Вы читаете книгу «Этический упреждающий» онлайн

Подпись — это не согласие, это маркер.

I. ОСТ-37

Шестое февраля, среда. В диспетчерской УП-3 пахло пылью от старых обогревателей и кофе, который кто-то забыл на батарее ещё вчера. Балышев пришёл к семи двадцати, на сорок минут раньше смены. На большом экране центральной мнемосхемы зелёным горел Поволжский кольцевой контур; в узлах мигали тонкие цифры — мегаватты, киловольты, частота. Частота была пятьдесят ноль-ноль два — норма, как утренний кофе.

Гулько, ночной диспетчер, сидел спиной к двери. Не оборачиваясь, сказал:

— Игорь Адамыч.

— Гулько.

— Ничего. Только в три ночи Тольятти-Северная провалилась на двести, я переключал на резерв.

— Вернули?

— На «двадцатую», как штатно.

Балышев кивнул. На стенде висел распечатанный график — ночная нагрузка, провал в двести двадцать мегаватт примерно в три ноль пять, плавный возврат к четырём. Он посмотрел на график так, как смотрят на чужого ребёнка: с любопытством, без права прикасаться. Гулько уже всё сделал, и сделал правильно.

— Иди спи, — сказал Балышев.

— Иду.

Гулько собрал термос, бумажный пакет с булкой, выключил свою лампу и вышел. Балышев сел на его место, проглядел журнал смены, расписался, перешёл за свой стол.

В девять была планёрка. В девять пятнадцать на столе у каждого должна была появиться повестка. В восемь сорок к нему в кабинет вошёл Тимур.

— Игорь Адамович, видели?

— Что?

— На корпоративную пришло. Стандарт. Минэнерго плюс Минпромторг плюс Ростехнадзор.

Балышев включил почту. Письмо было третьим сверху, заголовок чёрный, без значка важности — а значит, важно. ОСТ 56-37-2042. «Об этическом упреждающем протоколе для главных и старших инженеров объектов критической инфраструктуры». Ввод в действие — с первого марта. Шесть страниц приказа, сорок две страницы регламента, восемнадцать страниц приложений.

Он закрыл крышку.

— Ну?

— Ну, читал, — Тимур пожал плечами. Тимуру было двадцать восемь, он носил тонкие очки и писал инструкции по защите шинопроводов так, как другие пишут стихи. — Перед каждым подписанием проекта главинж заполняет форму: предполагаемая ошибка. Не «риски проекта», а лично — что я, такой-то, могу сделать неправильно. Подписать, отправить, дальше работать.

— То есть.

— То есть да. Заранее.

Балышев откинулся на спинку. Стул скрипнул.

— Тимур, ты понимаешь, что они от нас хотят?

— Понимаю, Игорь Адамович.

— Чтобы я каждый раз перед своей подписью писал бумагу о том, какую ошибку я в этом проекте сделаю.

— Не «сделаю», а «могу сделать». Вероятностный сценарий.

— Вероятностный, — повторил Балышев.

Тимур уловил что-то в его голосе и быстро добавил:

— Это форма предварительной самооценки. У нас в институте такое было — «карта собственной слабости». Ты пишешь, чего не знаешь, и тебе подбирают рецензента из смежной специальности.

— У вас в институте.

— Ну.

— А я в ЛЭТИ кончал восемьдесят восьмого. Там карты собственной слабости не было. Там были экзамены.

Тимур улыбнулся уголком рта — он умел не обижаться на такие вещи и за это Балышев его, в общем, ценил.

— На планёрке Ремезова будет, — сказал Тимур.

— Из министерства?

— Угу. Через зум.

Ремезова, Екатерина Ивановна, была кураторшей УП-3 от Минэнерго. Она появлялась на планёрках раз в месяц, всегда из своего кабинета на Новом Арбате, с тёмной рамкой за спиной — то ли картина, то ли просто стена, не разобрать. Говорила быстро, ровно, без украшений. Балышев её, в общем, тоже ценил — за то, что не говорила «коллеги» и «давайте обсудим».

Тимур ушёл. Балышев открыл регламент.

«4.2. До подписания проектной или режимной документации главный инженер (или должностное лицо, исполняющее его обязанности) формирует индивидуальный сценарий вероятной ошибки (далее — ИСВО) по форме приложения 3.

4.3. ИСВО включает: (а) описание возможной ошибки в формулировках, исключающих обобщение; (б) предполагаемые причины (познавательные, мотивационные, организационные); (в) точку, в которой ошибка станет необратимой; (г) меру, которая, по мнению инженера, могла бы её предотвратить.

4.4. ИСВО подписывается единоличной электронной подписью инженера и направляется в систему распределённого надзора (далее — СРН) одновременно с проектной документацией. Без приложенного ИСВО документация не считается поданной».

Балышев прочёл это дважды. Потом прочёл ещё раз, медленнее. На последнем чтении у него заболела челюсть — он, оказывается, всё это время стискивал зубы.

Он встал, подошёл к окну. УП-3 стоял в излучине, за которой шла промзона, дальше — поле, дальше — Волга, серая, в трещинах. Снег за окном лежал плотный, зернистый, как сахар. По дороге на территорию шёл водитель с термосом в руке, шёл боком, против ветра. Балышев смотрел на него и думал — об этическом упреждающем.

«Описание возможной ошибки в формулировках, исключающих обобщение».

Он попробовал представить, как пишет: «Я, Балышев Игорь Адамович, при подписании проекта интеграции хранилищной станции в кольцевой контур могу неверно оценить запас по тепловой нагрузке трансформаторного парка». Попробовал — и не смог. Не потому что не нашёл слов. Слов было сколько угодно. Не смог по причине, которая не помещалась в слова.

Он не знал, какую ошибку сделает. Если бы знал — не сделал бы. На этом стояла его профессия.

В девять собрались в маленьком зале — он, Ландышев, Тимур, начальник РЭС Шеин, начальник службы релейной защиты Подкорытов, главный электрик Кадушкин, два технолога. На большом экране Ремезова, без улыбки, в тёмно-синем; на её плече — дужка очков; за её плечом — то ли картина, то ли стена.

Ландышев открыл планёрку, Шеин доложил по ночному провалу в Тольятти-Северной, Подкорытов добавил по защитам. Всё это заняло двенадцать минут. Потом Ландышев сказал:

— Екатерина Ивановна, вам слово.

— Спасибо. Коллеги, по тридцать седьмому стандарту. Я не буду пересказывать регламент — все, надеюсь, ознакомились. Я хочу обозначить три вещи. Первое: это не оценка ваших компетенций. Второе: это не ритуал извинения. Третье: это не имеет отношения к личной вине.

Она сделала короткую паузу.

— ИСВО — это инструмент распределённого надзора. У нас сейчас семьдесят два узла критической инфраструктуры. На каждом — по одному, реже по два главных инженера. По стране — около двухсот человек. У этих двухсот человек профиль решений предсказуем не по статьям закона, а по их собственной истории. Когда вы подписываете проект и одновременно подаёте ИСВО — ваша ИСВО становится тегом для системы. Тег регистрируется. Когда машинная проверка натыкается на потенциальную ошибку, совпадающую с заявленным сценарием, эта проверка автоматически уходит к рецензенту с правом приоритетного рассмотрения. Без тега она уходит к младшему рецензенту, и приоритет не возникает.

Ландышев поднял руку.

— Екатерина Ивановна, вы имеете в виду, что мы… признаём ошибку, которой ещё не сделали?

— Я имею в виду, что вы описываете типовой сценарий ошибки, который, по вашему профессиональному пониманию, для данного класса задач наиболее вероятен. Не «свою» ошибку, а ошибку класса.

— То есть, — сказал Подкорытов, — это типа «как меня обмануть».

Ремезова улыбнулась — впервые с начала разговора.

— Близко.

Все засмеялись, и засмеялись с облегчением, и это облегчение было на самом деле важно — оно приоткрыло дверь, через которую можно было войти и согласиться. Балышев это почувствовал сразу. Он смотрел на лица — Тимура, Шеина, Кадушкина — и видел, как они уже мысленно листают стандарт и прикидывают, что напишут. Тимур, очевидно, напишет про «избыточное доверие к моделированию». Шеин — про «недооценку температурного дрейфа в зимний период». Кадушкин — про «формальное согласование схем заземления».

Балышев молчал. Молчал он минуту. Потом сказал:

— Екатерина Ивановна.

— Да, Игорь Адамович.

— У меня вопрос. Если я считаю, что моя ошибка непредсказуема, что мне писать?

Ремезова чуть наклонила голову.

— Игорь Адамович, тогда напишите: «Считаю, что моя ошибка в данном проекте непредсказуема, и поясняю, на каких основаниях».

— То есть в любом случае подписать.

— В любом случае — подать ИСВО. Подпись — это маркер.

— Маркер согласия?

— Маркер участия в системе надзора.

Балышев кивнул, как будто согласился. Но не согласился. Это, кажется, заметила Ремезова. Это, кажется, заметил Ландышев. Это точно заметил Тимур, потому что после планёрки, в коридоре, Тимур пошёл рядом и сказал:

— Игорь Адамович, вы серьёзно?

— Что серьёзно?

— Что не подпишете.

— Я ничего не сказал.

— Вы ничего и не сказали.

Они дошли до лестницы. Балышев остановился, посмотрел на Тимура сверху вниз — Тимур был на полголовы ниже.

— Тимур, — сказал он, — давай так. Когда я ошибусь, я буду отвечать. Не до, а после.

— ИСВО — это не «отвечать», это…

— Я знаю, что это. Я внимательно читал.

— И?

— И я не буду подписывать бумагу о том, чего я не сделал. Если хочешь знать причину — не потому, что мне жалко подписи. А потому, что инженер, который заранее назвал свою ошибку, её, считай, уже совершил.

Тимур помолчал. Потом сказал:

— Это красиво, Игорь Адамович. Но это не работает.

— Что не работает?

— Это.

Тимур покрутил пальцем у виска — мягко, не обидно, как будто очерчивая невидимый контур.

— Ну посмотрим, — сказал Балышев и пошёл вниз по лестнице.

К концу дня ИСВО на первый текущий проект — расширение защит на Сызрань-узле — он не подал. Подкорытов прислал ему свой, для согласования; Балышев согласовал технический раздел и отказался ставить подпись под общей формой, написав в комментарии: «Категорически возражаю против включения главного инженера в число подписантов ИСВО до получения внутренних разъяснений Ростехнадзора». Подкорытов прислал через час: «Игорь Адамыч, разъяснения уже есть, вот ссылка». Балышев ссылку не открыл.

Он ушёл с работы в семь сорок. На улице был мороз, минус четырнадцать, и за дорогой, на пустыре, лаяла собака, длинно, обиженно, как будто ей не дали поесть. Балышев слушал её, пока шёл к машине, и думал не о собаке.

II. Лакуна

Дом стоял в новом квартале на восточной окраине. Двенадцатый этаж, две комнаты и кухня, балкон с видом на ТЭЦ-9 — далёкие трубы дымили в темноте розово-серым. Лена была дома. На кухне горел свет, на плите шипело, по радио бубнила не музыка, а какая-то лекция — Лена любила слушать лекции, пока готовит, говорила, что от тишины у неё распадаются мысли. Балышев это терпел.

— Привет, — сказал он, стягивая ботинки.

— Привет. Соня в комнате, не трогай — она рисует.

— Я и не собираюсь трогать.

— Я знаю.

Он вымыл руки, прошёл на кухню, сел. Лена резала лук — ровно, по-биологически, как режут препарат. Она была биологом, работала в институте, занималась морфологией пресноводных моллюсков. Балышев когда-то, в первый год знакомства, ходил с ней на полевые — запомнил банки с формалином, длинные пинцеты, как она держала створку и говорила «видишь, вот здесь приросла мускулатура, она всегда так прирастает у этой популяции». Это было двадцать два года назад.

— Как день? — спросила она.

— Стандарт новый.

— Какой?

— Этический.

Лена положила нож. Повернулась.

— Это что?

— Главинжи теперь должны заранее писать, какую ошибку они сделают в проекте.

— До того?

— До того.

Она помолчала.

— И ты что?

— И я не буду.

Лена вздохнула — ровно, не упрекая, не одобряя, просто звук дыхания, означавший, что она поняла. И он это её «поняла» знал слишком хорошо. Это «поняла» означало: «я не буду спорить, потому что бесполезно».

— Игорь, — сказала она, — это связано с тем, что у тебя пенсионный год через четыре?

— Это связано с тем, что я не буду подписывать ложь.

— Это не ложь.

— А что?

Она не ответила. Снова взялась за нож. Лук пах резко, по-зимнему. Из радио бубнило: «...проблема в том, что биологическая система не способна к предвосхищению собственного отказа без модели, и эта модель…».

— Выключи это, — сказал он.

— Не выключу.

— Лен, ну.

— Не выключу. Это моё.

Он не стал настаивать. В прихожей открылась дверь — Соня вышла из комнаты, в шерстяных носках, с альбомом подмышкой.

— Привет, пап.

— Привет, дочь.

Соне было четырнадцать. Высокая, выше Лены уже на полголовы; волосы тёмные, прямые, забранные на затылке круглой пластмассовой клипсой. Она положила альбом на стол, открыла. В альбоме — карандашный рисунок какой-то конструкции, похожей на ферму моста. Линии острые, точные, без штриховки.

— Что это? — спросил Балышев.

— Кузнецовский мост. Который упал.

— Когда?

— В семьдесят восьмом. Доклад по технике безопасности на труды.

— Зачем мост?

— Учитель сказал — найдите случай аварии, разберите причины. Я выбрала мост.

Балышев посмотрел на рисунок. Рисунок был хорош. Соня действительно умела рисовать — не как Лена, у которой получались точные, но мёртвые препараты, а с каким-то сочувствием к материалу.

— И в чём была причина? — спросил он.

— Соединение в узле. Сварной шов. Накопили усталость, не заметили, потому что плановые осмотры были не в том ритме.

— И вывод?

Соня посмотрела на него — внимательно, как смотрят, когда не уверены, что собеседник услышит. Сказала:

— Вывод такой, что инженер, который проектировал, рассчитывал на одну схему обслуживания, а реальная схема была другая. И они не совпали.

— И виноват?

— Никто не виноват. Учитель сказал — это «системная вина».

— Системная.

— Угу.

Балышев откинулся.

— Соня, — сказал он, — ты понимаешь, что «никто не виноват» — это удобная формулировка для того, чтобы никто не отвечал?

Соня моргнула.

— Это учитель так сказал.

— Я знаю, что учитель так сказал. А я говорю тебе по-другому. Когда мост падает — виноват тот, кто его проектировал. Или тот, кто его обслуживал. Или тот, кто принимал. Кто-то один. Точка.

Лена за плитой замерла. Не повернулась. Соня смотрела на отца, и в её глазах постепенно появлялось то, чего Балышев очень не любил — спокойное, оценивающее выражение, какое бывает у людей, которые слушают, но в споре не участвуют.

— Хорошо, пап, — сказала она. — Тогда вопрос. А кто виноват, если упал мост, который проектировали в шестидесятых, обслуживали в семидесятых, а инспектировали в семьдесят восьмом?

— Все трое.

— Они уже не работают. Двое умерли.

— Тогда тот, кто живой.

— Это удобная формулировка для того, чтобы виноват был тот, кого можно достать.

Балышев несколько секунд молчал. Потом улыбнулся — натянуто, не теплея.

— Ты в кого такая.

— В вас обоих.

Лена за плитой засмеялась — коротко, через нос. Соня собрала альбом, поцеловала Балышева в лоб — она это делала с десяти лет, как взрослая, — и ушла к себе.

Лена выключила плиту.

— Игорь.

— Что.

— Ты когда-нибудь подписывал ИСВО?

— Сегодня в первый раз отказался.

— Я не про сегодня. Я в принципе. Признавался ли ты в чём-нибудь, о чём не сделал? Хотя бы вслух?

Он посмотрел на неё. Посмотрел долго. Потом сказал:

— Лена, я не буду этого делать. Это не вопрос «подписываю или нет». Это вопрос — кто я. Если я напишу, что я могу сделать ошибку, я её уже сделал.

— Это ерунда, Игорь.

— Это не ерунда. Это профессия.

— Это страх.

Слово упало на кухню как кубик льда в пустой стакан. Лена сама, кажется, не ожидала, что скажет именно это; на её лице мелькнуло что-то вроде сожаления, но не глубокого — поверхностного, как если уронила тарелку, но та не разбилась.

Балышев встал.

— Я не буду ужинать.

— Сядь.

— Не буду.

Он вышел в комнату, сел за стол, открыл ноутбук. На экране — почта, письмо от Подкорытова: «Игорь Адамыч, по поводу разъяснений: открывайте, пожалуйста, там важное». Балышев не открыл. Закрыл ноутбук. Сидел, глядя в чёрный экран, минут десять. Слышал, как Лена на кухне моет посуду, как вода идёт ровно, как ставит тарелку на сушилку. Слышал, как Соня в своей комнате включила музыку — что-то с электронным басом, тихо.

В одиннадцатом часу он лёг. Лена пришла позже, легла рядом, отвернувшись. Он лежал, смотрел в потолок и думал не о стандарте, не о Ремезовой, не даже о Подкорытове.

Он думал о собаке за дорогой, которая лаяла длинно и обиженно.

III. Подпись

Пятнадцатого февраля Ландышев вызвал Балышева в свой кабинет. Кабинет был на третьем этаже, угловой; директорские портреты на стене — семь штук, по одному на каждого предыдущего, в том числе сам Ландышев, ещё в том качестве, как заместитель. Окно выходило на градирни.

— Игорь Адамыч, садись.

— Спасибо.

— Мне сказали, что ты Сызрань-проект завернул на этапе подписи.

— Не завернул. Я согласовал технический раздел. Не подписал общую форму.

— И на следующий проект тоже не подпишешь.

— Не подпишу.

Ландышев откинулся, помолчал. Он был ровесник Балышеву, может, на год старше; когда-то они вместе работали на ТЭЦ в Чапаевске, потом разошлись — Ландышев пошёл по линии управления, Балышев остался на технике. У них был длинный, хороший служебный язык — без подколов, без панибратства, но и без формальностей.

— Игорь, — сказал Ландышев, — слушай. Я не буду тебя уговаривать. Я сам этот стандарт не люблю. Но я тебе скажу прямо: его придумали не дураки.

— Я знаю, что не дураки.

— И знаешь, что они выгрузили в логику. Ты подписываешь — система получает твой профиль ошибок. Не подписываешь — твой профиль остаётся пустой. Пустой профиль в системе — это значит, что любые тревоги по твоим решениям идут младшему рецензенту, у которого нет права тебя отменить.

— И?

— И что?

— И пусть идут младшему. У нас на узле двадцать лет всё работает.

Ландышев чуть подался вперёд.

— Игорь, ты понимаешь, что они не будут под тебя лично переделывать систему?

— Я и не прошу.

— Значит, тебя выводят из подписантов крупных проектов.

— Меня?

— Тебя. Решение Минэнерго от двенадцатого числа. Вот.

Ландышев развернул ноутбук. На экране — внутренний приказ, четыре абзаца, печать, подпись Ремезовой. «В связи с уклонением от исполнения требований ОСТ 56-37-2042 в части подачи индивидуальных сценариев вероятной ошибки, главного инженера УП-3 Балышева И. А. вывести из числа подписантов проектной документации по объектам класса А и Б до устранения замечаний». Дата вступления — с первого марта.

Балышев читал медленно. Потом закрыл крышку.

— Алексей Сергеич, — сказал он.

— Да.

— Это смешно.

— Это не смешно. Это законно.

— Я главинж.

— Да. И на оперативной работе ты остаёшься. На текущих режимах. На авариях. На технических совещаниях. На эксплуатации. Тебя не снимают. Тебя выводят из подписи проектов.

— Это половина моей работы.

— Это треть твоей работы. И, по-моему, она тебе не нравилась последние пять лет.

Балышев посмотрел на Ландышева. Ландышев смотрел в ответ, без укора.

— Алексей.

— Что.

— Ты согласовал?

— Я не согласовывал. Я был поставлен в известность. Ты на моей стороне или нет — другой вопрос. Я не лезу.

— Не лезешь.

— Не лезу.

Балышев встал.

— Хорошо.

— Игорь, сядь.

— Сел.

— Игорь, ну подпиши. Один раз. Любую формальную ИСВО. «Возможна ошибка вследствие усталости» — да хоть так. Я сам тебе её напишу. Они снимут приказ.

— Алексей, нет.

Ландышев опустил голову. Потёр переносицу.

— Ну, — сказал он, — как знаешь. Тогда давай так. Ты с первого числа работаешь по новому функционалу. Заявки на проекты — Тимуру. Подписи — мне. Оперативка — твоя. Согласен?

— Согласен.

— Ну и ладно.

Балышев вышел. В коридоре стоял Тимур — вид у него был такой, что Балышев понял: Тимур слышал. Не специально, нет, но слышал. Кабинет Ландышева стоял рядом с кабинетом Тимура, тонкая стенка.

— Игорь Адамович, — сказал Тимур.

— Тимур, — сказал Балышев и прошёл мимо.

В этот вечер он пришёл домой раньше обычного — в шесть. Лены не было, Соня была в школе на репетиции — у неё был хор, она пела вторым голосом. Балышев сел на кухне, без света, открыл бутылку, не открыл — закрыл. Сидел. Смотрел в окно. Над ТЭЦ-9 шёл снег.

Он не думал, что подпись — это так много. Он думал, что подпись — это так мало, что её можно отнять, и он этого не заметит. Оказалось — заметил.

К шести пятнадцати ему позвонили. Незнакомый номер, городской. Балышев взял.

— Игорь Адамович?

— Да.

— Степан Лаврентьевич Вовин. Я бывший главный инженер «Энергосетей-Волга». На пенсии с тридцать восьмого. Хочу с вами поговорить.

— По какому поводу?

— По поводу тридцать седьмого. Я один из тех, кто его писал.

Балышев помолчал.

— Откуда у вас мой телефон?

— От Ландышева. Я ему звонил по другому делу, разговор зашёл — он мне ваш дал. Если не хотите — кладите трубку. Не обижусь.

— Где встретимся.

— Я в Самаре. Кафе «Кофеин» на Куйбышева. Завтра, в одиннадцать. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Спасибо.

Вовин повесил трубку. Балышев сидел ещё минут десять. Потом всё-таки открыл бутылку, налил, выпил, не закусывая.

Шёл снег.

IV. Смежники

В Самару Балышев поехал на машине, по М-5. До города было сто десять километров; в этот день шёл слабый ветер, дорогу почистили средне, но не плохо. Балышев ехал в среднем ряду, не торопился, слушал не радио, не лекции — тишину. У него была старая «Гранта», шестнадцатого года, без цифровой панели, с механическим спидометром, с кнопкой обогрева, которую он сам когда-то перепаял. В машине пахло как пахнет в любой машине у инженера старшего поколения — пылью, бензином, чуть-чуть техническим маслом.

В одиннадцать он сидел в «Кофеине» за столом у окна. Народу было мало. Вовин пришёл точно — в одиннадцать, не на минуту раньше. Высокий, худой, лет за семьдесят, в тёмно-сером пальто, серой кепке, серых ботинках. У него были длинные пальцы, как у пианиста, и на одном из них — обручальное кольцо, тонкое, золотое, надетое на средний — палец, на котором обычно носят, у Вовина уже не сгибался.

— Балышев?

— Да. Здравствуйте.

— Здравствуйте. Кофе будете?

— Чай.

— Это правильно.

Вовин заказал — себе кофе, Балышеву чай, обоим по куску шарлотки. Балышев не стал отказываться. Они сидели, ждали. Вовин достал из кармана потёртую папку — из тех, что в советских ОКБ называли «дело». В папке был ксерокс какого-то документа, с пометками карандашом.

— Игорь Адамович, — сказал Вовин, — я вас попросил прийти не для того, чтобы вас уговаривать.

— Я понял.

— Я попросил вас прийти, чтобы рассказать одну историю. После этого вы решите сами.

— Хорошо.

Вовин поправил очки, посмотрел в папку, не открывая её.

— В двадцать восьмом году в Кирэевске — это под Тулой — порвалась линия по химическому реагенту. Конкретно — раствор едкий, температура девяносто, давление шестнадцать атмосфер. Утечка пошла на пешеходную дорожку, которая была отделена техническим коридором. По нормам, работ в коридоре в этот момент быть не должно. По факту — два слесаря-ремонтника шли в коридор по своим делам, не по наряду. Один погиб на месте, другой через двенадцать дней.

— Я про эту аварию слышал.

— Все слышали. Так вот. Расследование выявило, что главный инженер участка, Полупарнев его звали, за восемь месяцев до аварии написал служебную записку в адрес главка, в которой прямым текстом указал: «считаю, что в случае прорыва линии в районе технического коридора возможно поражение людей, находящихся в коридоре без наряда». Записка была. Записку получили. На ней есть штамп «принято к сведению». Принято к сведению.

— И ничего не сделали.

— Ничего. Полупарнев потом в следственных материалах объяснил: «я полагал, что моя записка снимет с меня ответственность». Он искренне так думал. Он считал, что назвать риск — это уже его закрыть. Это его субъективная этика была.

Балышев пил чай.

— Дальше? — спросил он.

— Дальше — после Кирэевска образовали межведомственную группу, и нас двенадцать человек, инженеров с разных отраслей, попросили подумать. Не написать стандарт — подумать. Мы думали два года. Я был от энергетики.

— И что вы напридумали.

Вовин чуть улыбнулся.

— Сначала ничего. Сначала мы пытались сделать стандарт «обязательного обозначения рисков». Не пошёл. Потому что обозначение рисков — это шум. Двести инженеров пишут по тысяче рисков на проект, в системе четыреста тысяч пунктов, никто никого не читает. Потом мы сделали «карту собственной слабости» — вот это в институте у Тимура вашего, видимо, и было. Это уже ближе. Но и это не сработало, потому что собственную слабость инженеры пишут красиво. Никто не пишет: «я слаб в магнитных расчётах, дайте мне рецензента». Все пишут: «я склонен к чрезмерному перфекционизму».

Балышев фыркнул.

— Узнаваемо.

— Узнаваемо. Мы три года не могли ничего сделать. Потом нам в группу прислали девочку, тридцать лет, психолог из Бауманки, фамилия Шараева, она занималась тем, что называется «когнитивные тени». Она сказала: бесполезно описывать риск. Бесполезно описывать слабость. Полезно описывать конкретный сценарий ошибки, который ты считаешь типовым для своего класса задач. Типовой — не свой. Это важно. Не «я ошибусь так-то», а «инженер моего профиля при моей нагрузке в моей ситуации с наибольшей вероятностью ошибётся так-то».

— И в чём разница?

— Разница большая. Когда инженер описывает типовой сценарий — он не каeться. Он работает. Он строит модель ошибки своего класса. Это профессиональное действие, не моральное. И оно создаёт у системы тег.

— Ремезова про тег говорила.

— Правильно говорила. Тег — это адрес. Когда машинная модель — а у нас сейчас в распределённом надзоре сидит большая модель — натыкается на потенциальную ошибку в проекте, она её сравнивает с тегом инженера. Если совпадает — тревога высокого уровня, к старшему рецензенту. Если не совпадает — низкого, к младшему. Если тега нет вообще — тревога идёт по умолчанию, а умолчание у нас — младший рецензент.

— Почему младший?

— Потому что иначе старшие рецензенты захлёбываются. Это инженерное решение. Ресурс ограничен, надо распределять.

— То есть, — сказал Балышев медленно, — если у меня нет тега, мои потенциальные ошибки идут к младшему рецензенту, у которого нет права меня отменить.

— Да.

— И младший рецензент в большинстве случаев решит, что главинж лучше знает.

— Скорее всего.

Балышев помолчал. Он этого, в общем, не знал — не в такой формулировке. Ремезова говорила про «приоритетное рассмотрение», но он услышал «приоритет», а не «адресность».

— Степан Лаврентьевич, — сказал он. — Вы понимаете, как это звучит?

— Понимаю.

— Это звучит как: «подпиши признание, или мы тебя в нарядную не возьмём».

— Звучит так. По сути не так. По сути — это инженерный проект распределённого надзора, и тег — это его рабочий элемент. Но публично нам не дали правильно его подать. Минэнерго взяло слово «этический» — это не моё, это министерское слово, — и теперь все думают, что мы их заставляем каяться.

— А что вы думали, когда министерское слово появилось.

— Я думал, что это плохое слово.

— И?

— И я не смог его убрать. Это не было в моей власти.

Вовин помолчал. Снял очки, протёр платком.

— Игорь Адамович, я не хочу вас уговаривать. Я хочу, чтобы вы понимали, что это не пустая бумажка. Это технический протокол, который маскируется под этику. И он работает, если в нём участвуют все. Но если в нём один не участвует — он работает и для остальных, кроме одного. И вокруг этого одного образуется тёмное пятно. Просто тёмное пятно, в котором приоритетные тревоги становятся непроиритетными, потому что не с чем сравнивать.

Балышев допил чай. Смотрел в окно. Снег на Куйбышева был синий, потому что было пасмурно и мокро.

— И вы хотите, чтобы я подписал.

— Я хочу, чтобы вы знали, как это устроено. А подписать или нет — это ваш выбор, Игорь Адамович. Я вам в этом не советчик.

— Вы сами бы подписали?

Вовин надел очки.

— Я подписал, когда вышел стандарт. Я был тогда ещё на работе, последние полгода. Подписал три раза — на три проекта, которые в тот момент шёл. Я писал в ИСВО про то, что инженер моего класса в его последние полгода работы склонен к ускорению согласований. Это была моя честная типовая ошибка. Меня старший рецензент после этого один раз остановил — подсказал место, где я хотел подмахнуть. Я был ему за это благодарен. Это было два года назад. Год назад я лёг в больницу, и кардиолог мне сказал: «Степан Лаврентьевич, у вас сердце как у спортсмена, идите ешьте манты». Сейчас я хожу пешком, делаю на своей даче помидоры и иногда звоню вашему Ландышеву, потому что мне скучно.

Балышев улыбнулся — впервые за два дня.

— Спасибо, — сказал он. — Я подумаю.

— Подумайте.

— А скажите.

— Да.

— Если этот ваш тег — рабочий элемент. Почему бы его не сделать молчаливым? Я не подписываю ничего, но система видит мой профиль решений и сама делает тег. Зачем мне эта подпись?

Вовин кивнул, как будто ждал этого вопроса.

— Молчаливый тег уже есть. Он работает с первого дня. Но он один не закрывает контур. Шараева это объясняла так. Когда вы пишете ИСВО — вы добровольно входите в петлю обратной связи. Когда вы только наблюдаемы — вы остаётесь объектом. И в инженерной работе разница огромная. Объект ошибается случайно. Субъект, включённый в петлю, ошибается реже. Это исследованный эффект. Не моральный — статистический.

— Хоторнский эффект.

— Похоже. Но не он. Хоторнский эффект — про наблюдение. Этот — про самонаблюдение, обращённое внутрь системы. Шараева называла его «эффект адреса».

— Эффект адреса.

— Ну да. Когда вы в системе с обратным адресом — вы по-другому работаете. Не лучше или хуже — по-другому. Точнее.

Балышев расплатился — Вовин не дал заплатить за себя, отвёл руку, — и они вышли на улицу. Стояли на тротуаре. Куйбышева была мокрой, машины шли с шипением.

— Игорь Адамович, — сказал Вовин. — Последнее.

— Слушаю.

— Я не тот человек, который вам скажет, что подписать или нет — это вопрос мужества. Это не вопрос мужества. Это вопрос аккуратности. Будьте, пожалуйста, аккуратны.

— До свидания, Степан Лаврентьевич.

— До свидания, Игорь Адамович.

Балышев сел в машину. Постоял минуту, не заводя. Потом завёл, выехал на М-5 и поехал назад, в Тольятти. По пути снег пошёл сильнее, и к Жигулёвским горам видимость упала до ста метров. Он сбавил, шёл шестьдесят. В голове было пусто — не то чтобы пусто-пусто, а как бывает пусто после плотного разговора, когда мысли ещё не вернулись.

Он приехал на УП-3 к четырём. Зашёл к себе в кабинет, открыл ноутбук, открыл систему, открыл форму ИСВО. Долго смотрел на пустые поля. Потом закрыл крышку, не заполняя.

Аккуратно — это не значит подписать.

V. Год

Год прошёл, как проходят все годы у людей, у которых ничего сильно не меняется, кроме общего фона. С первого марта Балышев действительно перестал быть подписантом крупных проектов; на УП-3 это, как ни странно, никто кроме нескольких человек не заметил. На Сызрань-узле проект расширения защит подписал Ландышев, на Тольятти-Северной — снова Ландышев, на Самаре-Левобережной — Тимур, поскольку он к тому времени стал заместителем Ландышева по проектной части. Тимур ИСВО заполнял быстро, с той лёгкостью, с какой заполняют налоговую декларацию люди, не имеющие капитала. Балышев один раз спросил, что Тимур пишет.