговца одиннадцать раз. Если он назовет цену выше, чем вы можете себе позволить, скажите, что хотели бы иметь такие деньги.

– Но ты ведь больше не можешь исполнять наши желания. Я пообещал, что мы больше никогда не заставим тебя их исполнять, – сказал сбитый с толку Сирил.

– Не будь дурачком, – отозвался дрожащим, но ласковым голосом песчаный эльф. – Просто сосчитайте свои деньги и делайте в точности, как я сказал.

Сирил, показывая негнущимся пальцем на белую крысу, делал вид, что очарован ею и только о ней и говорит остальным, в то время как псаммиад горбился, съеживался и всеми силами старался выглядеть неинтересным.

Затем четверо детей вошли в магазин.

– Сколько вы хотите за ту белую крысу? – спросил Сирил.

– Восемь пенсов, – последовал ответ.

– А почем у вас морские свинки?

– От восемнадцати пенсов до пяти шиллингов, в зависимости от породы.

– А сколько стоят ящерицы?

– По девять пенсов за штуку.

– А жабы?

– Четыре пенса. А теперь послушайте, – с внезапной яростью сказал грязный владелец всей этой запертой в клетки живности, заставив детей поспешно попятиться к деревянным клеткам у стены. – Я не хочу, чтобы вы приходили, переворачивали тут все вверх дном и приценивались к каждому животному просто ради забавы! Выкиньте это из головы! Хотите купить – покупайте, но у меня еще никогда не бывало покупателя, который хотел бы разом купить мышей, ящериц, жаб и лягушек. Так что лучше валите отсюда!

– Ой, погодите минутку, – сказал бедняга Сирил, чувствуя, что вел себя довольно глупо, всеми силами стараясь выполнить указания псаммиада. – Просто скажите, что вы хотите за старую паршивую обезьяну в третьей клетке от конца?

Продавец усмотрел в этом новое оскорбление.

– Сам ты паршивая обезьяна! – заявил он. – Наглец, каких мало! Проваливай, кому говорю!

– Что вы злитесь? – вступила в разговор Джейн, окончательно теряя голову. – Разве вы не видите, что обезьяна ему и вправду нужна?

– Хо! Да неужто? – усмехнулся торговец.

Он почесал за ухом, подозрительно приглядываясь к детям, потому что был опытным торгашом и умел распознавать, когда говорят правду, а когда врут. Рука у него была забинтована, и три минуты назад он с радостью продал бы «старую паршивую обезьяну» за десять шиллингов. Но сейчас…

– Хо! Если он и вправду хочет купить тварь, тогда ее цена – два фунта десять шиллингов. Второй такой обезьяны он нигде не сыщет, ей просто нет равных, ни по эту сторону экватора, ни там, откуда она родом. Такой обезьяны еще никогда не видывали в Лондоне, и ее место вообще-то в зоопарке. Так что два фунта и десять чистоганом или валите отсюда!

Дети переглянулись. Все, что у них было, это двадцать три шиллинга и пять пенсов. А если бы отец не дал им «на всех» соверен перед отъездом, было бы на двадцать шиллингов меньше.

– У нас всего двадцать три шиллинга и пять пенсов, – сказал Сирил, позвякивая деньгами в кармане.

– Двадцать три фартинга и чья-то наглость, – сказал торговец, который не верил, что у Сирила может быть столько денег.

Последовала мучительная пауза. Затем Антея кое-что вспомнила.

– Ой, – сказала она, – как бы мне хотелось, чтобы у меня было два фунта десять шиллингов!

– Мне бы тоже этого хотелось, мисс, не сомневайтесь, – с оскорбительной вежливостью отозвался торговец. – Еще как хотелось бы!

Антея, которая стояла, положив руку прилавок, вдруг почувствовала, как под ее ладонь что-то скользнуло. Она приподняла руку и увидела пять блестящих полусоверенов.

– Знаете, у меня все-таки хватит денег! – сказала она торговцу. – Вот! А теперь отдайте нам псамми… В смысле – обезьянку.

Продавец очень внимательно осмотрел деньги, после чего быстро сунул монеты в карман.

– Надеюсь, вы получили их честным путем… – Он пожал плечами и снова почесал за ухом. – Что ж, обезьяна теперь ваша, хоть она и стоит втрое дороже.

Он медленно направился к клетке, осторожно открыл дверцу и внезапно яростно схватил псаммиада, на что тот незамедлительно отреагировал укусом и долго не разжимал челюстей.

– Вот, берите свою скотину! – крикнул торговец, стиснув псаммиада так крепко, что тот чуть не задохнулся. – Обглодал меня до костей!

Мужчина широко открыл глаза, когда Антея бесстрашно протянула руки к «обезьяне».

– Не вини меня, девочка, если он исполосует тебе лицо…

Псаммиад вырвался из грязных мозолистых рук, а Антея его поймала. Конечно, ее руки тоже были не очень чистыми, зато мягкими и розовыми, и она держала песчаного эльфа ласково и бережно.

– Но ты не можешь нести его так до самого дома, – сказал Сирил. – Иначе мы соберем вокруг толпу!

На них и вправду уже глазели два мальчика-рассыльных и полицейский.

– Я не могу дать вам никакой тары, кроме бумажного пакета – мы кладем в такие черепах, – сказал прижимистый торговец.

Вся компания вошла в магазин, и глаза торговца чуть не вылезли из орбит, когда, вручив Антее свой самый большой бумажный пакет, он увидел, как девочка открывает его и псаммиад осторожно забирается внутрь.

– Ну и ну! Разрази меня гром, зрелище почище петушиных боев! Может, вы уже встречались с этой скотиной?

– Да, – вежливо ответил Сирил, – это наш старый друг.

– Эх, знать бы сразу! Тогда вы бы не выманили его у меня и за вдвое большую сумму. Впрочем, – добавил мужчина, когда дети исчезли из виду, – я и так неплохо наварился, учитывая, что заплатил за зверя всего пять шиллингов. Но мне же надо было вознаградить себя за укусы!

Дети, дрожа от волнения, несли по улицам псаммиада, который, в свою очередь, дрожал в бумажном пакете. Когда они добрались домой, Антея принялась нянчиться с псаммиадом – гладила, ласкала и, наверное, расплакалась бы над ним, если бы не вспомнила, что песчаный эльф ненавидит влагу.

Когда псаммиад пришел в себя достаточно, чтобы говорить, он попросил:

– Принесите мне песок, серебристый песок из магазина лакокрасочных товаров. Да купите побольше.

Дети насыпали песка в круглый тазик, посадили туда псаммиада, и тот начал кататься в песке, и натираться им, и отряхиваться, и чесаться, и отскребаться, и прихорашиваться – и продолжал в том же духе до тех пор, пока не почувствовал себя снова чистым и ухоженным. Тогда он торопливо вырыл в песке ямку и нырнул в нее отсыпаться.

Спрятав тазик под кроватью девочек, дети пошли ужинать. Старая няня по доброте душевной и в заботе об их здоровье приготовила им чудесный ужин из хлеба с маслом и жареного лука.

Когда Антея на следующее утро проснулась, оказалось, что псаммиад уютно устроился между ее плечом и плечом Джейн.

– Вы спасли мне жизнь, – сказал он. – Я знаю, что рано или поздно этот человек облил бы меня холодной водой, и тогда мне пришел бы конец. Вчера утром я видел, как он мыл клетку с морской свинкой. Я все еще ужасно хочу спать… Вернусь-ка я в песочек и еще немного вздремну. Разбуди мальчиков и эту соню Джейн, а когда позавтракаете, поговорим.

– А ты не хочешь позавтракать? – спросила Антея.

– Наверное, вскоре перекушу. Но песок – это все, что мне требуется, он для меня и мясо и питье, и угли и огонь, и жена и дети.

С этими словами песчаный эльф слез с кровати, забрался обратно в тазик, зарылся в песок и исчез из виду.

– Ну что ж, – сказала Антея. – Во всяком случае, теперь наши каникулы не будут скучными. Мы снова нашли псаммиада.

– Да, скучать мы не будем, – сказала проснувшаяся Джейн и начала натягивать чулки. – Но теперь, когда псаммиад не может исполнять наши желания, завести его – это все равно, что завести домашнюю собачку.

– О, не будь такой придирой, – упрекнула Антея. – Даже если он не сможет делать ничего другого, он сможет рассказывать нам о мегатериях и других древностях.

Глава вторая. Половинка амулета

Давным-давно (а именно прошлым летом) дети попали в переплет из-за того, что псаммиад исполнил очередное их желание, и это очень не понравилось служанкам. Тогда братья и сестры попросили песчаного эльфа, чтобы впредь никто из слуг не замечал подарков, которые он дарит. Расставаясь с псаммиадом, Антея сказала, что хотела бы когда-нибудь встретиться с ним снова, вот почему они и встретились в той лавке – как справедливо заметил Роберт, к большому везению псаммиада. Теперь вы, конечно, поняли, что раз псаммиад снова вошел в жизнь детей благодаря пожеланию Антеи, его появление должно было остаться тайной для слуг. А поскольку, по мнению псаммиада, старая няня все еще находилась у родителей детей в услужении (хотя теперь у нее имелся собственный дом), нянюшка вовсе не замечала песчаного эльфа. И слава богу, потому что она никогда не разрешила бы девочкам держать у себя под кроватью животное и тазик с песком.

После непривычно роскошного завтрака, к которому подали горячие булочки, Антея вытащила тазик из-под кровати и разбудила псаммиада. Тот потянулся, встряхнулся и недовольно сказал:

– Вы, наверное, давились своим завтраком, раз он занял всего пять минут. Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, испортите желудок.

– Мы завтракали почти час, – сообщила Антея. – А теперь вспомни, что ты нам обещал.

– Послушай-ка, – сказал псаммиад, усевшись на песок и внезапно выпучив глаза на стебельках, – лучше сразу договоримся о том, как все у нас сложится дальше. Не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание, поэтому заявляю прямо, что…

– Ой, пожалуйста, подожди, пока мы не вернемся к остальным! – взмолилась Антея. – Они решат, что с моей стороны ужасно некрасиво разговаривать с тобой наедине. Ну же, милый, иди сюда!

Она опустилась на колени перед тазиком с песком и протянула руки. Псаммиад, должно быть, вспомнил, с какой радостью прыгнул в эти маленькие ручки не далее как вчера, поэтому, хоть и недовольно заворчал, но повторил прыжок.

Антея завернула его в передник и отнесла вниз. Остальные встретили ее благоговейным молчанием.

– Ну, что? – наконец, спросила Антея.

– Что еще это за место такое? – спросил псаммиад, вытянув телескопические стебельки глаз и медленно вращая ими, чтобы оглядеться по сторонам.

– Гостиная, как видишь, – ответил Роберт.

– Мне тут не нравится.

– Не беспокойся, мы отнесем тебя, куда захочешь, только попроси, – ласково пообещала Антея. – Так что ты начал говорить там, наверху, когда я сказала, что остальным не понравится, если я буду беседовать с тобой наедине?

Она покраснела под пристальным взглядом псаммиада.

– Не красней, – резко велел он. – Вполне естественно желать, чтобы твои родственники знали, какая ты хорошая и добродетельная особа.

– Не надо так с Антеей, – попросила Джейн. – Она совершенно правильно поступила. И вправду – что ты собирался сказать, когда она тебя остановила?

– Если хочешь знать, я собирался сказать, что вы спасли мне жизнь, и я вам благодарен, но это сути дела не меняет. Вы остались такими же невежественными глупышами, какими были, и по-прежнему не стоите одной-единственной моей шерстинки.

– Никто не спорит… – начала было Антея, но псаммиад огрызнулся:

– Очень невежливо перебивать на полуслове! Так вот – я не собираюсь сносить всякие глупости. Если вы думаете, что ваш поступок даст вам право гладить меня или унижать, заставляя играть с вами, сразу скажу: не дождетесь! Понимаете? Мое мнение всегда будет на первом месте.

– Знаю, – сказал Сирил. – Так всегда и было, если помнишь.

– Что ж, тогда решено. С каждым следует обращаться так, как он того заслуживает. Со мной – с уважением, а с вами… Ладно, не хочу никого обидеть. Хотите, расскажу, как я попал в тот ужасный притон, из которого вы меня выкупили? О, я благодарное существо и не забыл этого и никогда не забуду.

– Расскажи, – кивнула Антея. – Я знаю, ты ужасно умный, но даже при всем твоем огромном уме вряд ли можешь представить, как уважительно… Как уважительно мы тебя уважаем. Правда? – обратилась она за поддержкой к остальным.

Ее сестра и братья дружно ответили:

– Да! – и заерзали на стульях.

Роберт выразил общее мнение, сказав:

– Мне не терпится услышать, как ты попал в магазин.

Итак, псаммиад уселся на покрытом зеленым сукном столе и начал:

– Когда вы покинули карьер, я ненадолго закопался в песок, чтобы поспать. Я устал от всех ваших глупых пожеланий, и мне казалось, что я не закапывался в песок целый год.

– В песок? – переспросила Джейн.

– Я там сплю, как ты помнишь. Ты ложишься в кровать, а я сплю в песке.

Джейн зевнула; при упоминании кровати ее потянуло в сон.

– Ладно, – обиженно сказал псаммиад. – Не буду растягивать свое повествование. Один человек поймал меня, когда охотился на кроликов. Он меня выкопал, и я его укусил. Он сунул меня в мешок вместе со своей убитой добычей – зайцем и крольчихой, отнес домой и переложил из мешка в корзину с дырочками, через которые можно было видеть, что творится снаружи. Когда он меня перекладывал, я снова его укусил. Потом он привез меня в этот город, который, как я слышал, называют Новым Вавилоном, хотя он ничуть не похож на старый Вавилон, и продал меня тому ужасному торговцу. Когда меня передавали из рук в руки, я несколько раз укусил их обоих. Ну, а у вас какие новости?

– В нашей истории мало увлекательного и кусательного, – с сожалением сказал Сирил. – Честно говоря, вообще нисколько. Отец уехал в Южную Африку, в Маньчжурию. Мама с Ягненком отправилась на Мадейру, потому что заболела. И как же я хочу, чтобы они все снова были дома, живые и здоровые!

Чисто по привычке песчаный эльф начал было раздуваться, но внезапно замер.

– Совсем забыл, я ведь больше не могу исполнять ваши желания.

– Да, но послушай, разве мы не можем позвать старую няню и попросить ее пожелать, чтобы мама с Ягненком оказались дома – живые и здоровые? – спросил Сирил. – Не сомневаюсь, она тоже этого хочет.

– Не можете, – отрезал псаммиад. – Если попросить кого-то другого загадать твое желание, результат будет точно таким же, как если бы ты загадал желание сам. Это не сработает.

– Но вчера же сработало, с торговцем в лавке, – напомнил Роберт.

– Ну, да. Но вы не просили его загадывать желание и не знали, что произойдет, если он все-таки загадает. Такого больше не повторится. Все кончено.

– Значит, ты не сможешь нам помочь, – огорченно сказала Джейн. – А я-то думала, ты что-нибудь сделаешь! С тех пор, как мы вчера спасли тебе жизнь, я верила, что ты обязательно сумеешь вернуть отца, даже если не сумеешь вернуть маму.

И Джейн заплакала.

– Не реви, – поспешно попросил псаммиад. – Ты же знаешь, как меня всегда нервируют слезы. Когда рядом кто-нибудь плачет, я ни на минуту не чувствую себя в безопасности. Послушайте, вы просто должны раздобыть какой-нибудь волшебный амулет.

– Это легче сказать, чем сделать.

– Ничуть, – заверил песчаный эльф. – Совсем недалеко от того места, где вы вчера меня купили, продается один из самых сильных амулетов в мире. Человек, которого я укусил (я имею в виду своего пленителя), зашел в магазин, чтобы прицениться к штуковине под названием гармоника. Пока он доказывал продавцу, что его цены – просто грабеж, я увидел на подносе вперемешку с другими вещицами упомянутый амулет. Если вам удастся его купить, он исполнит ваше заветное желание.

Дети переглянулись, а потом уставились на псаммиада. Наконец, Сирил неловко кашлянул и, набравшись смелости, сказал то, о чем думали все:

– Я очень надеюсь, ты не разозлишься, но дело в том, что когда ты раньше исполнял наши желания, мы почти всегда попадали в какую-нибудь неприятную историю. И мы всегда думали, что ты по этому поводу злорадствуешь. А что касается амулета… У нас не так уж много мелочи, и, если мы потратим все на амулет, а потом окажется, что он не помог… Ну, ты же понимаешь, к чему я клоню, не так ли?

– Я понимаю только то, что ты видишь не дальше своего носа, а он у тебя короткий, – сердито ответил псаммиад. – Послушай, я вынужден был выполнять ваши желания, и, конечно, это не всегда приводило к добру, потому что у вас не хватало ума пожелать что-нибудь стоящее. Но с амулетом будет все по-другому. Я не обязан был рассказывать вам о нем, на сей поступок меня подвигли лишь великодушие и доброта. Поэтому все обязательно кончится хорошо. Понимаете?

– Не сердись, – сказала Антея, – пожалуйста, пожалуйста, не сердись. Видишь ли, чуть-чуть мелочи – это все, что у нас есть. Пока папа не вернется домой, у нас больше не будет карманных денег, если только он не пришлет нам немного в письме. Но мы тебе доверяем.

И она обратилась к своим братьям и сестре:

– Как вы думаете, стоит ли потратить все деньги, если есть хоть малейший шанс вернуть папу и маму в целости и сохранности? Только подумайте, как это будет замечательно! О, давайте рискнем!

– Мне все равно, что вы будете делать, – сказал псаммиад. – Лично я возвращаюсь в песок, пока вы здесь решаете и гадаете.

– Нет, не уходи! – закричали все, а Джейн добавила:

– Мы уже решили, разве не видишь? Одеваемся и идем. Ты отправишься с нами?

– Конечно, – ответил псаммиад. – Как без меня вы найдете нужный магазин?

Все надели шапки, а псаммиада посадили в сумку, в которой когда-то принесли с фаррингдонского рынка два фунта филе камбалы. Теперь в сумке находилось три с лишним фунта псаммиада, и дети несли ее по очереди.

– Ничего, Ягненок вдвое тяжелее, – сказал Роберт, и девочки вздохнули.

Псаммиад то и дело выглядывал из сумки и давал указания, куда сворачивать.

– Откуда, скажи на милость, ты это знаешь? – спросил Роберт. – Ума не приложу.

– Было бы что прикладывать, – огрызнулся псаммиад.

Наконец они добрались до магазина. Чего только не красовалось в его витрине! Гармошки и шелковые носовые платки, фарфоровые вазы и чайные чашки, синие японские баночки и курительные трубки, серебряные ложечки (связанные по шесть штук), кружевные воротнички, шпаги, пистолеты, а в красной лакированной вазочке – обручальные кольца. Еще там были офицерские эполеты, хирургические ланцеты, чайницы из инкрустированного панциря красной черепахи, украшенные медными завитушками, тарелки с разными иностранными монетами и стопки разнокалиберных тарелок. Джейн очень понравилась красивая картинка, на которой маленькая девочка купала собачку. В самом центре витрины на грязном серебряном подносе лежали пряжки, табакерки, перламутровые футляры для карточных колод, старые печати и прочие безделушки.

Когда Сирил сказал:

– Вон поднос со всякой всячиной, – псаммиад высунул голову из сумки, чтобы заглянуть в витрину.

И тут он углядел нечто такое, отчего стебельки его улиточьих глаз вытянулись и сделались длинными и тонкими, как новые грифельные карандаши. Песчаный эльф вздыбил шерсть и прошептал хриплым от волнения голосом:

– Вон он! Вон там, под сине-желтой пряжкой! Немного из-под нее торчит, красный такой. Видите?

– Похожий на подковку? – спросил Сирил. – Красный, как сургуч, которым запечатывают письма?

– Да, именно! Теперь надо действовать так же, как раньше. Сперва приценитесь к другим вещам, например, к той синей пряжке. Тогда торговец достанет поднос с витрины. Думаю, лучше будет, если в лавку пойдешь ты одна, – сказал псаммиад Антее. – А мы подождем здесь.

Итак, остальные прижались носами к витрине, и вскоре большая, грязная, короткопалая рука, на одном пальце которой красовалось кольцо с очень крупным бриллиантом, просунулась между зелеными занавесками в задней части витрины и забрала поднос.

Дети не видели, как проходила беседа Антеи с Бриллиантовым продавцом, но переговоры длились так долго, что им стало казаться – за такое время Антея смогла бы скупить весь магазин, будь у нее деньги. Наконец, она предстала перед братьями и сестрой, скалясь в улыбке (как позже сказал Сирил) и сжимая в руке амулет, вырезанный из красного, гладкого, слегка поблескивающего камня.

– Он у меня, – прошептала Антея, разжав пальцы, чтобы показать покупку остальным. – Давайте вернемся домой. Мы не можем торчать тут, как пригвожденные, и разглядывать его на улице.

И все отправились домой.

Гостиная на Фицрой-стрит казалась очень неподходящим фоном для таких волшебных событий. За городом, среди цветов и зеленых полей, детям справедливо казалось, что в этом мире нет ничего невозможного, но так близко от Тоттенхэм-Корт-роуд попробуй поверить, что может произойти нечто по-настоящему замечательное! И все-таки присутствие псаммиада было само по себе чудесным. И ведь песчаный эльф рассказал, где можно купить амулет, который осчастливит своих обладателей, поэтому четверо детей чуть ли не прыжками мчались домой, решительно выпятив подбородки и крепко сжав губы. Они шли так быстро, что псаммиад трясся в своей рыбной сумке, но молчал – возможно, опасаясь привлечь внимание публики.

Взопревшие, они наконец вернулись домой и посадили псаммиада на зеленую скатерть.

– Пора! – сказал Сирил.

Но для псаммиада пришлось принести тазик с песком, потому что он совсем ослабел. Немного придя в себя, песчаный эльф сказал:

– Ну-ка, дайте мне взглянуть на амулет!

Антея выложила амулет на зеленую скатерть, псаммиад вытаращил на него глаза на длинных стебельках, потом с упреком обратил их на Антею и заявил:

– Но здесь только половина амулета!

Это был удар.

– Там больше не было, – застенчиво, но твердо ответила Антея. Она знала, что ни в чем не виновата.

– Должна быть еще такая же половинка, – сказал псаммиад, – и нечто вроде булавки, чтобы скрепить половинки вместе.

Тут все загалдели одновременно:

– Неужели пол-амулета совсем не сработает?

– А без второй части ничего не получится?

– Он стоил семь шиллингов и шесть пенсов!

– О боже, о боже, о боже!

– Не будьте маленькими идиотами! – прикрикнул псаммиад, после чего воцарилось тягостное молчание.

Первым его нарушил Сирил:

– Что же нам делать?

– Вернуться в магазин и проверить, нет ли там второй половинки, – посоветовал псаммиад. – А я пока подожду в песке. Не унывайте! Даже одна половинка амулета кое на что способна, но, если вам не удастся раздобыть вторую, проблемам не будет конца.

Итак, Сирил отправился в магазин, а псаммиад зарылся в песок. Остальные трое детей пошли обедать, и старая няня очень рассердилась, что к столу явились не все.

После обеда дети принялись дежурить у окна и, наконец, увидели Сирила. Он был еще слишком далеко, чтобы можно было разглядеть его лицо, но по тому, как он сутулился, как обвисли его бриджи и как он волочил ноги, остальные поняли: ничегошеньки у него не вышло.

– Ну что? – в один голос спросили все, высыпав на порог и вопреки очевидному надеясь на чудо.

– Не выгорело, – ответил Сирил. – Торговец сказал, что продал нам вещь в идеальном состоянии. Он сказал, что это римский дамский медальон и пусть не покупают диковинки те, кто ничего не смыслят в антиках… антик… вари-ате или как его там, и что он никогда не разрывал сделку, потому что бизнес есть бизнес, и от своих покупателей ожидает того же. Он вел себя просто ужасно, как последний грубиян… А где мой обед?

Было ясно, что Сирил, мягко говоря, не в духе.

Осознание того, что теперь в этой гостиной вряд ли может произойти что-то по-настоящему замечательное, свинцовой тяжестью легло на души детей.

Сирил пообедал и как раз дожевывал последний кусочек яблочного пудинга, когда в дверь кто-то поскребся. Антея открыла, и в комнату вошел псаммиад.

– Что ж, – сказал он, услышав новости, – могло быть и хуже. Только не удивляйтесь, если вам придется пережить немало приключений, прежде чем вы раздобудете вторую половину амулета. Вы же хотите ее получить?

– И как можно скорее! – хором ответили дети. – И мы всегда готовы к приключениям.

– Это-то я помню, – сказал псаммиад. – Что ж, садитесь и слушайте во все уши. У вас их на всех восемь, не так ли? Да, восемь. Я рад, что вы умеете считать. А теперь будьте внимательны, я не собираюсь повторять все дважды.

Дети уселись на полу – так было гораздо удобнее, чем на стульях, а еще им показалось, что так будет вежливее по отношению к псаммиаду, который, устроившись на коврике у камина, поглаживал усы. Антея внезапно почувствовала, что ее сердце сжала ледяная тоска. (Если вы не знаете, что такое ледяная тоска, я рада за вас и надеюсь, что вы никогда этого не узнаете). Отец, мама, любимый Ягненок – все они были сейчас далеко. Но потом девочка вспомнила, что псаммиад здесь, что у них есть хотя бы половинка амулета, и ей стало уютно и тепло. По крайней мере, их ждут приключения.

– Итак, – весело сказал псаммиад, – вы не особенно милы, не особенно умны и совсем не красивы. Тем не менее, вы спасли мне жизнь… Как вспомню того человека и его ведро с водой, так бросает в дрожь! – поэтому я расскажу вам все, что знаю. Ну, не то чтобы вообще все, потому что я знаю слишком много, но я расскажу вам все, что знаю о красной штуке.

– Расскажи! Расскажи! Расскажи! Расскажи! – попросили в четыре голоса дети.

– Так вот, – начал псаммиад. – Эта штука – половинка амулета, который может сделать все, что угодно. Он может заставить расти кукурузу, течь воду, деревья – плодоносить, а красивых детей – появляться на свет. Не то чтобы младенцы и вправду были красивыми, – добавил песчаный эльф, – но их матери так считают. А пока ты считаешь что-то правдой, оно для тебя правдиво.

Роберт зевнул.

– Целый амулет может защитить от всего, что делает людей несчастными, – продолжал псаммиад. – От ревности, плохого характера, гордыни, неприятных привычек, жадности, эгоизма, лени. В ту пору, когда создавался амулет, люди называли все перечисленное злыми духами. Вам не кажется, что было бы здорово иметь такую защиту?

– Еще как здорово, – без особого энтузиазма отозвались дети.

– Еще амулет придает сил и смелости.

– Это уже лучше, – сказал Сирил.

– И добродетельности.

– Наверное, неплохо ее иметь, – сказала Джейн без особого интереса.

– И он может исполнить ваше заветное желание.

– Вот теперь ты говоришь дело, – сказал Роберт.

– Конечно, я говорю дело, – язвительно парировал псаммиад, – поэтому ты мог бы и помолчать.

– Выполнение заветного желания – как раз то, что нам нужно, – сказал Сирил.

– Да, но все это может сделать только целый амулет, – осмелилась возразить Антея. – А его половинка, она-то сама по себе на что-нибудь способна? Ведь ты говорил, что способна? – повернулась она к псаммиаду.

Тот кивнул.

– Да, половинка способна перенести вас в любое место, где можно найти вторую половинку.

Сперва перспектива показалась блестящей, но потом Роберт спросил:

– А наша половинка знает, где искать вторую половинку?

Псаммиад покачал головой.

– Вряд ли.

– Вряд ли?

– Да.

– Тогда с тем же успехом мы могли бы искать иголку в снопе сена, – пожал плечами Роберт. И добавил: – Да, именно в снопе, а не в стоге, потому что так говорит папа.

– Ничего подобного, – бодро отозвался псаммиад. – Вы думаете, что все знаете, но вы сильно ошибаетесь. Перво-наперво надо заставить эту штуку заговорить.

– А она умеет разговаривать? – спросила Джейн.

Но она спросила так не потому, что считала это невозможным. Ведь несмотря на скучную мебель в гостиной, здесь все больше сгущалось ощущение волшебства, которое, казалось, наполняло комнату, как ароматный туман мечты.

– Конечно, умеет. Полагаю, вы умеете читать…

– Само собой! – ответили все, слегка обиженные этим вопросом.

– Что ж, тогда вам нужно всего лишь прочитать имя, написанное на вашей части амулета. И как только вы произнесете это имя вслух, половинка амулета обретет силу и сможет делать… Ну, то, что сможет.

Наступила тишина, во время которой половинка красного амулета передавалась из рук в руки.

– Тут нет имени, – сказал наконец Сирил.

– Чепуха, – отмахнулся псаммиад. – А это что?

– Ах, это! Но тут же не буквы, а картинки – что-то вроде цыплят, змеек и тому подобного.

На самом деле на амулете было изображено вот что:

– Да с вами никакого терпения не хватит! – воскликнул псаммиад. – Если вы не умеете читать, найдите того, кто умеет. Например, жреца.

– Но у нас нет знакомых жрецов, – сказала Антея. – Мы знаем одного священника – в Библии священников называют жрецами, кажется, – но он владеет только греческим, латынью и ивритом, а надпись на амулете точно не на этих языках.

Псаммиад сердито топнул мохнатой лапой.

– Лучше бы я никогда с вами не встречался! От вас не больше пользы, чем от каменных изваяний. А от них, по правде говоря, пользы совсем мало. Неужели в вашем Вавилоне нет мудреца, который смог бы произнести имена Великих?

– Наверху живет бедный ученый джентльмен, – вспомнила Антея. – Может, попробуем спросить у него? У него много каменных статуэток, а еще всяких железных штуковин… Мы как-то раз заглянули в его комнату, когда его не было дома. Старая няня говорит, что он ест столько, что и канарейка бы не насытилась, и тратит все свои деньги на камни и другие странные вещи.

– Попытка не пытка, – сказал псаммиад, – только действуйте осторожно. Если он знает более великое имя, чем то, которое написано на амулете, и пустит его в ход против вас, ваш амулет утратит силу. Поэтому сперва свяжите того человека узами страшной клятвы, а уже после попросите его о помощи… И лучше идите все вместе, а по дороге верните меня в песок. Мне нужно несколько минут побыть в тишине и покое.

Итак, четверо детей наскоро вымыли руки и причесались (идея Антеи), после чего поднялись наверх, чтобы постучаться в дверь «бедного ученого джентльмена» и «связать его узами страшной клятвы».

Глава третья. Прошлое

Обед ученого джентльмена остывал на столе. Баранья отбивная напоминала коричневый островок посреди замерзшего пруда – застывшего жира подливки. Мерзкое зрелище. И это было первое, что увидели дети, когда, постучав три раза и не получив ответа, отважились повернуть ручку и тихонько приоткрыть дверь. Тарелка с отбивной стояла на конце длинного стола, который тянулся вдоль стены комнаты, а на другом его конце лежали картинки, камни странной формы и книги. За столом высились застекленные шкафы с диковинными вещицами, смахивающие на те, что стоят в ювелирных магазинах.

«Бедный ученый джентльмен» сидел за столиком у окна и рассматривал что-то очень маленькое, зажатое в тонкий пинцет. В один глаз он вставил нечто вроде подзорной трубы, напомнивший детям о часовщиках и об улиточьих глазах псаммиада. Джентльмен был очень высоким, худым, его длинные ботинки с узкими носами торчали из-под стола. Он не услышал, как открылась дверь, и дети остановились в нерешительности.

Но потом Роберт закрыл дверь, и все отшатнулись, потому что за ней оказался футляр для мумии… Очень, очень, очень большой, расписанный красным, желтым, зеленым и черным, он сердито взирал на детей.

Вы, конечно, знаете, что такое футляр для мумии? Если не знаете, лучше сразу идите в Британский музей и выясните. В любом случае, это совсем не то, что вы ожидаете увидеть в гостиной второго этажа дома в Блумсбери, к тому же если футляр таращится на вас так, словно хочет знать, по какому делу вы пришли.

Поэтому все дети громко воскликнули:

– Ой! – и попятились, спотыкаясь и топоча.

Ученый джентльмен вынул из глаза монокль и сказал:

– Прошу прощения, – очень мягким, спокойным и приятным голосом того, кто учился в Оксфорде.

– Это мы просим прощения, – вежливо отозвался Сирил. – Извините, что побеспокоили.

– Входите, – сказал джентльмен, поднимаясь, и Антея отметила про себя его изысканные манеры. – Рад вас видеть. Не хотите ли присесть? Нет, не здесь; позвольте убрать этот папирус.

Он освободил один стул, а сам остался стоять, улыбаясь и доброжелательно глядя на детей сквозь большие круглые очки.

– Он обращается с нами как со взрослыми, – прошептал Роберт, – и, кажется, не знает, сколько нас здесь.

– Тише, – отозвалась Антея, – шептаться ужасно неприлично.

– Нам очень жаль вас беспокоить, – сказал Сирил, стараясь вести себя так же вежливо, как хозяин комнаты, – но мы постучали три раза, а вы не сказали ни «Войдите», ни «Убирайтесь немедленно», ни «Я сейчас занят», ни «Прошу не беспокоить, приходите в другой раз», – в общем, ничего из того, что обычно говорят люди, когда к ним кто-то стучится. Поэтому мы вошли. Мы знали, что вы дома, потому что услышали, как вы чихнули.

– Не стоит извиняться, – заверил джентльмен. – Присаживайтесь, прошу.

– Он обнаружил, что нас четверо, – прошептал Роберт, когда джентльмен освободил еще три стула, аккуратно убрав на пол то, что на них лежало.

С первого стула он снял предметы, похожие на кирпичи, по которым до того, как они застыли, потоптались крошечные птички, только следы тянулись ровными рядами. Со второго стула – округлые предметы, похожие на большие, толстые, длинные бусины. А с последнего стула – стопку пыльных бумаг.

Дети сели.

– Мы знаем, что вы ученый-преученый, – сказал Сирил. – А у нас есть амулет, и мы хотели бы, чтобы вы прочитали, что на нем написано, потому что надпись не на латыни, не на греческом, не на иврите, ни на одном из известных нам языков.

– Доскональное знание хотя бы данных языков является очень хорошим базисом для дальнейшего образования, – вежливо сообщил джентльмен.

– О! – покраснев, сказал Сирил. – Но мы знаем только, как там выглядят буквы. Если не считать латыни. Да и из латыни я лично знаком только с Цезарем.

Джентльмен снял очки и рассмеялся – хрипловато, как показалось Сирилу, как будто ученому нечасто доводилось смеяться.

– Конечно! Прошу прощения, я что-то слегка замечтался. Вы дети, которые живут внизу, не так ли? Да-да. Я видел вас, когда входил и выходил. И вы нашли какой-то, по вашему мнению, древний предмет, и принесли, чтобы показать его мне? Это очень любезно с вашей стороны. Я бы хотел его осмотреть.

– Боюсь, нам не пришло в голову, что вы захотите его осмотреть, – сказала правдивая Антея. – Мы просто хотели узнать, что на нем написано…

– О, да! – вмешался Роберт. – Кстати, не сочтите за грубость, но прежде чем показать вам амулет, мы попросим, чтобы вы связали себя узами… Как там оно?

– Узами страшной клятвы, – подсказала Антея.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – слегка забеспокоился джентльмен.

– Дело тут вот в чем, – сказал Сирил. – У нас есть часть амулета. И псамми… Я имею в виду, кое-кто подсказал нам, что даже половинка сработает, хотя она всего лишь часть целого. Но ничего не получится, если мы не сможем произнести имя, которое на этой половинке написано. А если вы знаете какое-то другое имя, еще древнее, наша половинка амулета утратит силу; поэтому мы хотим, чтобы вы дали честное слово джентльмена… Хотя теперь, когда мы познакомились, я и так уверен, что вы не будете произносить никаких других имен. Но раз уж мы пообещали попросить вас дать клятву, значит, мы обязаны попросить. Не могли бы вы, пожалуйста, дать честное слово не произносить ни одного имени, которое было бы могущественнее того, что написано на нашем амулете?

Джентльмен снова надел очки и смотрел сквозь них на Сирила. Потом сказал (и не один раз):

– Боже мой! – И добавил: – Кто вам все это рассказал?

– Я не могу этого открыть, – ответил Сирил. – Простите пожалуйста, но никак не могу.

Должно быть, ученого джентльмена посетило смутное воспоминание о собственном далеком детстве, потому что он улыбнулся и сказал:

– Понятно. Это какая-то игра? Да-да, без сомнения! Что ж, я, конечно, обещаю. И все-таки мне интересно, откуда вы узнали о могущественных именах?

– Этого мы тоже не можем сказать, – ответил Сирил.

Антея со словами:

– Вот наш амулет, – протянула его ученому.

Джентльмен взял его вежливо, но без особого интереса. Но стоило ему кинуть один-единственный взгляд на предмет, как он внезапно напрягся, словно пойнтер, увидевший куропатку.

– Извините, – сказал он изменившимся голосом и понес амулет к окну.

Джентльмен осмотрел вещицу, перевернул, поднес к глазу свою маленькую «подзорную трубу» и осмотрел снова. Все молчали. Роберт шаркал ногами, пока Антея не подтолкнула его локтем, веля успокоиться.

Наконец ученый джентльмен глубоко вздохнул и спросил:

– Где вы его нашли?

– Мы не нашли, а купили его в магазине Джейкоба Авессалома, недалеко от Чаринг-Кросс, – ответил Сирил.

– За семь шиллингов и шесть пенсов, – добавила Джейн.

– Полагаю, вы взяли его не для перепродажи? Вы не захотите с ним расстаться? Должен сказать, вещь чрезвычайно ценная… Я бы сказал, экстраординарно ценная.

– Да, мы знаем, – кивнул Сирил, – поэтому, конечно, хотим оставить его себе.

– Тогда храните его как следует, – внушительно велел джентльмен. – И если когда-нибудь все же захотите с ним расстаться, могу я попросить вас предоставить мне право первого выбора?

– Какого-какого выбора?

– Я имею в виду – дать мне возможность купить его первым.

– Хорошо, – сказал Сирил, – мы так и сделаем. Только мы не хотим его продавать, а хотим сделать так, чтобы он заработал.

– Полагаю, такая игра не хуже многих других, – кивнул джентльмен. – Но, боюсь, времена волшебства прошли.

– На самом деле вовсе и не прошли, – серьезно сказала Антея. – Вы бы поняли, что не прошли, если бы я рассказала, как мы провели летние каникулы. Только мне нельзя об этом говорить. Так вы можете прочитать надпись? Мы вам будем очень благодарны.

– Да, я могу ее прочитать.

– И вы скажете, что там написано?

– Тут написано: «Ур Хекау Сетче».

– Ур Хекау Сетче, – повторил Сирил. – Огромное спасибо. Надеюсь, мы не отняли у вас слишком много времени.

– Вовсе нет. И прошу обращаться очень-очень осторожно с этим ценнейшим экземпляром.

Дети поблагодарили в самых вежливых выражениях, какие только смогли придумать, гуськом вышли за дверь и спустились по лестнице. Антея шла последней. На полпути к первой площадке она развернулась и снова побежала наверх. Дверь все еще была открыта, а ученый джентльмен и мумия в футляре стояли друг напротив друга с таким видом, словно простояли так много лет.

Джентльмен вздрогнул, когда Антея дотронулась до его плеча.

– Надеюсь, вы не будете сердиться и говорить, что это не мое дело, но посмотрите только на свою отбивную! Вам не кажется, что пора ее съесть? Отец иногда забывает об ужине, когда пишет, и мама всегда говорит: если ее нет дома, я должна напоминать папе, что пропускать обычные приемы пищи очень плохо. Вот я и подумала, что вы не будете возражать, если я напомню вам, ведь больше, похоже, некому вам напомнить.

Она взглянула на футляр для мумии, по виду которого было не похоже, чтобы он когда-нибудь решил напомнить человеку о забытой отбивной.

Ученый джентльмен некоторое время смотрел на девочку, потом сказал:

– Спасибо, милая. Это добрый поступок. Мне и вправду некому напоминать о таких вещах.

Он со вздохом посмотрел на отбивную.

– Она выглядит препротивно, – сказала Антея.

– Да, так и есть, – согласился джентльмен. – Я съем ее немедленно, пока опять не забыл.

За едой он несколько раз вздохнул. Может, потому, что отбивная была отвратительной, может, потому, что мечтал о вещице, которую дети не хотели продавать, а может, потому, что уже давным-давно никого не волновало, съел он свою отбивную или забыл.

Антея догнала остальных у подножия лестницы, дети разбудили псаммиада, и тот научил, как использовать могущественное слово, чтобы волшебство начало действовать. Я не буду рассказывать вам, как это делается, – вдруг вы попробуете сами? И тогда почти наверняка разочаруетесь. Потому что, во-первых, один шанс из тысячи миллионов, что вы когда-нибудь заполучите нужный амулет, а во-вторых – если и заполучите, вряд ли у вас появится шанс найти образованного джентльмена, достаточно умного и доброго, чтобы прочесть вам нужное слово.

Дети и псаммиад уселись в кружок на полу в спальне девочек, потому что в гостиной им могла помешать старая няня, которая должна была накрыть стол к чаю. В центре круга лежал амулет. Снаружи сияло великолепное солнце, и в комнате было очень светло; через открытое окно доносился лондонский шум, на улице внизу слышался голос молочника.

Когда все было готово, псаммиад подал знак Антее, чтобы та произнесла нужное слово. И она его произнесла.

Мгновенно свет во всем мире как будто погас. В комнате стало темно, и за окном все погрузилось во тьму более темную, чем самая темная ночь. Все звуки стихли, наступила тишина – более глубокая, чем любая тишина, какую вы можете себе представить. Это было все равно что внезапно оглохнуть и ослепнуть, только сделалось еще темнее и тише.

Но не успели дети оправиться от внезапного потрясения настолько, чтобы испугаться, как в центре их кружка забрезжил неяркий красивый свет и оттуда зазвучал тихий красивый голос. Вот только свет был слишком слабым, чтобы можно было что-нибудь разглядеть, а голос звучал слишком тихо, чтобы расслышать слова.

Однако свет постепенно становился все ярче. Он был зеленоватым, как фонарики светлячков, и разгорался до тех пор, пока детям не начало казаться, что тысячи и тысячи светлячков подают из середины круга сигналы своим крылатым возлюбленным. И голос становился все громче и приятнее, пока не стал таким восхитительным, что всем захотелось плакать от радости при одном его звуке. Он походил на пение соловьев, и на шум морского прибоя, и на пение скрипки, и на голос матери, которая встречает тебя у двери, когда после долгого отсутствия ты возвращаешься домой.

– Говорите! – промолвил голос. – Что вы хотели услышать?

Я не могу сказать, на каком языке это прозвучало, знаю только, что все присутствующие прекрасно все поняли. Если задуматься – наверняка должен существовать некий язык, понятный всем и каждому. Если бы только мы смогли его открыть! Не могу сказать также, говорил ли сам амулет или некто, сокрытый в нем. Дети тоже этого не знали. Вообще-то они даже не смотрели на заговоривший амулет, потому что свет стал слишком ярким, и им пришлось перевести взгляд на зеленый отблеск на выцветшем киддерминстерском ковре.

Им было очень не по себе, они стеснялись задавать вопросы и даже ерзать, ведь происходящее ничуть не походило на то, что было прошлым летом, когда псаммиад исполнял их желания. Тогда все казалось им забавным, но сейчас – нет. Сейчас творилось нечто вроде волшебства из «Тысячи и одной ночи», и дети чувствовали себя, как во время посещения церкви. Все долго молчали. Сирил первым осмелился попросить:

– Пожалуйста, скажи, где находится вторая половинка амулета.

– Утерянная часть амулета, – произнес прекрасный голос, – была сломана и превращена в пыль в святилище, в котором хранилась. В пыль превратилась и булавка, соединявшая две половинки, и пыль эта рассеяна по многим землям и утонула во многих морях.

– Ну надо же! – пробормотал Роберт.

Снова воцарилась мертвая тишина.

– Значит, все кончено? – наконец спросил Сирил. – Нет смысла искать вещь, которая раскрошена в пыль, а пыль разбросана повсюду.

– Если ты хочешь найти амулет, – сказал голос, – ты должен искать его там, где он все еще существует, целый и нетронутый, как раньше.

– Я не понимаю…

– Ты сможешь найти его в прошлом, – объяснил голос.

– Хотел бы я, чтобы это было возможно, – вздохнул Сирил.

Псаммиад сердито прошептал:

– Неужели ты не понимаешь? Эта штука существовала в прошлом. Если бы ты попал в прошлое, ты смог бы ее отыскать. Некоторые вещи трудно объяснить; например, то, что время и пространство – всего лишь способы мышления.

– Ясно, – неуверенно сказал Сирил.

– Ничего тебе не ясно! – отрезал псаммиад. – Но ясно тебе или не ясно – я все равно прав, и если бы природа не обделила вас талантами, вы могли бы видеть все происходящее в любом месте и в любое время. Теперь понимаете?

– Боюсь, я не понимаю, – призналась Антея. – Извини, что я такая глупая.

– Ну, в любом случае, ты понимаешь хотя бы то, что ты глупая. Так вот, потерянная половина амулета осталась в прошлом. Следовательно, там мы и должны ее найти. Но мне не полагается самому разговаривать с амулетом. Так что давайте, расспрашивайте его! Узнавайте!

– Где мы можем найти другую твою половинку? – послушно спросил Сирил.

– В прошлом, – произнес голос.

– В каком именно прошлом?

– Этого я не могу тебе сказать. Если вы назовете время, я перенесу вас туда, где она в ту пору хранилась, и вам придется самим ее найти.

– А когда ты видел ее в последний раз? – спросила Антея. – Я имею в виду, когда тебя разбили на две половинки?

Прекрасный голос ответил:

– Это было тысячи лет тому назад. Тогда амулет был целым и лежал в святилище, последнем из многих святилищ, и творил чудеса. Затем пришли странные люди со странным оружием и разрушили мое святилище, забрали амулет и угнали множество пленных. Но один из пленников, мой жрец, знал могущественное слово и произнес его, отчего амулет стал невидимым и вернулся в святилище. Вот только святилище было разрушено, и прежде чем магия смогла его восстановить, кто-то произнес слово, перед которым склонилось мое могущество. Амулет остался лежать в развалинах, по-прежнему целый, но бессильный. Затем один из тех, кто пришел, чтобы восстановить святилище, уронил обтесанный камень на амулет и разбил его на две половинки. У меня не было сил искать утраченную часть. А поскольку некому было произнести надо мной могущественное слово, я не мог стать целым. Так разбитый амулет пролежал в пыли пустыни много тысяч лет. Наконец, пришел маленький человек, завоеватель с большой армией, а вместе с ним – толпа людей, которые старались казаться мудрецами. Один из них нашел половинку амулета и увез ее в эту землю. Но никто не мог прочесть, что написано на амулете, и оживить меня. А когда нашедший меня человек умер, а после умер и его сын, люди, у которых я потом оказался, продали меня торговцу. У торговца меня купили вы и произнесли надо мной могущественное слово, вернувшее мне часть силы. И вот я здесь, весь в вашем распоряжении.

Вот что рассказал голос. Думаю, под «маленьким человеком» он имел в виду полководца Наполеона, потому что Наполеон привел свою армию в Египет, и после этого многие ученые отправились туда, чтобы копаться в песке. Там они находили всевозможные удивительные вещи, более древние, чем вы можете себе представить. Наверное, амулет был одной из этих вещей, самой замечательной из всех.

Выслушав рассказ амулета, дети попытались что-нибудь придумать. Вот только трудно собраться с мыслями после того, как тебе рассказали такую волшебную историю.

Наконец Роберт спросил:

– А ты можешь перенести нас в те времена и в то святилище, где ты и твоя половинка были единым целым? Если бы ты смог перенести нас туда, мы нашли бы вторую часть, ведь она, наверное, все еще лежит там спустя много тысяч лет.

– Какое там «спустя», дурачок! – фыркнул Сирил. – Разве ты не понимаешь, что если мы вернемся в прошлое, то для нас оно не будет прошлым. Для нас оно станет настоящим. Я прав? – обратился он к псаммиаду.

– На этот раз ты не так далек от истины, как обычно, – ответил тот.

– Ну так что, ты перенесешь нас в те времена, когда святилище еще не было разрушено и ты лежал в нем целый и невредимый? – спросила Антея.

– Я могу это сделать, – отозвался голос. – Вы должны помочь мне и произнести могущественное слово. Потом один за другим, начиная с перворожденного, вы пройдете сквозь меня в прошлое. Но пусть тот, кто будет меня держать, уйдет последним, и пусть не ослабеет его рука, ведь если он меня выронит, вы навсегда останетесь в прошлом.

– Ничего себе перспектива, – сказал Роберт.

– А когда захотите вернуться, – продолжал прекрасный голос, – обратите меня на восток и снова произнесите слово. Тогда, пройдя сквозь меня, вы вернетесь в это время, и оно станет для вас настоящим.

– Но как…

Громко зазвонил колокольчик.

– О боже! – воскликнул Роберт. – Нас зовут к чаю! Пожалуйста, сделай так, чтобы снова стало светло и мы могли бы спуститься вниз. И большое тебе спасибо за доброту.

– Нам действительно было очень приятно познакомиться, спасибо! – вежливо добавила Антея.

Прекрасный свет начал медленно гаснуть. Наступила кромешная тьма и тишина, которые внезапно сменились ослепительным сиянием дня и мягким шелестящим шумом Лондона – как будто огромный зверь ворочался во сне.

Дети протерли глаза. Псаммиад быстро побежал к своему тазику с песком, а остальные спустились к чаю. И, пока чай не разлили по чашкам, он казался менее реальным, чем красивый голос и зеленоватый свет.

После чая Антея убедила остальных повесить ей амулет на шею на веревочке.

– Будет просто ужасно, если он потеряется, – сказала она. – Он может потеряться где угодно, и представляете, какой будет кошмар, если мы застрянем в прошлом навсегда?

Глава четвертая. Пять тысяч лет назад

На следующее утро Антея попросила у няни разрешения самой отнести завтрак «бедному ученому джентльмену». Джентльмен не сразу узнал девочку, а узнав, обрадовался.

– Вот видите, я ношу амулет на шее, – сказала Антея. – Я забочусь о нем, как вы и велели.

– И правильно, – ответил джентльмен. – Вы хорошо поиграли вчера вечером?

– Надеюсь, вы не будете ждать, когда ваш завтрак остынет? – в свою очередь, спросила Антея. – Да, мы чудесно провели время. Когда начало действовать волшебство, все вокруг потемнело, потом зажегся зеленый свет и амулет заговорил. О! Жаль, что вы его не слышали, у него такой милый голос… И он сказал, что его вторая половина была утеряна в прошлом, поэтому нам придется отправиться на ее поиски!

Ученый джентльмен обеими руками взъерошил волосы и с тревогой посмотрел на Антею.

– Наверное, мне не стоит удивляться… Детская фантазия и все такое прочее. Но все-таки – как вы узнали, что у амулета не хватает половины?

– Я не могу вам этого открыть. Может, вы решите, что я ужасная грубиянка, тем более что вы были так добры и прочитали нам могущественное слово… Но, честно говоря, мне запрещено говорить о том, кто рассказал нам про вторую часть амулета. Вы же не забудете позавтракать, правда?

Ученый джентльмен слабо улыбнулся и тут же нахмурился – не сердито, а озадаченно.

– Спасибо. Всегда буду рад тебя видеть. Если как-нибудь мимоходом ты ко мне заглянешь – милости прошу! И все же…

– Обязательно загляну, – пообещала девочка. – И расскажу вам все, что смогу. До свиданья.

Ученый редко имел дело с детьми и гадал, все ли дети такие. Он размышлял об этом целых пять минут, прежде чем приступить к написанию пятьдесят второй главы своей длиннющей книги «Тайные обряды жрецов Амона Ра».

Нет смысла делать вид, что дети не волновались, готовясь пройти сквозь амулет в прошлое. Вдруг они останутся там навсегда и никогда больше не вернутся? Мысль об этом бросала их в дрожь. И все-таки никто не осмелился пойти на попятную; и, хотя в глубине души каждый был сильно напуган, все вместе они посмеялись бы над трусостью любого, кто робко высказал бы благоразумное предложение: «Давайте лучше не будем!»

Поскольку путешествие могло продлиться долго, следовало основательно к нему подготовиться. Вряд ли звон колокольчика, приглашающего к обеду, сможет вытащить путешественников из прошлого, к тому же неразумно будет дразнить любопытство старой няни. Если она начнет расспросы, детям нечего будет ответить, тут не поможет даже чистая правда! Братья и сестры очень гордились тем, как хорошо поняли мудреные рассуждения амулета и псаммиада о времени, пространстве и тому подобных вещах, но знали, что у них не получится растолковать такие мудрености нянюшке. Поэтому они просто попросили разрешения пообедать в Риджентс-парке, и няня с готовностью согласилась, дав им с собой холодную баранину и помидоры.

– Можете купить себе булочек, кексов или еще чего-нибудь, – сказала она, вручая Сирилу шиллинг. – Только не берите пирогов с джемом! Вы и дома-то умеете ими перепачкаться, а уж без вилок и тарелок перепортите всю одежду, не говоря о том, что на улице вам негде будет вымыть руки и лица.

Сирил взял шиллинг, и дети отправились в путь. Они зашли в магазин на Тоттенхэм-Корт-роуд и купили кусок клеенки, чтобы в случае чего накрыть ею псаммиада: вдруг в прошлом, когда они туда доберутся, будет идти дождь? А промокнуть – почти верная смерть для любого песчаного эльфа.

Светило очень яркое солнце, и даже Лондон казался красивым. Женщины продавали розы в больших корзинах, и Антея купила четыре розы, по одной на каждого, для себя, сестры и братьев. Красные розы пахли летом… Именно такие цветы всегда отчаянно хочется получить на Рождество, когда можно достать только бледную омелу с таким же бледным ароматом, и остролист – его вообще лучше не нюхать, не то он уколет тебя в нос. Теперь у каждого из детей в петлице была роза, и вскоре они уже сидели на траве в Риджентс-парке, где листва деревьев, в сельской местности чистая и прозрачно-зеленая, здесь была пыльной, желтоватой и коричневой по краям.

– Пора приниматься за дело, – сказала Антея. – Поскольку мы пойдем по старшинству, тебе, Джейн, придется быть замыкающей. Ты ведь помнишь, что нужно держаться за амулет, когда будешь проходить в прошлое, не так ли, Киска?

– Мне не хочется быть замыкающей, – пожаловалась Джейн.

– Ты можешь нести псаммиада, если хочешь, – сказала Антея. И, вспомнив непростой нрав песчаного эльфа, поспешно добавила: – То есть, если он согласится.

Псаммиад, однако, повел себя неожиданно покладисто.

– Мне все равно, кто меня понесет, лишь бы не уронили, – сказал он. – Не выношу, когда меня роняют.

Джейн дрожащими руками взяла сумку с псаммиадом и сунула под мышку. Амулет висел теперь у нее на шее на длинном шнурке.

Все встали.

Джейн вытянула руку, сжимая в ней амулет, и Сирил начал торжественно выговаривать могущественное слово. Он выговаривал его слог за слогом, и с каждым слогом амулет все увеличивался в размерах, пока не превратился в огромную красную арку очень странной формы, за край которой держалась Джейн. Проем арки был небольшим, но Сирил понял, что сможет в него пролезть. Вокруг арки и за ней виднелись увядшие деревья и примятая трава Риджентс-парка, где маленькие оборванные дети играли в «Кольцо из роз», но в проеме арки сияло голубое, желтое и красное пламя.

Сирил глубоко вздохнул и напряг ноги, чтобы остальные не заметили, что у него дрожат колени, чуть не стукая друг о друга.

– За мной! – крикнул он, бросился вперед, пробежал под аркой и исчез.

Антея последовала за ним, сперва попросив Роберта присмотреть за Джейн. Он так и сделал и, крепко вцепившись в рукав Джейн, благополучно протащил ее под аркой. Как только все оказались по другую ее сторону, арка исчезла, и Риджентс-парк исчез, а амулет в руке Джейн снова стал прежнего размера.

Дети оказались на таком ярком свету, что начали моргать, жмуриться и протирать глаза. Не переставая тереть глаза, Антея нащупала амулет и сунула его за вырез платья Джейн, для большей сохранности. Притерпевшись к ослепительному свету, все огляделись по сторонам. Небо было голубым-преголубым, оно искрилось, переливалось и слепило, как море у нас дома, когда на нем играют солнечные блики.

Путешественники стояли на небольшой вырубке среди густого, но низкорослого леса; деревья и кустарники соседствовали с колючим, перепутанным подлеском. Впереди простирался берег из диковинного черного ила, за которым виднелась коричневато-желтая блестящая лента реки. За рекой снова тянулась сухая, слежавшаяся грязь и зеленовато-коричневые заросли. О том, что здесь бывают люди, свидетельствовала только вырубка, ведущая к реке тропинка и какое-то странное сооружение из срезанного тростника на воде.

Дети переглянулись, и Роберт сказал:

– Вот это я понимаю – перемена обстановки!

Что верно, то верно. К тому же здесь было жарче, чем бывает в Лондоне даже в августе.

– Хотел бы я знать, где мы и какая это река, – сказал Сирил. – Амазонка, Тибр или еще какая-нибудь?

– Это Нил, – сообщил псаммиад, выглянув из сумки.

– Значит, мы в Египте! – сделал вывод Роберт, который в школе однажды получил приз по географии.

– Но я не вижу крокодилов, – возразил Сирил – он тоже однажды получил в школе приз, только по естественной истории.

Псаммиад высунул из сумки волосатую лапу, показал на груду ила у кромки воды и спросил:

– А это тогда что, по-твоему?

Не успел он договорить, как груда ила соскользнула в реку, как плохо замешанный раствор соскальзывает с мастерка каменщика.

– Ой! – вскрикнули все.

В тростниках на другом берегу что-то затрещало.

– А вот и гиппопотам! – сказал псаммиад, когда огромное животное, похожее на огромного серо-голубого слизняка, замаячило на черном фоне на дальнем берегу реки.

– Он же – бегемот, – блеснул познаниями Сирил. – Тут он почему-то кажется более настоящим, чем бегемот в зоопарке, правда?

– Я рада, что он настоящий на дальнем берегу реки, а не на нашем, – сказала Джейн.

Тут тростник затрещал уже за спинами детей, и они ужасно перепугались. Вдруг приближается еще один бегемот? Или крокодил? А может, даже лев? В общем, к ним мог подбираться кто угодно.

– Не выпускай амулет, Джейн, – быстро попросил Роберт. – Надо держать его под рукой на случай бегства. Я абсолютно уверен, что здесь с нами что угодно может случиться.

– Думаю, с нами обязательно случится бегемот, – сказала Джейн. – И очень, очень большой!

Все повернулись лицом к возможной угрозе.

– Не глупите, – своим обычным снисходительно-фамильярным тоном сказал псаммиад. – Это не бегемот, а человек.

Он был прав. На дальнем конце прогалины показалась девочка – примерно ровесница Антеи, с короткими светлыми волосами и очень загорелая, хотя если бы не местное солнце, ее кожа осталась бы светлой. Неудивительно, что она так загорела, ведь на ней почти не было одежды – то, что надо для здешнего климата. Вы не представляете, как ей позавидовали четверо английских детей, одетых в платьица, шляпки, туфли, чулки, куртки, штанишки и прочее.

Девочка несла на голове глиняный кувшин, расписанный красным и черным. Не замечая детей, стоящих у края зарослей, они подошла к реке, чтобы наполнить кувшин. На ходу она издавала странный монотонный звук всего из двух нот, и Антея не могла отделаться от мысли, что девочка принимает этот звук за пение.

Наполнив кувшин, маленькая египтянка оставила его на берегу, а сама вошла в воду, перегнулась через край круглого сооружения из тростника и вытащила из воды одну за другой полдюжины прекрасных рыб. Оглушив их, она нанизала добычу на длинный ивовый прут, который принесла с собой, связала прут в кольцо, повесила связку рыб на руку и подняла свой кувшин. И когда она повернулась, чтобы вернуться тем же путем, каким пришла, она наконец-то заметила четверых детей, потому что платья Джейн и Антеи белели, как снег, на фоне темного леса. Девочка с криком выронила кувшин и рыбу; вода выплеснулась на затвердевший ил, на рыбин и медленно стекла в глубокие трещины.

– Не бойся, мы ничего плохого тебе не сделаем! – сказала Антея.

– Кто вы такие? – спросила девочка.

Предупреждаю сразу: я не буду объяснять, как так получалось, что египтянка понимала Антею, а Антея понимала египтянку. Раз вы не в состоянии уяснить, что время и пространство – это всего лишь способы мышления, значит, и мои объяснения вам ничего не дадут, так что можете придумать собственные. Наверное, вы давно уже заметили, что этим четверым детям необыкновенно везло, поэтому могло повезти еще раз и они открыли тот самый универсальный язык, понятный всем и каждому, который до сих пор не открыли мудрецы-ученые. А возможно… Но к чему гадать на кофейной гуще? Факт остается фактом: во всех приключениях у детей не было сложностей с пониманием того, что мы называем иностранными языками. Они всегда понимали, о чем им говорят, и их тоже понимали прекрасно. Если сумеете найти этому объяснение, пожалуйста, выкладывайте. Может, я даже смогу его уяснить, хотя вы никогда не уяснили бы мое.

Итак, когда девочка спросила:

– Кто вы такие? – все сразу ее поняли, и Антея ответила:

– Мы такие же дети, как и ты. Не бойся. Ты не покажешь нам, где ты живешь?

Джейн сунула нос прямо в сумку псаммиада, чуть ли не зарывшись в его шерсть, и прошептала:

– А это безопасно? Нас там не съедят? Они не каннибалы?

Псаммиад встряхнулся.

– Не жужжи так в меня, твой голос щекочет мне уши, – сердито сказал он. И напомнил: – Вы всегда сможете вернуться в Риджентс-парк, если ты будешь держать в руках амулет.

Незнакомая девочка дрожала от страха.

У Антеи на руке был браслет – дешевая медная безделушка, подаренная служанкой в доме на Фицрой-стрит. Браслет притворялся серебряным, на нем висело стеклянное бирюзово-голубое сердечко.

– Вот, – сказала Антея, снимая браслет, – подарок в знак того, что мы не причиним тебе вреда. И если ты его возьмешь, я буду знать, что ты тоже не причинишь нам вреда.

Девочка протянула руку, Антея надела на нее браслет, и лицо девочки озарилось радостью обладания.

– Пойдем, – сказала она, с любовью глядя на браслет, – и пусть будет мир между твоим домом и моим.

Взяв рыбу, она снова наполнила кувшин и пошла по той же узкой тропинке, по какой явилась на берег реки. Английские дети последовали за ней.

– Пока все идет замечательно! – сказал Сирил, стараясь храбриться.

– Да, – согласился Роберт, делая вид, что ничуть не боится. – Настоящее приключение! Мы в прошлом. Когда у нас были феникс и ковер, с нами такого ни разу не приключалось.

Компания прошла примерно полмили по узкой тропинке через сумрачные заросли акаций и кустарников – в основном колючих и неприятных с виду. Наконец, впереди сквозь ветви и листья забрезжил свет, и дети ступили из тени леса на яркое солнце; оно освещало просторную полосу желтого песка, усеянную нагромождениями серых камней. Здесь росли колючие кактусы с потрепанными, припорошенными песком листьями и яркими малиновыми и розовыми цветами. Справа вдали виднелось нечто похожее на серо-коричневую живую изгородь, из-за нее голубоватый дым поднимался к еще более голубому небу. И над всем этим сияло такое жаркое солнце, что хотелось сорвать с себя одежду.

– Здесь я и живу, – сказала девочка, казывая пальцем.

– Я туда не пойду, пока ты не скажешь, что это не опасно, – прошептала Джейн в сумку.

Казалось бы, псаммиаду должно было польстить такое проявление доверия, но он явно отнесся к этому, наоборот, как к проявлению недоверия, потому что прорычал:

– Если ты сейчас же туда не пойдешь, я больше никогда не буду вам помогать!

– Ой, Джейн, милая, не надо! – прошептала Антея. – Подумай о папе, маме и о том, что мы исполним наше заветное желание. И ведь в любую минуту можно будет вернуться. Ну, пошли!

– Кроме того, псаммиад наверняка знает, что ничего опасного там нет, – тихо сказал Сирил. – Иначе он бы отказался туда соваться. Он не такой уж смелый. Хватит упрямиться, пойдем!

Джейн, хоть и нехотя, позволила себя уговорить.

Подойдя ближе, дети стали рассматривать огромную коричневую живую изгородь из колючих кустов высотой около восьми футов.

– Для чего она? – спросил Сирил.

– Она защищает нас от врагов и диких зверей, – ответила девочка.

– Защита хоть куда! – сказал Сирил. – Да тут колючки длиной с мою ногу!

В изгороди была брешь, и дети пролезли в нее вслед за девочкой. Чуть дальше виднелась еще одна изгородь, не такая высокая, тоже из сухих кустов, очень колючих и опасных с виду, а в кольце внутренней изгороди стояли хижины.

Здесь не было ни садов, ни дорожек, только хижины из жердей, веток и глины, крытые большими пальмовыми листьями, наваленными как попало. Низкие двери домов напоминали вход в собачью конуру, и улицы в деревне отсутствовали – дома беспорядочно стояли на желтом песке, утоптанном, твердом и гладком. В центре деревни дети увидели третью живую изгородь, окружавшую участок земли размером с их сад в Кэмден-Тауне.

Но за эту изгородь они уже не попали – как только они оказались за второй оградой, вокруг них столпились десятки мужчин, женщин и детей.

Девочка выступила вперед, словно защищая своих новых друзей.

– Это чудо-дети пришли из-за пустыни! – крикнула она. – Они приносят чудесные дары! И я уже пообещала им, что между нами будет мир!

Она вытянула руку с английским браслетом.

Вообще-то нынешних лондонцев трудно чем-то удивить, и дети признались себе, что никогда еще не видели столько ужасно удивленных людей. Туземцы столпились вокруг, трогая одежду пришельцев, их обувь, пуговицы на куртках мальчиков и коралловые ожерелья девочек.

– Скажите кто-нибудь что-нибудь, – шепотом взмолилась Антея.

Сирил смутно припомнил тот ужасный день, когда ему пришлось ждать в приемной, пока отец беседовал с адвокатом, а читать в приемной было нечего, кроме номера газеты «Дейли телеграф».

– Мы пришли из страны, над которой никогда не заходит солнце, – начал он. – И все, чего мы хотим, – это почетного мира. Мы – великая англосаксонская нация завоевателей… Нет-нет, мы не хотим вас завоевывать, – поспешно добавил он. – Мы хотим только посмотреть на ваши дома и… Ну, осмотреть все, что у вас здесь есть. А потом мы вернемся к себе и расскажем обо всем увиденном, чтобы прославить ваш народ.

Речь Сирила не рассеяла толпу и не помешала туземцам внимательно разглядывать одежду детей. Антее подумалось, что эти люди никогда раньше не видели вещей из ткани. Какой удивительной и странной их одежда должна была казаться людям, не носившим ничего, кроме звериных шкур! Казалось, сшитые по моде девятнадцатого века платья и штаны поражают туземцев до глубины души. А ведь они наверняка и сами умели шить, потому что самые важные мужчины (наверное, старейшины) носили бриджи из козьей или оленьей кожи, закрепленные на талии скрученными полосками кожи, а женщины – длинные узкие юбки из шкур животных. Все местные были невысокого роста, с короткими светлыми волосами и с голубыми глазами – удивительно для египтян. На коже большинства красовались татуировки, как у моряков, только выполненные грубее.

– Что это? А это что такое? – спрашивали туземцы, с любопытством трогая одежду детей.

Антея поспешно сняла с Джейн кружевной воротничок с оборками и протянула самой дружелюбной с виду женщине.

– Возьмите и рассмотрите как следует. А нас пока не трогайте. Нам надо обсудить кое-что друг с другом.

Она говорила властным тоном, который всегда действовал на младшего брата, если Антее надо было быстро призвать малыша к послушанию. Сейчас такой тон тоже не подвел. Толпа, продолжая громко галдеть, отступила на дюжину ярдов, чтобы рассмотреть кружевной воротничок.

Дети прекрасно понимали, что обсуждают именно их, четырех незнакомцев, но не могли расслышать, о чем именно говорят эти люди, поэтому попытались успокоить себя обещанием девочки насчет мира и дружбы. Но больше всего их грела мысль об амулете. Избавившись от нетерпеливой любопытной толпы, дети уселись на песок в тени живой изгороди в центре деревни и впервые смогли как следует оглядеться по сторонам. Теперь они заметили на женщинах ожерелья из разноцветных камней, с подвесками необычной формы, а на запястьях некоторых – браслеты из слоновой кости и кремня.

– Мы бы столькому смогли их научить, если бы здесь остались! – сказал Роберт.

– По-моему, они тоже смогли бы нас кое-чему научить, – отозвался Сирил. – Вы заметили браслет из кремня у той женщины, которой Антея подарила воротничок? Должно быть, его нелегко было изготовить. Послушайте, у них могут возникнуть подозрения, если мы будем долго разговаривать между собой, а я очень хочу знать, как они изготавливают такие штуки. Давайте попросим девочку все нам показать, а заодно подумаем, как заполучить амулет. Только помните – мы должны держаться вместе.

Антея подозвала девочку, которая нетерпеливо смотрела на них, стоя чуть поодаль от соплеменников, и та с радостью подошла.

– Расскажи, как вы делаете браслеты. Ну, те, из камня, – попросил Сирил.

– Их делают с помощью других камней, – сказала девочка. – Этим занимаются мужчины, среди них есть искусные мастера.

– Разве у вас нет железных инструментов?

– Железных? – переспросила девочка. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она впервые не поняла английское слово.

– Все ваши инструменты из кремня? – спросил Сирил.

– Конечно, – ответила девочка, широко раскрыв глаза.

Жаль, что у меня нет времени передать вам подробнее этот разговор. Английские дети хотели узнать все о новом для них месте, но хотели и сами рассказать о своей стране. Ну, вы знаете, как это бывает после возвращения с каникул: хочется услышать, что нового случилось дома, и одновременно рассказать, что нового случилось с вами.

Но постепенно в беседе появлялось все больше непонятных девочке слов, и, наконец четверка отказалась от попыток объяснить, на что похожа их страна. Больше того – английские дети начали понимать, что многие из вещей, которые всегда казались им необходимыми, на самом деле вовсе не так важны.

Девочка показала им, из чего сделаны хижины, а поскольку одну как раз строили, повела посмотреть, как это происходит. Египетская стройка сильно отличалась от нашей. Мужчины втыкали в землю по кругу длинные жерди высотой с будущую хижину; затем втыкали еще один ряд в восьми дюймах от первого, а еще дальше – третий ряд. После все пространство между жердями заполняли мелкими ветками, прутиками и черным илом – его топтали ногами до тех пор, пока он не становился мягким и липким, как замазка.

Девочка рассказала, что мужчины ходят охотиться с копьями и стрелами с кремневыми наконечниками и мастерят лодки из тростника, обмазанного глиной. Потом рассказала о тростниковой ловушке в реке, из которой вытащила рыбу. Ловушка делалась так: в воду опускалось нечто вроде круглой длинной корзины с одним-единственным маленьким отверстием чуть ниже уровня воды, там, где тростники росли наклонно из-за течения реки, и, если рыба по глупости заплывала в эту ловушку, она уже не могла выбраться. Еще девочка показала глиняные горшки, кувшины и блюда, расписанные черными и красными узорами, замечательные изделия из кремня и разных видов камня – бусы и другие украшения, а также инструменты и разнообразное оружие.

– Просто замечательные штуки, – покровительственно заявил Сирил, – особенно если учесть, что все они сделаны восемь тысяч лет назад…

– Я не поняла, – сказала девочка.

– Никаких не восемь тысяч лет назад, а сейчас, – прошептала Джейн. – Как раз это мне и не нравится. Давайте вернемся домой, пока мы ни во что не влипли. Вы же сами видите – второй половинки амулета здесь нет.

– А что такое там, посередине деревни? – пораженная внезапной мыслью, спросила Антея и показала на ограждение.

– Тайное священное место, – шепотом ответила девочка. – Никто не знает, что там. Там много оград, а за самой последней – То Самое… Но никто не знает, что это такое, кроме старейшин.

– А мне кажется, ты знаешь, – сказал Сирил, пристально глядя на нее.

– И если ты нам расскажешь, я подарю тебе это. – Антея сняла кольцо из бисера, на которое все здесь смотрели с восхищением.

– Хорошо! – Девочка жадно схватила кольцо. – Мой отец – один из старейшин, и я знаю заклинание воды, которое может заставить его говорить во сне. Однажды я пустила это заклинание в ход. Только никому не рассказывайте, что я вам открыла, ведь если другие узнают, что я выдала тайну, меня убьют. Так вот, в священном месте находится глиняная шкатулка, а в ней лежит амулет. Никто не знает, откуда он взялся. Его привезли откуда-то издалека.

– А ты его видела? – спросила Антея.

Девочка кивнула.

– Он похож на этот? – спросила Джейн, поспешно вытащив из-под платья амулет.

Девочка побелела до синевы.

– Спрячь скорее, спрячь, – прошептала она. – Положи на место! Если его увидят, убьют нас всех. Вас – за то, что вы его взяли, а меня – за то, что узнала о нем. О, горе, горе! Зачем вы вообще сюда пришли?

– Не бойся, никто не узнает, – заверил Сирил. – Джейн, прекрати вести себя, как глупая мартышка! Ты же видишь, что можешь накликать на нас беду.

Снова повернувшись к девочке, он начал:

– А теперь скажи…

Но тут кто-то выскочил из бреши в живой изгороди и завопил:

– Нас атакуют враги, готовьтесь к обороне!

Человека хватило только на этот крик, а потом он, задыхаясь, рухнул на землю.

– Ой, давайте вернемся домой! – взмолилась Джейн. – Послушайте… Ну и ладно, вы как хотите, а я возвращаюсь!

И она подняла амулет.

К счастью, все эти странные светловолосые люди были слишком заняты, чтобы его заметить. Джейн вытянула руку с амулетом… Но ничего не произошло.

– Ты не произнесла могущественное слово, – напомнила Антея.

Джейн поспешно выговорила заклинание… И все равно ничего не случилось.

– Поверни амулет на восток, глупышка! – сказал Роберт.

– А где здесь восток? – спросила Джейн, приплясывая от ужаса.

Никто не знал, поэтому дети поспешно открыли сумку, чтобы спросить псаммиада.

В сумке лежала только клеенка.

Псаммиад исчез.

– Спрячьте священную вещь! Спрячьте же! Спрячьте! – шептала девочка.

Сирил пожал плечами, стараясь не показать, как ему страшно, – он считал, что мужчина всегда должен быть храбрым.

– Спрячь его, Киска, – сказал он. – Что ж, мы влипли. Придется остаться здесь и посмотреть, что будет дальше.

Глава пятая. Бой в деревне

Какая ужасная ситуация! Четверо английских детей из Лондона 1905 года нашей эры попали в Египет 6000 года до нашей эры и не имели никаких шансов вернуться туда, откуда пришли. Они не могли найти восток, и солнце в этом не помогало, потому что какой-то назойливый умник однажды объяснил Сирилу, что солнце вообще-то заходит не на западе и восходит не на востоке, если уж на то пошло.

Псаммиад незаметно для детей выбрался из рыбной сумки и подло бросил их.

Приближались враги. Значит, будет бой. В боях гибнут люди, и детям совсем не улыбалась идея принять участие в схватке.

Человек, который принес весть о враге, все еще лежал на песке, тяжело дыша, вывалив язык – длинный и красный, как у собаки. Туземцы поспешно затыкали бреши в изгороди колючими кустами. Целая груда таких кустов была свалена в деревне как раз для такого случая, и люди ворочали их длинными шестами – примерно так, как в наши дни английские селяне ворочают сено вилами.